1

Джестер проснулся от того, что в лицо ему прилетела подушка. Та, что лежала на его половине кровати — пропахшая потом и кошачьей шерстью, потому что Киттизавр имел привычку дрыхнуть на ней. — Ты храпишь, как трактор, — бесстрастно сообщила Набналина. Она сидела на краю кровати, уже полностью одетая в тёмно-зелёное платье с чёрными кружевами. Два пучка на голове были стянуты туго, зелёный бант сидел идеально, как всегда. Её чёрные глаза не выражали ничего, кроме лёгкого раздражения. Джестер приоткрыл один глаз — фиолетово-зелёная чёлка упала на лицо, и он эффектно сдул её в сторону, не двигаясь с места. — Я не храплю, детка. Это Киттизавр включил режим вибрации. Кстати, ты вчера говорила, что убьёшь меня во сне. Не убила. Значит, любишь. — Ненавижу. — Ого, так страстно с утра, — он потянулся и широко зевнул, демонстрируя отсутствие каких-либо сожалений. — Значит, завтрак не предлагаешь? Опять свои фокусы с исчезающим кофе? Набналина медленно повернулась к нему. В её руке появился нож — маленький, кухонный, но она держала его с привычной лёгкостью человека, который знает, как им пользоваться. — Если ты ещё раз добавишь в мой чай тот чертов сироп с жвачным вкусом, я с тобой разведусь. — Мы не женаты, — ухмыльнулся Джестер. — Ничего страшного, исправим. Киттизавр спрыгнул с кровати и потёрся о ноги Набналины. Она на секунду ослабила хватку — погладила кота кончиками пальцев, строго, без лишней нежности. Джестер за этим наблюдал с кривой улыбкой. Он знал: если кто и получал от неё хоть какую-то ласку без подвоха, так это кошка. — Ты сегодня на встречу с тем лохом? — спросил он, наконец выбираясь из-под одеяла. Набналина поджала губы. — С каким именно? У меня их много. — С тем, который перевёл тебе вчера двадцать штук за обещание… Как там было? «Светлое будущее во тьме совместной души»? Цитата из его сообщения, запомнил наизусть, потому что меня чуть не вырвало. Её лицо не дрогнуло. — Он сам предложил. Я ничего не обещала. — Ты самка богомола, — спокойно сказал Джестер, натягивая штаны цвета зелёного яда. — Я это говорю с любовью. — А я говорю с ненавистью: ты придурок. — Сладкая, как всегда. Они позавтракали в напряжённом молчании, если завтраком можно назвать чёрный кофе и вчерашнюю пиццу с ананасами, которую Набналина ненавидела так же сильно, как самого Джестера, поэтому он ел её демонстративно медленно, смакуя каждый кусок. — Ненавижу тебя, — сказала она, глядя в кружку. — Ты вчера это же говорила, когда я трахал тебя на кухонном столе, — парировал он, не поднимая глаз. — А потом просила ещё. Набналина встала так резко, что стул чуть не упал. Её глаза сузились, и в них действительно было что-то опасное — не игра, не спектакль. Джестер это знал. И именно это ему нравилось. — Попробуй ещё раз сказать это при Киттизавре, — процедила она. — Киттизавр всё знает. Киттизавр всё видел. Киттизавр — наше единственное счастливое дитя. Она метнула в него чайной ложкой. Он поймал. — Лучший вратарь в этом квартале, — объявил он, кланяясь. Конфликт дня первый был исчерпан. До вечера. Вечером, когда Набналина вернулась со своей «встречи», Джестер уже был на взводе. Не потому что ревновал — он не ревновал в обычном смысле. Он просто ненавидел, когда кто-то получал от неё ту версию Набналины, которую она показывала миру: тихую, добрую, несчастную девочку с бантиком. — Ну как там твой рыбёшка? — спросил он, когда она вошла. — Много слёз? — Достаточно. Он купил мне букет — тюльпаны, представляешь? Весна, любовь, всё такое. — Тюльпаны? — Джестер скривился. — Какая пошлость. Я бы подарил тебе кактус. Колючки. Подходит тебе больше. — Ты не дарил мне цветов ни разу. — Потому что ты их не заслуживаешь. — А ты не заслуживаешь того, чтобы я не зарезала тебя во сне, но я всё ещё терплю. На этом словесная дуэль перешла в молчаливую войну на диване: они сидели в противоположных концах, Киттизавр между ними, как демаркационная линия. Джестер листал телефон с мемами, Набналина читала книгу в чёрной обложке, название которой он даже не пытался запомнить. — Знаешь, — сказал он вдруг, — твой сегодняшний козёл говорил мне что-то в личку. «Я заставлю её забыть тебя», «ты ей не нужен». Жалкое зрелище. Набналина чуть приподняла бровь. — И что ты ответил? — Скинул ему фотку Киттизавра с подписью «твой конкурент». Она фыркнула. Едва заметно. Но Джестер услышал и мысленно засчитал себе очко. — Ты идиот. — Ты повторяешься и я твой идиот, хочу заметить. — Это не комплимент. — А я и не ждал комплиментов. Твоя любовь — когда ты не убиваешь меня три дня подряд. Сегодня второй день. Так что, считай, я в шоколаде. — Даже не надейся. Ночью ссора вспыхнула снова, потому что Джестер положил мокрое полотенце на её подушку, а Набналина в ответ спрятала его зарядку. Они орали друг на друга так, что Киттизавр ушёл на кухню в знак протеста. — Ты эгоистичный клоун, который не умеет ничего, кроме как людей бесить! — А ты — паучиха, которая плетёт сети на доверчивых идиотов, потому что сама не способна ни на одно честное чувство! — Зато я хотя бы не крашу одну половину волос, чтобы казаться интересным! — Зато я хотя бы не ношу бантик как первоклашка, когда мне двадцать пять! Они стояли друг напротив друга в спальне, дыхание сбито, глаза горят. Набналина замахнулась — но не ударила. Схватила его за ворот фиолетовой футболки и притянула к себе резко, грубо, так, как это умеют только двое, которые ненавидят друг друга с такой же силой, с какой не могут отпустить. Поцелуй вышел злым, почти болезненным. Джестер вцепился в её чёрные волосы, вытаскивая шпильки и бант, рассыпая всё это по полу. Набналина укусила его за нижнюю губу — до крови. Он зашипел, но не отпустил. — Ненавижу, — прошептала она в его рот. — Ещё, — сказал он. Так заканчивались все их ссоры. И так начиналось всё снова. Самое страшное случилось через три дня. Джестер был дома один. Киттизавр спал на кресле, свернувшись клубком с явным намерением пережить ещё одну семейную сцену с минимальными потерями. Джестер как раз играл в какую-то игру на Xbox, когда входная дверь содрогнулась от удара. Первый удар он пропустил мимо ушей — мало ли, сосед снова бухой. Второй — заставил застыть. Третий — выбил замок. В коридор влетел мужчина. Лет под сорок, в помятой рубашке, с красными глазами и трясущимися руками. Он был неопасён в своей истерике — Джестер сразу это понял. Мужчины, которые теряют контроль, становятся предсказуемыми, как отбойный молоток. — Где она?! — заорал тот. — Где Набналина?! Джестер медленно поставил банку с энергетиком на пол. С лица его исчезла привычная улыбка. Он не шутил. Впервые за долгое время — совершенно не шутил. — А ты кто такой? — спросил он тихо, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Я тот, кто её любит! — мужчина шагнул вперёд, размахивая какими-то распечатками. — Я отдал ей всё! Все сбережения! А она пропала! Сказала, что мы не подходим друг другу! Что я слишком… слишком… — Навязчивый? Жалкий? Похож на мокрую курицу? — Джестер склонил голову набок. — Угадать из трёх? Мужчина всхлипнул, и в этот момент в его глазах промелькнуло что-то опасное — обида, переходящая в ярость. Он сделал шаг к Джестеру, сжав кулаки. — Ты… ты тот самый придурок, с которым она живёт? Она говорила, что ты никто! Что ты просто шут, который мешает ей! — О, она сказала «просто шут»? — Джестер улыбнулся. Но той улыбкой, от которой Киттизавр на кресле открыл один глаз и напрягся. — А знаешь, что она говорит мне о таких, как ты? Что вы — расходный материал. И она абсолютно права. Мужчина бросился. То, что случилось дальше, было не дракой. Драка — это когда двое равных противников обмениваются ударами. Это было избиение. Джестер двигался быстро — слишком быстро для человека, который полдня провёл в пижаме. Он не использовал никаких приёмов, никакого боевого искусства. Он просто знал, куда ударить, чтобы было больно. И ударил. — Ты пришёл в мой дом, — сказал он, нанося короткий, резкий удар под дых. — Ты выбил мою дверь. — Ещё один удар, в челюсть, но без замаха, коротко и точно. — Ты посмел думать, что она твоя. Мужчина рухнул на пол, свернувшись от боли. Он скулил, как побитая собака. — Пожалуйста… Я люблю её… Я умоляю… Джестер наклонился, схватив его за ворот рубашки, и прошептал на ухо: — Она не способна любить. Ты понял? Ни тебя. Ни меня. Никого. И единственный человек, которому позволено страдать от этого факта — я. Потому что я хотя бы не лгу себе. А ты — жалкий, влюблённый идиот, который поверил бантику и чёрным глазам. Проваливай. И если я ещё раз тебя увижу — я не дам тебе уйти на своих ногах. Он вытолкал мужчину в коридор, закрыл сломанную дверь спинкой стула и встал, тяжело дыша. Киттизавр спрыгнул с кресла и подошёл к нему, мурлыча. — Что, кошачий динозаврик, — сказал Джестер, погладив кота дрожащей рукой. — Страшно было? Мне тоже. Когда Набналина вернулась, она увидела выбитую дверь, следы крови на полу и Джестера, сидящего на кухне с чашкой чая, будто ничего не случилось. В чае плавали фиолетовые сердца из зефира. — Ты убила моего зефира, — сказал он вместо приветствия. — Вчера сказала, что он отвратителен. Я выловил из мусорки! Она молчала. Смотрела на дверь, потом на его разбитые костяшки — на правой руке содрана кожа в трёх местах. — Он приходил? — спросила она спокойно. — Кто-то приходил. Хотел поговорить о тебе. Мы не поладили. — Довгань? Тот, из банка? У него дома на стенке моя фотография в рамке. — Не знаю его имени. Знаю, что он дышит через раз и обещал больше не появляться. Набналина поставила сумку на стол. Подошла к нему. С минуту просто смотрела сверху вниз, сложив руки на груди. Потом взяла его правую руку, рассмотрела сбитые костяшки. — Дебил, — сказала она тихо. — Твоя дверь, между прочим. Не дешёвая. — Та похуй на дверь, ты то сам как? — Ты не моя Набналина... Она села к нему на колени — резко, без нежности, так что он охнул. Обхватила его лицо руками, вглядываясь в чёрные глаза напротив. Поцеловала его в разбитую губу, прямо в ссадину, которую он сам себе поставил, когда бил того мужика. Джестер зашипел, но не отдёрнулся. — Ты не должен был, — сказала она. — Должен. Не потому что ты просила. А потому что это моё. Ты — моё дерьмо, моя проблема, моя ненависть и… — он замолчал, потому что не знал, как назвать то, что чувствовал. Набналина знала. Она тоже не называла. Позже, когда кровь перестала идти из губы, а костяшки были обработаны зелёнкой, они лежали в постели. Киттизавр примостился в ногах. Джестер обнимал Набналину сзади, она не сопротивлялась — редкий случай. — Знаешь, — прошептал он ей в затылок, — самка богомола откусывает голову самцу после спаривания. Ты до сих пор этого не сделала. — Терпение. У меня впереди ещё лет пятьдесят. — Пятьдесят лет ненависти? — Пятьдесят лет тебя. Какая разница. — Я, блядь, кажется люблю тебя, — прошептал он. — Я знаю, — ответила она. — Мерзко, правда? Он засмеялся — коротко, горько, тихо. И она не ударила его за это. Не в этот раз.