Часть 19

Последние несколько дней Кэролайн держалась исключительно на упрямстве. Она приезжала в штаб раньше остальных, уходила позже, разбирала отчёты, проверяла маршруты, выполняла поручения Кая Паркера и заставляла себя не думать о том, о чём думала постоянно. Внешне всё выглядело почти безупречно: собранная, спокойная, внимательная, способная за несколько минут найти несостыковку там, где другие проходили мимо. Но внутри у неё всё было совершенно иначе. Внутри было тяжело, неспокойно и больно так, будто кто-то медленно, почти аккуратно, вытаскивал из неё все силы. Самое ужасное заключалось в том, что Клаус не сделал ничего очевидно жестокого. Он не повысил на неё голос, не унизил, не сказал при всех ничего резкого, не стал открыто избегать. Наоборот, он был предельно корректен. Слишком корректен. Разговаривал с ней только по работе, называл по фамилии, не задерживался рядом дольше необходимого и вёл себя так, будто между ними не было того утра, той машины возле её дома, её собственного приглашения подняться и того поцелуя, который она теперь не могла выкинуть из головы, как бы сильно ни пыталась. Кэролайн ненавидела себя за то, что продолжала вспоминать всё в деталях. Как между ними повисла тишина, но не неловкая, а странно тёплая, почти опасная, словно оба уже понимали, что ещё одно слово и всё изменится окончательно. Она сама пригласила его подняться. Сама открыла дверь квартиры. Сама позволила этому вечеру стать чем-то большим, чем просто случайная поездка домой. И когда он поцеловал её, это не было похоже на ошибку. В тот момент ничто не казалось ошибкой. Ни его руки, ни его дыхание, ни то, как она сама потянулась ближе, будто все месяцы раздражения, споров, взаимных уколов и напряжения наконец нашли единственный возможный выход. Но потом всё изменилось. Потому что после поцелуя Клаус отступил не только физически. Он словно закрыл перед ней дверь, которую сам же приоткрыл, и сделал это так спокойно, что Кэролайн до сих пор не могла понять, где именно у неё внутри стало больнее всего. В пятницу вечером она приехала к Кэтрин без предупреждения. Просто оказалась возле её двери, с сумкой на плече, усталым лицом и таким ощущением в груди, будто ещё немного и она окончательно рассыплется. Кэтрин открыла почти сразу, окинула её одним внимательным взглядом и не стала задавать лишних вопросов. Именно за это Кэролайн любила её больше всего. Кэтрин могла быть язвительной, резкой, невыносимо прямолинейной, но она всегда знала, когда нужно не давить, а просто впустить, поставить чайник, заказать еду и включить на фоне какой-нибудь фильм, который никто из них всё равно смотреть не будет. Почти час они сидели в гостиной, делая вид, что всё нормально. На журнальном столике стояли коробки с едой, две кружки с чаем и открытая пачка салфеток, которую Кэтрин поставила туда будто случайно, хотя Кэролайн прекрасно знала: случайностей у неё почти не бывало. За окном медленно темнело, город жил своей обычной вечерней жизнью, а Кэролайн сидела на диване, поджав под себя ноги, и почти не притрагивалась к еде. Она пыталась говорить о работе, о расследовании, о том, что Паркер снова завалил её задачами, но все слова звучали плоско и неубедительно даже для неё самой. Кэтрин сначала терпела. Потом терпела ещё немного. А потом поставила кружку на стол и посмотрела на неё тем самым взглядом, после которого скрывать что-либо становилось бесполезно. — Всё, Форбс, моё терпение закончилось, — сказала она спокойно, но в её голосе уже слышалась та опасная нотка, которая всегда появлялась перед серьёзным разговором. — Я почти час делаю вид, что не замечаю, как ты сидишь здесь с лицом человека, который либо кого-то убил, либо хочет, чтобы кто-то убил его. Ты не ешь, не смотришь фильм, не смеёшься над моими шутками, что особенно оскорбительно, и уже минут двадцать ковыряешь лапшу так, будто она лично виновата во всех твоих проблемах. Поэтому сейчас ты рассказываешь мне, что произошло, или я начну догадываться сама, а ты знаешь, что мои версии обычно гораздо хуже реальности. Кэролайн попыталась улыбнуться, но улыбка вышла слабой и какой-то сломанной. Она посмотрела на подругу и вдруг поняла, что больше не хочет держаться. Не может. Все эти дни она пыталась быть разумной, взрослой, профессиональной. Пыталась убедить себя, что один поцелуй ничего не значит, что у неё нет права разваливаться из-за мужчины, что впереди операция, Сайлас, штаб, работа. Но сейчас, в квартире Кэтрин, где пахло чаем, едой и чем-то домашним, все эти аргументы рассыпались слишком быстро. — Он подвёз меня домой, — тихо сказала она. Кэтрин не сразу отреагировала, но её взгляд стал внимательнее. — Кто именно подвёз тебя домой? Хотя, судя по твоему лицу, я уже понимаю, что ответ мне не понравится. Кэролайн опустила глаза на кружку, которую держала обеими руками, хотя чай в ней уже давно остыл. — Клаус. После того дня, когда всё было… сложно. Он довёз меня до дома. Я уснула по дороге, он не стал меня будить и ждал пока я проснусь. Потом я пригласила его подняться. Кэтрин медленно выпрямилась на диване. Её лицо изменилось так быстро, что Кэролайн почти захотелось остановиться, но было уже поздно. — Подожди, — произнесла Кэтрин очень медленно. — Ты пригласила Никлауса Майклсона к себе домой? Кэролайн закрыла глаза и устало выдохнула. — Да. — И ты говоришь мне об этом только сейчас? — Кэтрин… — Нет, нет, нет, даже не пытайся меня сейчас успокаивать. Продолжай. Что было дальше? Кэролайн несколько секунд молчала. Слова застряли где-то в горле, потому что, как бы часто она ни вспоминала тот вечер, произнести это вслух оказалось почти невыносимо. Будто, сказав это Кэтрин, она окончательно признает, что всё действительно произошло, что она ничего не придумала, что это не было плодом усталости, адреналина или её собственной глупой надежды. — Мы поцеловались, — наконец сказала она почти шёпотом. В комнате повисла тишина. Кэтрин смотрела на неё так, словно её мозг несколько секунд отказывался обрабатывать услышанное. Потом она очень медленно поставила кружку на стол, слишком аккуратно, с пугающим самообладанием, которое у неё всегда предшествовало взрыву. — Вы что сделали? Кэролайн болезненно поморщилась. — Мы поцеловались. — Никлаус Майклсон тебя поцеловал? — Да. — А ты молчала об этом несколько дней? Кэролайн провела ладонью по лицу. — У меня были другие проблемы. — Другие проблемы? — Кэтрин резко вскинула брови. — Форбс, это не просто проблема, это информация государственной важности. Ты должна была позвонить мне в ту же секунду, как за ним закрылась дверь. Нет, лучше раньше. Во время. Хотя нет, ладно, во время было бы странно, но сразу после, ты была обязана позвонить. Несмотря на всё, Кэролайн невольно рассмеялась. Слабо, сквозь усталость, но всё же рассмеялась, потому что Кэтрин оставалась Кэтрин даже в моменты, когда весь мир внутри неё разваливался. Однако смех быстро исчез, потому что дальше была та часть истории, ради которой она на самом деле приехала. Кэтрин это почувствовала. Её выражение лица стало серьёзнее. — Что было потом? Кэролайн опустила взгляд. — Потом он сказал, что мне не стоит воспринимать всё это всерьёз. Кэтрин замерла. — Что? Кэролайн сглотнула, чувствуя, как внутри снова поднимается та самая боль, липкая и тяжёлая, с которой она ходила последние дни. — Он сказал, что всё это было ошибкой. На этот раз тишина была другой. Не удивлённой, не растерянной, а опасной. Кэтрин сидела неподвижно, но Кэролайн слишком хорошо знала её, чтобы не понять: подруга сейчас злится. Не просто раздражается, не просто возмущается, а по-настоящему закипает. — Он сказал, что это было ошибкой? — переспросила Кэтрин слишком спокойно. Кэролайн кивнула, не поднимая глаз. — Да. Кэтрин медленно поднялась с дивана. — Нет. Нет, подожди. Я сейчас правда пытаюсь понять, насколько этот мужчина охренел. Кэролайн устало выдохнула. — Кэтрин… — Нет, не “Кэтрин”. Сейчас не будет “Кэтрин”. Сейчас будет “Никлаус Майклсон, ты совсем страх потерял?” — Она начала ходить по комнате, размахивая руками так, будто Клаус действительно стоял перед ней и она уже выбирала, с какой именно фразы начнёт его уничтожать. — То есть этот мужчина привёз тебя домой, поднялся к тебе, поцеловал тебя, а потом выдал: “не воспринимай всерьёз, это ошибка”? Он что, вообще бессмертный? Хотя, судя по наглости, явно считает себя таким. Кэролайн всхлипнула и одновременно фыркнула, потому что в исполнении Кэтрин всё звучало настолько возмутительно и абсурдно, что становилось почти смешно. Почти. Но боль всё равно никуда не делась. — Я думаю он испугался того, что мы коллеги и из-за этого так сказал. Он не хотел делать мне больно. Кэтрин резко остановилась и повернулась к ней. — Форбс, если ты сейчас ещё раз попробуешь его оправдать, я начну кричать. — Я не оправдываю. — Оправдываешь. Ты сидишь здесь с красными глазами, с разбитым лицом, едва держишься, но всё равно первым делом пытаешься объяснить, что он, бедный, не хотел. Да мне всё равно, что он хотел. Взрослый мужчина должен понимать, что слова имеют последствия. Особенно когда он целует женщину, а потом говорит ей, что это ошибка. Эти слова попали прямо туда, где болело сильнее всего. Кэролайн сжала пальцы на кружке и почувствовала, как слёзы снова подступают к глазам. — Я знаю, — прошептала она. — Просто… я не могу перестать думать, что, может быть, действительно сама всё неправильно поняла. Может быть, я слишком много вложила в этот поцелуй. Может быть, для него это правда было минутной слабостью, а я как дура решила, что это что-то значит. Кэтрин вернулась к дивану и села рядом, уже без театральной злости, но с той твёрдостью, от которой у Кэролайн защемило в груди. — Посмотри на меня. Кэролайн не сразу подняла глаза. — Посмотри на меня, Кэролайн. Она подчинилась. — Ты не придумала этот поцелуй. Ты не заставляла его подниматься к тебе домой. Ты не заставляла его целовать тебя. И ты точно не обязана теперь делать вид, что тебе не больно, только потому что Никлаус Майклсон решил спрятаться за фразой “это ошибка”. Кэролайн зажмурилась, но слёзы всё равно сорвались. Она ненавидела плакать. Ненавидела особенно сейчас, когда так хотела быть сильной, злой, холодной, кем угодно, только не женщиной, которой только что разбили что-то очень хрупкое внутри. Но рядом была Кэтрин, и с ней можно было не держать лицо. Можно было наконец признать, что больно. Очень больно. — Я начала ему верить, — сказала она, и голос дрогнул так сильно, что последние слова почти растворились в воздухе. — Вот что хуже всего. Не сам поцелуй, не" то, что он отступил. А то, что я ему поверила. Поверила, что это не только у меня. Поверила, что между нами действительно что-то есть. А потом он сказал, что это ошибка, и я будто снова стала той самой девочкой, которая сама себе всё придумала. Кэтрин молча обняла её. Не стала сразу шутить, не стала перебивать, не стала торопить. Просто обняла крепко, по-настоящему, как могла обнимать только лучшая подруга, которая знала, когда нужно быть громкой, а когда нужно просто удержать человека, пока он разваливается на части. Кэролайн плакала недолго, но вымоталась так, будто эти слёзы забрали последние силы. Когда она наконец немного успокоилась, Кэтрин протянула ей салфетки и, подождав ещё несколько секунд, снова заговорила. На этот раз тише, но каждое слово звучало гораздо серьёзнее. — Слушай меня внимательно. Если он испугался, это его проблема. Если он не умеет разбираться со своими чувствами, это тоже его проблема. Если ему проще назвать поцелуй ошибкой, чем признать, что он сам перешёл черту, угадай что? Это снова его проблема. Но ты почему-то сидишь здесь и несёшь это как свою вину. Кэролайн вытерла щёки и устало покачала головой. — Я не хочу превращать это в драму. — А это уже драма, дорогая. Просто не ты её устроила. Кэтрин откинулась на спинку дивана, но взгляд её оставался острым. — И знаешь, что меня бесит больше всего? Мужчины вроде Майклсона очень любят вести себя так, будто они благородные герои. Они сами решают, что для всех лучше. Сами целуют, сами отступают, сами называют всё ошибкой, сами делают вид, что спасают тебя от сложностей. А по факту просто оставляют женщину сидеть среди обломков и думать, что она сделала не так. Кэролайн молчала. И с каждым словом Кэтрин внутри неё что-то медленно менялось. Сначала боль была такой большой, что занимала всё пространство. Потом рядом с ней появилась злость. Слабая, неуверенная, но настоящая. Злость не на себя. Не на то, что она позволила этому случиться. А на Клауса и на его слова. На то, что он поцеловал её так, словно всё имело значение, а потом решил, что имеет право сказать ей не воспринимать это всерьёз. — Я не хочу его ненавидеть, — тихо сказала она. — А я и не говорю ненавидеть. Я говорю перестать оправдывать. Кэтрин взяла её за руку. — Ты можешь быть расстроенной. Можешь быть злой. Можешь скучать по нему, даже если он идиот. Всё это нормально. Но ты не можешь позволить ему забрать у тебя уверенность в себе. Вот это уже я запрещаю. Кэролайн посмотрела на неё и впервые за весь вечер почувствовала, как внутри появляется что-то похожее на опору. Не счастье и облегчение, до них было ещё далеко. Но хотя бы понимание, что она не обязана ждать, пока Клаус решит, что с ней делать. Не обязана ходить по штабу тише, осторожнее, мягче, чтобы не задеть его внутренние противоречия. Не обязана делать вид, что его слова не ранили, если они ранили. Кэтрин вдруг улыбнулась той самой улыбкой, от которой обычно у людей начинались проблемы. — Так что завтра ты придёшь в штаб, выпрямишь спину, включишь свою самую красивую улыбку и будешь делать свою работу так, будто Никлаус Майклсон просто очередной мужчина, который слишком поздно понял, с кем связался. Кэролайн тихо рассмеялась, всё ещё с мокрыми глазами. — Это ужасный совет. — Это великолепный совет. — Ты хочешь, чтобы я начала войну? — Нет, подруга. Я хочу, чтобы ты наконец перестала проигрывать битву, которую сама себе даже не объявляла. Кэролайн посмотрела в окно, за которым город уже окончательно погрузился в вечерний свет, и вдруг поняла, что больше не хочет ждать. Не хочет ловить его взгляды, искать подтекст в его молчании, оправдывать каждую холодную фразу и каждый шаг назад. Если Клаус решил назвать их поцелуй ошибкой, пусть живёт с этим решением. Но она больше не собиралась уменьшать себя до размера его страха. На следующее утро в штаб должна была прийти уже другая Кэролайн Форбс. Не сломанная. Не обиженная девочка, которая ждёт объяснений. А женщина, которая слишком долго позволяла чужим сомнениям ранить себя. И теперь собиралась напомнить Никлаусу Майклсону, что у неё тоже есть голос. И, как очень скоро выяснится, довольно острый.