3

Утро субботы началось с того, что Джестер, развалившись на диване в позе морской звезды, смотрел в потолок с выражением человека, который только что получил сообщение, перевернувшее его день. Набналина сидела в кресле-мешке, поджав под себя ноги, с чашкой чёрного кофе и книгой в чёрной обложке. Киттизавр дремал у неё на коленях, издавая тихое урчание, похожее на работающий двигатель. — У меня проблемы, — сказал Джестер, не отрывая взгляда от потолка. — Как всегда. — Стингер просит посидеть с детьми. Ему срочно нужно уехать на день. Мать детей в командировке, няня заболела, деваться некуда. Набналина перевернула страницу. — И ты согласился? — А что мне оставалось? Он наш лучший друг. Он… — Джестер сел, проведя рукой по фиолетово-зелёным волосам, — он никогда ничего не просит. Понимаешь? Стингер всегда молчит, всегда тащит всё на себе. И когда он сказал «пожалуйста»… я не мог отказать. — Ты в курсе, что мы не умеем заботиться даже о кактусе? — спокойно спросила Набналина. — Тот, что ты купил в прошлом месяце, умер. — Он не умер, он ушёл в мир иной, просветлённый моей любовью. — Он сгнил, потому что ты поливал его энергетиком. Джестер замолчал, обдумывая этот факт. Потом встал с дивана, подошёл к креслу, взял Киттизавра на руки, кошка возмущённо мяукнула, но смирилась, и сел на пол перед Набналиной, уставившись на неё снизу вверх. — Ты пойдёшь со мной. — Это не вопрос? — Это не вопрос, — согласился он. — Но я делаю вид, что спрашиваю, чтобы ты чувствовала себя главной. Она закрыла книгу, отложила её на подлокотник и посмотрела на него долгим взглядом. Чёрные глаза в чёрные глаза. — Ты хочешь, чтобы я нянчилась с чужими детьми. — Я хочу, чтобы мы вместе сделали это. Как команда. Как… ну, знаешь. — Не знаю. — Ладно, — он вздохнул, почёсывая Киттизавра за ухом. — Я боюсь идти один. Я не умею с детьми обращаться. Они маленькие, они плачут, они требуют внимания, а я даже себе внимание могу обеспечить только через пранки. А Стингер — он хороший отец. Я не хочу всё испортить. Набналина молчала целую минуту. Киттизавр заурчал громче. Джестер смотрел на неё с выражением, которое редко появлялось на его лице — без насмешки, без защиты. — Хорошо, — сказала она наконец. — Но если кто-то из них заплачет, ты будешь объясняться с их отцом. — Договорились. Квартира Стингера находилась в двадцати минутах езды на такси. Район был спокойным, семейным — с клумбами, детскими площадками и лавочками, на которых сидели пенсионеры с газетами. Дом — старая сталинка с высокими потолками и широкими подъездами. Когда они поднялись на третий этаж, дверь открыл сам Стингер. Он был высоким — выше Джестера на полголовы, — с прямыми рыжими волосами, спадавшими до лопаток. Они были гладкими, блестящими, как медь на солнце. Чёрные глаза смотрели спокойно, но в них чувствовалась тяжесть — та самая, которую Джестер называл «грузом». Стингер носил свою обычную рыжую рубашку и тёмно-синие шорты, на ногах — домашние тапки в виде панд. — Спасибо, что пришли, — сказал он тихо, почти без интонации. — Я всё объяснил детям. Еда в холодильнике, расписание на магнитах, если что — звоните. — Стинг, мы справимся, — Джестер хлопнул его по плечу. — Я же лучший дядя в мире. — Ты поджёг мой гриль в прошлый раз. — Гриль сам поджёгся. Он был провокатором. Стингер перевёл взгляд на Набналину. Та стояла чуть позади, скрестив руки на груди, в своём чёрном платье и с бантом в волосах. Он посмотрел на неё с благодарностью — тихой, почти молчаливой. — Присмотри и за ним тоже, — сказал он. Набналина чуть кивнула. — Обещаю, что не дам ему умереть. — Этого достаточно. Стингер забрал свой рюкзак, ключи, ещё раз взглянул на детей — они стояли в коридоре, двое маленьких существ, смотревших на гостей с разной степенью любопытства — и вышел. Дверь щёлкнула замком. Тишина в прихожей стала почти осязаемой. Джестер повернулся к детям и широко улыбнулся — своей привычной улыбкой шута, которую так любил. — Привет, маленькие монстры! Я Джестер, а это моя… — Девушка? — спросила Клэр, девочка лет семи, с коричневыми волосами до плеч и чёрными глазами, в которых горел огонёк не по годам развитого скептицизма. Она была в джинсовом комбинезоне и розовых кроссовках. — Папа сказал, что у тебя есть девушка, но она страшная. Ты не страшная, — обратилась она к Набналине. — Ты красивая, но выглядишь злой. — Это комплимент, — сказала Набналина. — Спасибо. — Я не комплимент. Я говорить факты, — ответила Клэр. Джестер перевёл взгляд на второго ребёнка. Оливеру было лет шесть, он стоял, держась за край дверного косяка, и смотрел на гостей огромными чёрными глазами с голубоватым отливом. Его рыжие кудрявые волосы торчали во все стороны, как у одуванчика. Он молчал, прижимая к груди плюшевого динозавра. — А ты, малыш? — спросил Джестер, присаживаясь на корточки. — Ты чего молчишь? Разве так встречают легендарного дядю? Оливер спрятался за косяк. Высунул только нос и динозавра. — Он стесняется, — пояснила Клэр. — Но вообще он умный, просто не любит чужих. — Мы не чужие, — обиделся Джестер. — Ты для него чужой. Я тоже тебя первый раз вижу, если честно. Набналина, наблюдавшая за этой сценой с каменным лицом, вдруг издала тихий звук, похожий на смешок. Джестер обернулся на неё с выражением оскорблённого достоинства. — Она мне нравится, — сказала Набналина, кивая на Клэр. — У неё есть характер. — У неё есть наглость, — поправил Джестер. — Я слышала, — сказала Клэр. — И я не наглая. Я честная. — Сейчас ты меня уничтожишь, да? — Посмотрим, — ответила Клэр и ушла в комнату, поманив за собой брата. Первые полтора часа прошли в режиме «пожарной тревоги», как позже выразился Джестер. Оливер отказался есть суп — просто сидел и смотрел на тарелку, как на личного врага. Клэр нашла пульт от телевизора и включила какой-то мультфильм на максимальной громкости. Джестер попытался накормить Оливера с ложечки, изображая самолёт, и врезался головой в люстру. Оливер засмеялся — первый раз за всё время. Джестер, несмотря на шишку на лбу, счёл это победой. Набналина тем временем справилась с Клэр. Она не уговаривала, не сюсюкала. Она просто села напротив девочки, сложила руки на столе и сказала: — Твой отец оставил нам список дел. В списке есть уборка, еда, прогулка и, если вы себя хорошо поведёте, — она сделала паузу, — мы посмотрим фильм с попкорном. Но только если суп будет съеден. — А какой фильм? — спросила Клэр, прищурившись. — Какой выберешь. — С монстрами? — С самыми страшными. Клэр взяла ложку. Суп был съеден за семь минут. Когда Клэр ушла мыть руки, Оливер подошёл к Набналине, всё ещё сжимая динозавра. Он долго смотрел на неё, потом протянул игрушку. — Это… — начал он тихо, почти шёпотом. — Это Рекс. — Здравствуй, Рекс, — серьёзно сказала Набналина. Она взяла плюшевого динозавра, осмотрела его с ног до головы и вернула. — У него хорошая охрана. Ты можешь на него положиться. Оливер улыбнулся — редкость, как утреннее солнце зимой — и побежал за сестрой. Джестер стоял в дверях кухни, держась за шишку на лбу, и смотрел на Набналину с выражением, которое она не смогла бы прочитать даже после пяти лет совместной жизни. — Что? — спросила она. — Ты… ты была с ним хороша. — Он ребёнок. С детьми легко, когда ты не притворяешься. — А я притворяюсь? — Ты всегда притворяешься. Но сегодня у тебя получалось неплохо. Для идиота. Джестер хотел что-то съязвить в ответ, но в комнате раздался звон — что-то упало и разбилось. Они прибежали одновременно. Оливер стоял посреди гостиной, разбитая ваза лежала у его ног, осколки разлетелись по паркету. Он не плакал. Он просто смотрел на последствия с ужасом, который бывает только у детей, когда они понимают, что сделали что-то непоправимое. — Я нечаянно, — прошептал он. — Рекс толкнул. Клэр стояла в стороне, готовая защищать брата, но молчала. Джестер сделал шаг вперёд, но Набналина опередила его. Она опустилась на корточки прямо в платье, оказавшись на уровне глаз Оливера. — Вазы бьются, — сказала она спокойно. — Это случается. Ты поранился? Оливер покачал головой. — Рекс не пострадал? Он посмотрел на динозавра, потом на неё, и снова покачал головой. — Тогда порядок. Мы уберём осколки, и никто никому ничего не скажет. Договорились? — А папа? — Папа узнает только то, что мы ему решим рассказать. А мы решим рассказать, что ваза упала сама. Потому что сквозняк. Был сильный сквозняк. Оливер кивнул, вытер нос рукавом и улыбнулся. Джестер, который всё это время стоял как вкопанный, молча принёс веник и совок. Убирая осколки, он поймал взгляд Набналины. Она смотрела на него с лёгкой насмешкой, но в глазах было что-то другое. Что-то, что заставило его сердце пропустить удар. «Сука, — подумал он. — Она бы была хорошей матерью». После обеда они пошли гулять в парк. Стингер жил рядом с большим зелёным массивом — старыми липами, клёнами, дорожками, посыпанными песком. Летний воздух был тёплым, пахло травой и чем-то сладким — мороженым из ларька у входа. Клэр бежала вперёд, показывая дорогу. Оливер ехал на плечах у Джестера — ухватившись за его разноцветные волосы и восторженно крича «Выше! Выше!», хотя выше уже было некуда. Джестер кряхтел, но нёс, делая вид, что он — летающий динозавр, а Оливер — его наездник. Набналина шла рядом, засунув руки в карманы чёрного лёгкого кардигана, платье она предусмотрительно сменила на джинсы перед прогулкой — зрелище для Джестера было почти шокирующим. — А у вас есть дети? — вдруг спросила Клэр, обернувшись и идя задом наперёд, как заправский акробат. — Нет, — ответила Набналина. — А почему? Джестер открыл рот, чтобы выдать что-нибудь остроумное — например, «потому что мы сами дети», — но Набналина его опередила. — Потому что мы не готовы. — А когда будете готовы? — Возможно, никогда. А возможно, завтра. Дети — это не игрушки. Клэр задумалась на несколько секунд. Потом кивнула, как будто услышала что-то очень мудрое, и побежала собирать жёлуди. Джестер, продолжая нести Оливера на плечах, тихо спросил: — Ты правда так думаешь? — О чём? — Что мы не готовы. Набналина посмотрела на него — сначала на его покрасневшее от напряжения лицо, потом на Оливера, который запустил пальцы в его зелёные пряди, потом на Клэр, которая уже набрала целую горсть желудей и теперь пыталась запихнуть их в карман комбинезона. — Мы не готовы, — сказала она. — Но это не значит, что у нас не получилось бы. Джестер ничего не ответил. Но, когда Оливер неожиданно наклонился и чмокнул его в макушку, он почувствовал, как к горлу подступил комок. Вернувшись домой, они устроили кинопросмотр. Клэр выбрала фильм про монстров — старую добрую «Корпорацию монстров», потому что, по её словам, «это лучший фильм в истории человечества, и если вы не согласны, вы глубоко ошибаетесь». Они сделали попкорн. Джестер чуть не спалил кухню — забыл выключить конфорку под маслом — но Набналина вовремя вмешалась, выключила газ и посмотрела на него так, что он почувствовал себя пятилетним Оливером, разбившим вазу. — Я просто хотел сделать его воздушным, — оправдывался Джестер. — Ты хотел сделать воздушным весь дом. Но попкорн всё равно удался. Они расстелили плед на полу в гостиной, разложили подушки, и все четверо уселись перед телевизором. Оливер устроился на коленях у Набналины — она сначала напряглась, потом медленно, неуверенно обняла его одной рукой. Клэр сидела рядом с Джестером, комментируя каждый кадр с энтузиазмом профессионального кинокритика. — Смотри, смотри! Сейчас Майк Вазовский скажет свою коронную фразу! — Какую? — спросил Джестер. — Ты что, не помнишь? — Клэр посмотрела на него с ужасом. — Ты вообще смотрел этот фильм? — Я смотрел все фильмы. — Тогда почему ты не знаешь его коронную фразу? — Потому что у него их много. — Неправда. Одна. Спор прекратил Оливер, который поднял голову с колен Набналины и сонно сказал: — Тише. Монстры разговаривают. Все замолчали. Даже Клэр, что было почти чудом. На середине фильма Оливер заснул. Он свернулся калачиком на коленях у Набналины, прижимая Рекса к груди, и его кудрявая рыжая голова покоилась на её руке, как спелый одуванчик. Она не шевелилась, боясь разбудить. Клэр тоже клонило в сон, но она боролась до самого конца. Когда пошли титры, она перевела взгляд с экрана на Джестера и спросила: — Ты женишься на ней? Джестер поперхнулся попкорном. — Что? — Ну, на ней, — Клэр кивнула в сторону Набналины. — Она злая, но добрая. Как монстр Салли. Снаружи страшный, а внутри пушистый. Ты на неё женишься? — Мы… — Джестер посмотрел на Набналину. Та смотрела на него. В её чёрных глазах не было ни паники, ни интереса — только ожидание. Будто она уже знала ответ и просто проверяла, совпадёт ли он. — Мы пока не думали об этом. — А надо думать, — Клэр встала, потянулась, как кошка. — Папа говорит, что если ты кого-то любишь, ты должен на ней жениться. Чтобы не потерять. — А если потерять не боишься? — спросила вдруг Набналина. Клэр задумалась. Это был взрослый вопрос, и она обрабатывала его с той серьёзностью, с которой дети обрабатывают всё, что кажется им важным. — Тогда, наверное, это не любовь, — сказала она наконец. — Папа говорит, что любовь — это когда боишься потерять. Она пожелала им спокойной ночи и ушла в свою комнату, оставив Джестера и Набналину в гостиной со спящим Оливером и затихшим телевизором. — Умная девочка, — сказал Джестер после долгой паузы. — Слишком умная для своих лет, — согласилась Набналина. — Помоги перенести его в кровать. Мне уже ногу отсидели. Джестер взял Оливера на руки — тот даже не проснулся, только крепче прижал Рекса. Они вместе прошли в детскую, где Джестер осторожно уложил мальчика в кровать. Набналина поправила одеяло, и её пальцы на секунду задержались на краешке. — Он похож на отца, — заметила она. — Тот же взгляд. — Стингер — хороший человек, — Джестер стоял в дверях, скрестив руки. — Он не заслужил того, что его жена вечно в разъездах, а он один тащит двоих. — Никто не заслуживает того, что получает. Жизнь — несправедливая сука. — Ты права, — он усмехнулся. — Как обычно. Они вернулись в гостиную, убрали пледы, сложили подушки. Набналина выключила телевизор, и квартира погрузилась в тишину — только часы тикали на стене да где-то в соседней квартире лаяла собака. — Присядь, — сказал Джестер, садясь на диван. — Зачем? — Поговорить. Она села на другой конец дивана, оставив между ними приличное расстояние. Джестер на это только вздохнул. — Мы сегодня… — начал он и замолчал, подбирая слова. Это было не его стилем. Обычно он говорил всё, что приходило в голову, не думая. Но сейчас думал. — Мы сегодня были похожи на семью. — Мы сидели с чужими детьми. Это не делает нас семьёй. — А что делает? Набналина посмотрела на него. В полутьме, освещённые только светом из окна — уличным фонарём, пробивающимся сквозь неплотные шторы, — они выглядели как две тени, сплетённые в одну. — Ты хочешь детей? — спросила она прямо. — Я никогда об этом не думал, — честно ответил Джестер. — Я вообще ни о чём таком не думал. Я живу одним днём, шучу, бешу тебя, играю в игры. А сегодня… сегодня я понял, что, возможно, это не так уж и страшно. — Иметь детей? — Быть ответственным. За кого-то кроме себя. Она молчала долго. Так долго, что Джестер уже решил, что она не ответит. Но она ответила. — Я никогда не хотела детей, — сказала она тихо. — Потому что я не умею любить. Не по-настоящему. Всё, что я делаю — это игра. С этими мужчинами, с миром. Но сегодня… когда Оливер заснул у меня на коленях… я почувствовала что-то. Не знаю, что это было. Может быть, усталость. А может быть, что-то другое. — Ты боишься, что будешь плохой матерью? — спросил Джестер. — Я боюсь, что я самка богомола. Что я съем того, кого полюблю. Он встал, подошёл к ней, сел рядом — так близко, что их плечи соприкоснулись. — Ты не съела меня, — сказал он. — Хотя пыталась пару раз. — Я ещё могу. — Можешь, — он взял её руку. — Но не съешь. Потому что я тебе нужен. А ты нужна мне. И этот маленький рыжий одуванчик и его сестра-критик показали мне сегодня, что мы… мы могли бы. — Мы не женаты, — напомнила она. — Это поправимо. Она резко повернула голову и посмотрела на него. В её взгляде было что-то, чего он боялся и ждал одновременно. — Ты сейчас сделал мне предложение? — Я сделал наблюдение, — он улыбнулся своей привычной улыбкой, но в ней не было насмешки. — А предложение сделаю, когда буду уверен, что ты не сбежишь. — Я никуда не бегу. — Знаю. Поэтому я ещё думаю. Набналина фыркнула — едва слышно, но Джестер услышал. Она убрала руку, но потом снова взяла её сама — что было редким, почти неслыханным жестом. — Ты идиот, — сказала она. — Я твой идиот. — Если мы когда-нибудь заведём детей, они будут такими же идиотами. — Лучшими идиотами в мире, — согласился он. — С бантиками и фиолетовыми волосами. Она не засмеялась, но её губы дрогнули. Этого было достаточно. Они просидели так ещё час, обсуждая всякую ерунду — как Клэр спросила, можно ли покрасить волосы в зелёный, как Джестер чуть не поджёг кухню, как Оливер прошептал: «Рекс, не убегай». А потом они легли на диван, в обнимку, потому что детская кровать была слишком маленькой для двоих, а гостевая комната — слишком далеко. Когда Джестер уже засыпал, уткнувшись носом в её чёрные волосы, Набналина прошептала: — Биттергиггл. — М-м-м? — Стингер прав. Любовь — это когда боишься потерять. — Ты боишься потерять меня? — спросил он, уже проваливаясь в сон. Она не ответила. Утром их разбудил Оливер, который забрался на диван и уселся на Джестера, как на трон. — Дядя Джестер, — сказал он громко, — ты храпишь. — Я не храплю, — пробормотал Джестер, не открывая глаз. — Храпишь. Как трактор. Клэр стояла в дверях с уже расчёсанными волосами и видом полного превосходства. — Вы проспали завтрак. Я сама сделала тосты. Набналина, вы едите с джемом или с маслом? Набналина села на диване, растрёпанная, без банта, с чёрными волосами, торчащими во все стороны, и посмотрела на Клэр с уважением. — С джемом, — сказала она. — И кофе, если есть. — Есть. Папа оставил инструкцию, — Клэр важно кивнула. — Я умею пользоваться кофемашиной. — Ты сокровище, — сказал Джестер. — Знаю, — ответила Клэр и ушла на кухню. Оливер слез с Джестера, подошёл к Набналине и протянул ей Рекса. — Подержишь? — спросил он. — Зачем? — Он боится один. Ты не боишься. Набналина взяла плюшевого динозавра, посмотрела на него серьёзно и кивнула. — Хорошо. Я присмотрю. Оливер улыбнулся и побежал за сестрой. Джестер посмотрел на Набналину — на её растрёпанные волосы, на плюшевого динозавра в её руках, на её чёрные глаза, в которых сегодня не было холода, а была только утренняя усталость и что-то тёплое, что он не решался назвать. — Ты выглядишь… — начал он. — Если ты скажешь «хорошо», я тебя убью. — По-другому. Ты выглядишь по-другому. Я тебя таким никогда не видел. Она посмотрела на Рекса, потом на него. — Может быть, это потому, что я никогда не просыпалась с динозавром в обнимку. Он засмеялся — громко, искренне, так, как смеются только тогда, когда чувствуют себя дома. Через несколько часов пришёл Стингер. Он выглядел уставшим — поездка была нервной, — но когда увидел детей, которые бросились ему навстречу, его лицо смягчилось. С груза на плечах как будто сняли половину. — Всё прошло хорошо? — спросил он у Джестера. — Лучше, чем я думал, — ответил тот. — Ваза разбилась. Но это не мы. Это сквозняк! Стингер перевёл взгляд на Набналину, потом на детей, которые наперебой рассказывали про попкорн, про монстров, про то, как дядя Джестер чуть не сжёг кухню. — Спасибо, — сказал он тихо. — Обоим. — Не за что, — ответила Набналина. — Твои дети… они хорошие. — Знаю. Когда они прощались, Оливер обнял Набналину за ноги, а Клэр дала Джестеру рисунок — на нём были нарисованы четыре фигуры: большая зелёно-фиолетовая, большая чёрная, маленькая рыжая и маленькая коричневая. И подпись: «Монстры и их дети». Джестер держал рисунок в руках всю дорогу домой и молчал. Набналина тоже молчала. Только когда они вошли в свою квартиру, где их встретил возмущённый Киттизавр, требовавший еды и внимания, Джестер сказал: — Она нарисовала нас с детьми. — Я видела. — У нас нет детей. — Я в курсе. — Но она нарисовала их. — Она нарисовала себя и брата. — Какая разница. Набналина взяла рисунок из его рук, посмотрела на него долгим взглядом и положила на холодильник, прикрепив магнитом в виде пиццы. — Пусть висит, — сказала она. — На память. Джестер подошёл к ней сзади, обнял за талию, уткнулся носом в её макушку. — Ты сегодня была другой. — Все мы сегодня были другими. — Мне понравилось. — Не привыкай, — сказала она, но её голос звучал мягче, чем обычно. — Иди, покорми кота. Он уже готов нас убить. — Он всегда готов нас убить. Он нас в этом поддерживает. Киттизавр мяукнул в знак согласия. А на холодильнике, под магнитом в виде пиццы, висел рисунок — четыре монстра, сбившиеся в кучу, и надпись детским почерком: «Семья не всегда по крови. Иногда это просто те, с кем не страшно быть собой». Они не были семьёй. Они не были женаты. У них не было детей. Но сегодня — хотя бы сегодня — они могли представить, что всё это возможно. И этого было достаточно.