4

Ночь ворвалась в спальню через неплотно задёрнутые шторы — луна была почти полной, и её холодный свет ложился на пол серебристыми полосами, пересекаясь с тенями от подоконника и стоящего на нём фикуса, который Джестер забыл полить уже вторую неделю. Джестер спал. Или не спал. Это трудно было назвать сном — скорее медленным погружением в трясину, где каждый шаг утягивал глубже, а каждый вдох становился тяжелее. Он лежал на спине, раскинув руки в стороны, голова повёрнута к стене, и его дыхание было неровным — то слишком быстрым, то замирающим на несколько секунд, как у человека, который боится сделать следующий вздох. Набналина спала рядом, на своей половине кровати, свернувшись клубком, как и Киттизавр, который оккупировал подушку у её ног. Её чёрные волосы разметались по подушке, лицо было расслаблено — таким оно бывало только во сне, когда не нужно было никого обманывать, никого соблазнять, никого проверять на прочность. Бант лежал на тумбочке, зелёный, аккуратно сложенный. В комнате пахло сухой пылью, старым деревом и едва уловимым ароматом её шампуня — чем-то горьким и сладким одновременно, как полынь с мёдом. Сначала сон был хорошим. Джестер видел себя и Набналину на какой-то странной, нереальной кухне — с окнами в пол, выходящими на море. Солнце било в стекло, блики танцевали на белых стенах. Набналина была в лёгком светлом платье — она никогда не носила светлое, но во сне это казалось нормальным. Она смеялась — не насмешливо, не холодно, а по-настоящему, запрокинув голову, и её смех был похож на звон стеклянных колокольчиков. — Ты дурак, — говорила она, — но мой дурак. Он чувствовал тепло. Он чувствовал, что всё правильно. Киттизавр спал на подоконнике, свернувшись в пушистый шар, и даже он казался довольным. Потом картинка дрогнула. Как старая плёнка в кинотеатре — сначала едва заметное мерцание, потом резкий скачок, и всё пошло вкривь и вкось. Кухня исчезла. Море исчезло. Свет померк, и вместо него пришёл полумрак какой-то незнакомой квартиры — пустой, с голыми стенами, с запахом сырости и запустения. Джестер стоял посреди комнаты и смотрел, как Набналина собирает вещи. Не свои — его. Она вытаскивала из шкафа его фиолетовые футболки, зелёные штаны, его любимый свитер с вытянутыми рукавами, который он носил, когда болел. Она складывала всё это в большой чёрный пакет, не глядя, механически, как будто делала это уже сотню раз. — Что ты делаешь? — спросил он. Она не ответила. — Набналина. Я с тобой разговариваю. Она обернулась. Лицо у неё было то же самое — чёрные глаза, чёрные волосы, собранные в два пучка с зелёным бантом, — но в глазах не было ничего. Пустота. Такая полная и бездонная, что у него внутри всё оборвалось. — Ты мне больше не нужен, — сказала она. Голос был спокойным, без жестокости. Именно это спокойствие ранило больше всего. Не крик, не ссора, а просто констатация факта: «Ты мне больше не нужен». — Что? — Он попытался шагнуть к ней, но ноги не слушались. Будто приросли к полу. — Набналина, что за шутки? Это же шутка, да? Я люблю шутки. Это моё. Но сейчас не смешно. Она не улыбнулась. В комнату вошёл кто-то — Джестер не видел лица, только силуэт в дверях. Высокий, широкоплечий, одетый во всё чёрное. Мужчина. Незнакомец. Набналина подошла к нему, встала рядом, и незнакомец обнял её за плечи — так естественно, будто делал это всегда. Она прижалась к нему — Джестер никогда не видел, чтобы она так прижималась к кому-то. Даже к нему. — Мы уходим, — сказала она. — Деньги я забрала. Киттизавр тоже. Только тогда он заметил: у ног незнакомца сидел Киттизавр. И смотрел на Джестера чужими глазами — без узнавания, без тепла. Как на чужого. — Он мой кот! — крикнул Джестер. — Ты не можешь… — Могу, — перебила она. — Всё, что твоё — теперь моё. Ты сам отдал. Помнишь? Ты сказал, что я могу взять всё. Потому что любишь меня. — Я не это имел в виду! — А какая разница? — Она взяла незнакомца за руку. — Пока, Биттергиггл. Они вышли. Дверь закрылась. И в этой пустой, холодной квартире Джестер остался один. В том сне не было драки. Не было крови, не было криков, не было попыток вернуть. Была только тишина — глухая, давящая, которая заполняла всё пространство, как вода заполняет тонущий корабль. Он упал на колени посреди пустой комнаты, обвёл взглядом голые стены, пыльный пол, пустой шкаф с распахнутыми дверцами. Он был никем. Без неё. Без кота. Без дома. И самое страшное — он не мог даже злиться. Потому что внутри, глубоко-глубоко, он знал: она была права. Он не нужен. Он шут, клоун, пустое место. Все его шутки никому не нужны, все его пранки смешны только ему, и даже Набналина — та, кто выбрала его добровольно — в конце концов поняла, что ошиблась. В реальности Джестер застонал во сне. Негромко — так, что Киттизавр шевельнул ухом, но не проснулся. Его лицо исказилось, брови сдвинулись, губы сжались в тонкую линию. Он сжал простыню в кулаке так сильно, что побелели костяшки. Сон перемотался. Начался снова. Теперь он был ещё хуже. Теперь во сне Набналина не просто уходила. Она смеялась. Стояла в дверях, обернувшись на пороге, и смеялась — тем смехом, который он слышал только в самом начале, когда они только начали встречаться. Насмешливо, высокомерно. — Ты правда думал, что я тебя люблю? — спросила она. — Джестер. Шут. Клоун. Ты — развлечение. Игрушка. Когда игрушка надоедает, её выбрасывают. — Не надо, — услышал он свой голос. Он звучал тонко, жалко, по-детски. — Пожалуйста. — Ты умоляешь? — Она наклонила голову, разглядывая его, как букашку. — Жалко. Ты был забавнее, когда пытался шутить. Незнакомец — теперь он видел его лицо, но не мог запомнить черты, будто они расплывались каждый раз, когда он пытался сфокусироваться — подхватил Набналину под руку. — Пойдём, — сказал он. — Этот клоун нам больше не нужен. Киттизавр сидел у неё на руках. Джестер протянул руку к коту — и Киттизавр зашипел. Впервые в жизни зашипел на него. — Даже кот тебя не хочет, — сказала Набналина. — Видишь? Внутри Джестера что-то сломалось. Страх прошёл. Осталась только злость. Глубокая, первобытная, рычащая где-то в груди злость, которая поднималась из самого низа живота, из тех мест, где живут инстинкты и древние, давно забытые боги. Ему хотелось рвать. Метать. Крушить эту пустую квартиру, разбивать стены голыми руками, догнать её, схватить за плечи, встряхнуть и крикнуть в лицо: «Почему?!» Но он не мог. Ноги всё ещё не слушались. Он был прикован к полу, как собака на цепи, и мог только смотреть, как она уходит. Последнее, что он увидел перед тем, как проснуться — её спину. Чёрные волосы, зелёный бант. И дверь, закрывающуюся с тихим, почти ласковым щелчком. Джестер проснулся рывком. Так, будто его выдернули из воды за секунду до утопления. Глаза распахнулись, тело напряглось, лёгкие судорожно втянули воздух — и он закашлялся, потому что дышать было больно, будто внутри всё сжалось в тугой комок. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони были мокрыми от пота, простыня под ним — скомканной и влажной. В комнате было темно и тихо, только тикали часы на стене да где-то далеко — на улице — проехала машина. Он смотрел в потолок несколько секунд, пытаясь понять, где находится. Пустая квартира? Холодные стены? Запах сырости? Нет. Это их спальня. Вот шкаф — его фиолетовые рубашки висят на дверце. Вот тумбочка — на ней зелёный бант. Вот полка с книгами — её чёрные обложки и его комиксы вперемежку. Вот Киттизавр — спит на подушке, свернувшись калачиком, и его пушистый бок мерно поднимается и опускается. Значит, всё хорошо. Значит, это был сон. Он повернул голову влево. Набналина спала рядом. Она лежала на боку, лицом к нему, и в тусклом лунном свете он видел её лицо — спокойное, безмятежное, с чуть приоткрытыми губами. Чёрные волосы разметались по подушке, одна прядь упала на щёку. Она выглядела такой… обычной. Не загадочной, не опасной. Просто девушкой, которая спит. Джестер смотрел на неё, и внутри него боролись два чувства. Первое — облегчение. Такое огромное, что у него защипало в глазах. Он не плакал уже много лет — с тех пор, как в детстве разбил коленку на старом качелях, а отец сказал «мужчины не плачут». Но сейчас слёзы подступили к горлу, и он сглотнул их вместе с комком, который никак не хотел проходить. Второе — страх. Глупый, иррациональный страх, который шептал: «А вдруг это тоже сон? Вдруг ты сейчас моргнёшь — и снова окажешься в той пустой квартире, один, без неё?» Он протянул руку. Медленно, почти боясь, что пальцы пройдут сквозь неё, как сквозь дым. Подушечки пальцев коснулись её щеки. Тёплая. Мягкая. Живая. Набналина не проснулась — только чуть повернула голову, инстинктивно прижимаясь к его ладони, как кошка, которая ищет тепло. Это простое движение — такое бессознательное, такое её — разбило остатки сна в пух и прах. «Она здесь. Она не ушла. Она не забрала Киттизавра. Она не смеялась надо мной». Джестер убрал руку и сел на кровати, опустив ноги на пол. Голова кружилась — то ли от перепада давления, то ли от напряжения последних нескольких ночей. Плохие сны преследовали его уже неделю. Сначала это были просто кошмары — монстры, погони, падения в пустоту. Потом монстры стали принимать её лицо. А сегодня — сегодня он видел самое страшное: не то, как она его убивает, а то, как она перестаёт его любить. Он сидел на краю кровати, сгорбившись, положив локти на колени и опустив голову. Фиолетово-зелёная чёлка упала на лицо, закрывая глаза. Он смотрел в пол, на свои босые ступни, на когти Киттизавра, свешивающиеся с подушки. В голове было пусто и шумно одновременно, как в комнате, где одновременно играют десять радиостанций. — Ты чего? Голос Набналины был сонным, хрипловатым — таким, каким он бывает только в середине ночи, когда разум ещё не проснулся полностью, а тело уже требует ответа. Она приподнялась на локте, глядя на него из-под полуопущенных век. Её чёрные глаза в темноте казались ещё темнее — две бездонные ямы, в которых отражался лунный свет. Джестер не ответил. Он не мог. У него перехватило горло — не от страха, а от того, что он вдруг осознал: она здесь. Она спрашивает. Ей не всё равно. — Джестер, — повторила она, уже чуть громче. В её голосе появилась нотка беспокойства — такая слабая, что любой другой не заметил бы, но он знал её слишком хорошо. — Ты белый как полотно. — Всё нормально, — выдавил он, но голос его дрожал. — Сон. Просто сон. — Просто сон не заставляет людей сидеть на краю кровати в три часа ночи и смотреть в пол, как будто их только что похоронили и откопали. Он услышал, как она села. Почувствовал её тепло — она подвинулась ближе, и теперь их плечи почти соприкасались. Киттизавр недовольно мяукнул, когда его подушка качнулась, но быстро затих. — Расскажи, — сказала Набналина. Это был не вопрос. Требование? Нет. Просто констатация: «Я здесь, я слушаю, ты можешь говорить». Джестер молчал. Он никогда не рассказывал о своих снах. Никому. Даже себе не рассказывал — просто просыпался, ругался, заваривал чай и делал вид, что ничего не случилось. Шут не должен показывать слабость. Шут смеётся. Шут шутит. Шут превращает боль в шутку, потому что если превратить её в шутку, она становится не такой страшной. Но сейчас он не мог. — Ты уходила, — сказал он наконец. Голос был тихим, почти беззвучным. — Во сне. Ты забрала мои вещи, деньги, Киттизавра. И ушла с каким-то мужиком. Набналина замерла. — И ты смеялась, — продолжал он. — Говорила, что я просто игрушка. Что я тебе не нужен. И Киттизавр… он зашипел на меня. Мой кот, который любит меня, потому что я единственный, кто разрешает ему спать на моей подушке, я кормлю его, — а он зашипел. Он замолчал. Пальцы сжимали край матраса так сильно, что, казалось, вот-вот порвут ткань. — Это просто сон, — сказала Набналина. В её голосе не было той холодной отстранённости, к которой он привык. Было что-то другое. Неуверенность? — Я здесь. Киттизавр здесь. Деньги, — она чуть усмехнулась, — твои деньги тоже здесь, хотя ты их уже потратил на чехол для геймпада. Джестер не засмеялся. — Знаешь, что самое страшное? — спросил он, не поднимая головы. — Не то, что ты ушла. А то, что внутри я был почти уверен, что ты права. Что я действительно никто. Что я тебе не нужен. Тишина повисла в комнате, тяжёлая и липкая, как патока. Набналина не двигалась. Он не видел её лица, но чувствовал, что она смотрит на него — не так, как обычно. Не оценивая, не высчитывая. Просто смотрит. А потом он повернулся. Он не знал, что хотел сделать — может быть, встать и уйти на кухню, заварить чай и сделать вид, что этого разговора не было. Может быть, сказать что-то остроумное, чтобы разрядить обстановку. Но его тело действовало быстрее, чем мозг. Он обнял её. Резко, порывисто, прижимая к себе так сильно, будто боялся, что она исчезнет, рассыплется в воздухе, как утренний туман. Одна рука легла на её талию, другая — на затылок, пальцы запутались в её чёрных волосах. Он спрятал лицо у неё на плече, в изгибе шеи, где пахло тем самым шампунем — горько-сладким, полынным. Набналина не ожидала. Она замерла на секунду — вся, от макушки до пяток, — как человек, который внезапно оказался под водой и не успел набрать воздуха в лёгкие. Джестер обнимал её редко. Даже во время секса он не прижимался так сильно, с такой отчаянной, почти болезненной потребностью. — Я люблю тебя, — прошептал он ей в плечо. Голос дрожал — не от страха, от чего-то большего. — Я люблю тебя, и я боюсь тебя потерять. Боюсь по-настоящему. Не потому, что ты мне что-то должна. А потому что я без тебя не знаю, кто я. Он сказал это и сам испугался своих слов. Слишком откровенно. Слишком честно. Шут не должен быть честным — шут прячется за маской, за шутками, за иронией. А он сейчас стоял перед ней без маски, без защиты, голый, как червь, и ждал. Набналина молчала. В комнате было слышно только их дыхание — его прерывистое, тяжёлое, и её ровное, спокойное. Киттизавр на подушке открыл глаза, посмотрел на них, зевнул и снова закрыл — кошачьи проблемы его не касались. А потом она ответила. Она не сказала «я тоже тебя люблю» — Джестер и не ждал этого. Набналина не произносила таких слов. Она показывала их по-другому — тем, что оставалась, тем, что не убила его во сне, тем, что иногда смотрела на него так, будто он был единственным человеком в комнате, и все остальные были просто пустым местом. Она обняла его в ответ. Сначала неуверенно — как будто разучилась. Потом крепче. Её руки легли ему на спину, пальцы вцепились в ткань футболки. Она прижалась щекой к его макушке — он был ниже, когда сидел сгорбившись, и это было странно и правильно одновременно. — Дурачок, — сказала она тихо. Голос у неё сел — то ли со сна, то ли от чего-то ещё. — Ты дурак, Биттергиггл. — Знаю, — пробормотал он ей в плечо. — Я никуда не уходила. Я здесь. Киттизавр здесь. Твои дурацкие футболки висят в шкафу. Он почти усмехнулся. Почти. — И я не стану смеяться над тобой, когда тебе страшно, — добавила она, и в её голосе впервые за всё время знакомства прозвучала такая мягкость, что у него перехватило дыхание. — Потому что мне тоже иногда страшно. Я просто не показываю. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в лицо. Лунный свет падал на её чёрные глаза, и в них не было пустоты, которую он видел во сне. В них была усталость, и какая-то странная нежность, и ещё что-то, чего он не умел назвать. — Правда? — спросил он. — Я не вру тебе, — сказала она. — Я вообще никому не говорю правду. Кроме тебя. Не знаю, почему. Наверное, потому что ты единственный, кто не требует от меня быть той, кем я не являюсь. Она взяла его лицо в ладони — прохладные, тонкие пальцы легли на щёки, большими пальцами провела по скулам, стирая несуществующие слёзы. — Ты мой шут, — сказала она. — Мой дурацкий, невыносимый, вечно всё портящий шут. И если ты думаешь, что я могу тебя бросить ради какого-то мужика из сна, ты просто не знаешь меня. Я не бросаю то, что принадлежит мне. А ты — мой. Даже если мы не женаты. Даже если у нас нет детей. Ты мой. Он смотрел на неё и не верил. Не потому, что она лгала — он знал, что сейчас она говорила правду. А потому, что внутри него всё ещё сидел тот страх, тот холод из пустой квартиры, тот шёпот: «Она уйдёт. Рано или поздно. Все уходят». Но потом она поцеловала его. Не страстно, не требовательно, не как обычно — когда их ссоры перерастали в нечто дикое и жадное. А мягко. Медленно. Так, будто у них было всё время мира. Её губы коснулись его губ — спокойно, почти невесомо. И он выдохнул. Весь тот ужас, который копился в нём неделю — все эти сны, все эти страхи, вся эта злость, которая хотела рвать и метать — вышла с этим выдохом. Не полностью, но достаточно для того, чтобы он смог снова дышать. Когда она отстранилась, он всё ещё держал её за талию, боясь отпустить. — Ложись, — сказала она, мягко подталкивая его обратно на кровать. — Спать. — Я не хочу спать. Мне опять приснится… — Не приснится. — Откуда ты знаешь? Она уложила его на спину, сама легла рядом, положив голову ему на грудь, прямо туда, где стучало сердце. Киттизавр, почувствовав, что место на подушке освободилось, переполз и устроился у них в ногах, свернувшись пушистым шаром. — Потому что я буду здесь, — сказала Набналина. — Если тебе приснится что-то плохое, ты проснёшься и увидишь меня. А если не проснёшься, я разбужу тебя сама. Пинком. — Романтично, — пробормотал он, и в его голосе впервые за эту ночь проскользнула тень привычной насмешки. — Заткнись и спи. Он заткнулся. Но глаза не закрывал. Смотрел в потолок, слушал её дыхание, чувствовал тепло её тела, прижавшегося к нему, и медленно, очень медленно, страх отступал. Не исчезал — он знал, что страх никуда не денется. Он вернётся завтра, или послезавтра, или в следующем сне. Но сейчас, в эту минуту, он был не один. — Набналина, — позвал он тихо. — М-м-м? — Ты правда не уйдёшь? Она подняла голову, посмотрела на него. В темноте её глаза блестели — может быть, от лунного света, может быть, от чего-то другого. — Куда я от тебя денусь? — сказала она. — Ты привязал меня к себе своими дурацкими шутками, своим котом, своим смехом, от которого никто не смеётся. Я пробовала уйти. В первый месяц. Помнишь? Я собрала сумку и вышла в коридор. — Помню, — он усмехнулся. — Ты вернулась через два часа. — Потому что ты успел за это время поджарить яичницу и спалить сковородку. Я поняла, что без меня ты сдохнешь. А сдохнуть ты должен только от моей руки. И не раньше, чем через пятьдесят лет. — Жестоко. — Это я, — она опустила голову обратно ему на грудь. — А теперь спи, Биттергиггл. Он закрыл глаза. И впервые за много ночей не боялся засыпать. Потому что она была здесь. Потому что её пальцы чертили ленивые круги у него на животе. Потому что Киттизавр сопел в ногах. Потому что в щель между шторами пробивался лунный свет, и он падал на зелёный бант, лежащий на тумбочке, и тот казался живым. — Набналина, — прошептал он, уже проваливаясь в сон. — Что ещё? — Спасибо, что не ушла. Она не ответила. Но её рука, лежавшая на его груди, сжалась чуть крепче. И этого было достаточно. Следующий сон, если он и пришёл, Джестер не запомнил. Ему снилось что-то тёплое и зелёное — может быть, лето, может быть, трава, может быть, её глаза. И он не хотел просыпаться. Но когда утром Киттизавр прыгнул ему на лицо, требуя завтрак, он проснулся с улыбкой. Набналина уже не спала — она сидела на краю кровати, расчёсывая волосы, и на ней снова был её зелёный бант, как броня, как защита, как напоминание о том, кто она есть. — Доброе утро, — сказал Джестер. — Для кого как, — ответила она, не оборачиваясь. Она закончила расчёсываться, повернулась и посмотрела на него. В её глазах не было и следа той ночной мягкости — только обычная смесь раздражения, любопытства и чего-то тёплого, что она прятала так глубоко, что он видел это только в редкие, особенные моменты. — Ты в порядке? — спросила она. — Да, — сказал он. И удивился, что это правда. — Тогда иди корми кота. И сделай мне кофе. Чёрный, без сахара. — А волшебное слово? — Пожалуйста, или я вырву твой фиолетовый локон с корнем. — Я люблю тебя, — сказал он, вставая с кровати. Она замерла на долю секунды. Потом опустила глаза и начала заплетать волосы в пучки. — Дурак, — сказала она. Но Джестер услышал то, что она не сказала. И этого было достаточно.