1. Возвращение домой

      Чашка громко звякнула об стол в утренней тишине. Хотя за окном только задавалась заря, было уже по-сицилийски жарко, поэтому Нацу встретила отца в шортах и топе, с растрепанными волосами, сразу после сна. Емицу не улыбался и не делал вид, что рад ее видеть, что само по себе было почти благословением.       – Уж извини, – сказала Нацу, – завтрака не будет.       Она пододвинула ему чашку с горячим чаем, и сделала ровно полтора шага в сторону, чтобы облокотиться об дверной косяк.       – Как дела? – спросил Емицу, обжигая пальцы тонким фарфором. Нацу забавляла возможность доставлять ему неприятности любыми способами.       – Давай не будем. – Она вытащила с одной из полок тонкую папку с бумагами, положила ее на край стола. – Я почти не спала.       Емицу снова посмотрел на нее этим своим виноватым взглядом. Он всегда так смотрел: когда увозил ее от матери, когда избивал на полигонах, когда топил в ледяных ванных и когда отправлял ее на самоубийственные миссии. Сначала она ему верила, всем его красивым словам о защите, о необходимости, долге, о любви, и иногда Нацу казалось, что она до сих пор ему верит, хотя спустя столько лет было очевидно, что Емицу в первую очередь ублюдок, и лишь во вторую отец.       – Ты хорошо поработала, – сказал он, откидываясь на спинку стула. Он продолжал крутить в руках чашку, всегда допивал невозможно горячий чай, который она ему наливала, несмотря на то что задыхался в своем костюме-тройке на итальянской жаре. В Емицу было что-то от мученика. У Нацу так сильно болела от него голова.       Нацу щурилась, чувствуя, как по спине пробегает что-то, похожее на эфемерные постукивания пальцем по нервам.       – Зачем ты пришел?       Емицу все-таки поставил чашку.       – Сядь, – сказал он.       – Нет.       – Сядь, – настойчиво и раздраженно.       Она тяжело вздохнула, потерла воспаленные глаза и села на ближайший стул.       – Есть что-то холодное? – Емицу кивнул на дымящуюся чашку. Предвкушение неприятностей, которое Нацу ощущала позвоночником, заставило ее молча встать, достать из холодильника лед, кинуть его в стакан с водой и протянуть отцу, прежде чем сесть обратно. Он опрокинул в себя эту воду так, будто в стакане был виски.       Настенные часы громко отсчитывали секунды.       – Ты… – Нацу запнулась, чтобы исправиться, – заставляешь меня нервничать.       – Помнишь, – сказал Емицу, не глядя ей в глаза, – два месяца назад, – он поджал губы, подбирая слова, – был конфликт в Вонголе.       – Да, – Нацу качнула головой. – Говорят… Говорят, Девятый с Занзасом опять что-то не поделили.       – Да, не поделили, – Емицу нерадостно хмыкнул. – Вонголу. И Девятый закатал Занзаса в лед. – Она ждала, что он скажет, что это шутка. У Емицу было дерьмовое чувство юмора, она бы ему поверила. Она бы в любом случае ему поверила. Только он не шутил.       – Он, – Нацу закрыла глаза и пару секунд просто вглядывалась в темноту, прежде чем открыть их. – Он что?.. – Емицу ей не ответил. – А… кто после Занзаса?       Емицу растер лицо руками.       – Девятый назначил наследницей тебя. Он подписал приказ ночью, я…       – Ты не говорил, что я буду гребаной Десятой Вонголой! – Нацу шипела так, что было больно. Хотелось кричать, но картонные стены не раз становились причиной ее ранений. Емицу поднял руки, пытаясь ее успокоить. – Ты знал! Ты, черт побери!..       – Нацу.       – Ты знал с самого начала! Я не хочу, я не буду!       – Нацу.       – Скажи Девятому, что он может забрать свою Вонголу с собой в могилу! Я не… – Она почувствовала раньше, чем заметила, как Емицу поднялся и потянулся к ней. – Не трогай меня!       – Нацу, замолчи! – рявкнул он так сильно, что у Нацу заложило уши. – Это не мой выбор, ясно тебе?! Меня тоже никто не спросил! Меня, блять, никто никогда не спрашивает, даже ты, прежде чем устраивать тут истерики! Помолчи и послушай!       Нацу соскочила со стула, вывернувшись из его рук, и с грохотом врезалась в одну из кухонных тумб. В висках стучало.       – Он хочет послать тебе репетитора, – сказал Емицу излишне спокойным голосом. – Кого-то из наших, возможно, Аркаболено. Тебе придется вернуться к матери и сделать вид, что ты действительно училась в частной школе во Франции. Я все улажу со свидетелями и документами.       – Ты на самом деле хочешь сделать меня Вонголой?       Емицу замолчал, и она чувствовала, как его взгляд прожигает ее спину.       – Нет, не хочу. Но твой самолет через два часа.       Она кивнула, оттолкнулась от столешницы и пошла собирать вещи.       – И Нацу, – Нацу подняла взгляд на отражение в зеркале. – Надо будет сделать одно дело по дороге. Последнее, я обещаю.       Если бы Нацу обернулась, то попыталась бы пробить ему череп тем, что попадется под руку.       Что ж, если верить россказням ее отца и старым, затертым, подобно любимым фотографиям, воспоминаниям маленького ребенка, жизнь Нацу испортила небольшая – фатальная – случайность.       На самом деле, Пламя не проявлялось в потомках Первого Вонголы много поколений, до ее отца. Емицу же был тупым идиотом, случайно оказавшись на грани жизни и смерти в драке не с кем-нибудь, а с якудза, и он словил три пули, прежде чем его руки обжег странный, незнакомый тогда еще молодому парню огонь. Никогда не имело значения, что Италия – это другая сторона земного шара, слухи дошли так быстро, как будто сицилийская мафия и Емицу были соседями по дворовым играм. Итак, Емицу, сирота, беспризорник и заводила большинства незаконных дел в округе, прошел тяжелую школу жизни сначала в Японии, пытаясь выжить и наскрести денег на элитный алкоголь, потом – в Италии, под крылом Королевской семьи, которая, держа пистолет у его виска, заставила потерянного парня стать полезным.       Японию, как оказалось, итальянцы любили нежной любовью, потому что их кумир – Джотто Вонгола – однажды укатил именно в эту страну, чтобы оставить наследников. Тем не менее, хотя Вонгола предпочитала кровную преемственность, чаще всего на троне оказывался тот, кто сильнее (или когда эти две составляющие совпадали), и за кровью основателя вели пристальное наблюдение (пьяный Емицу признавался, что больше не было причин, по которым его не убили).       Емицу, став внешним советником, на родину (как и во множество других стран) возвращался часто. История их с Наной любви походила на дешевую комедию, и Нацу искренне надеялась, что он ее придумал.       Фатализм, конечно, был не в этом.       Все началось, когда Тимотео, Девятый Вонгола и счастливый отец троих родных сыновей и одного приемного, решил навестить маленькую японскую семью в провинции. Нацу помнила, что тогда старик показался ей добрым дедушкой, с которым было весело играть. Емицу смастерил качели, которые очень просила Тсуна, но кататься вместо робкой и боязливой сестры пошла Нацу. Нацу была маленьким ребенком, а Емицу – взрослым идиотом, но он раскачал качели слишком сильно, а Нацу держалась за них слишком слабо и в конце концов упала. Ее судьба решилась, когда она посмотрела на Девятого Вонголу не глазами напуганного ребенка, которым и была, а оранжевым взглядом чистого пламени Неба.       Конечно, Тимотео не захотел тратить такую кровь впустую. Стало совершенно очевидно, что Емицу был не случайностью, а первым числом закономерности.       Нацу мало что помнила, кроме этого.       Через несколько лет отец приехал снова, чтобы забрать Нацу, как он тогда говорил, в элитную европейскую школу, якобы у неё был талант (у неё не было талантов), и мать, глубоко и безнадёжно влюблённая в своего мужа, конечно же, отпустила её, Нацу, тогда ещё совсем ребёнка, в новую, неизвестную и страшную жизнь.       Емицу прятал Нацу на виду у всех, прямо под носом, строил сумасшедшего папочку, а Нацу училась держать в руках оружие, бить изо всех сил и быстро бегать. От немного странного, но любящего отца на полигонах не оставалось и следа: он был требователен, безжалостен и часто раздражителен в пустяках. Он едва ли давал Нацу время на лишний вздох, оставлял синяки и гематомы, не заживающие месяцами, бил по ней самыми острыми лезвиями и отстреливал, словно зайца на охоте. Нацу возвращалась в свою комнату, сплевывала кровь и тянулась трясущимися руками к аптечке. Самым счастливым моментом в ее жизни был тот, когда она ударила Емицу в лицо кастетом и разбила ему нос. Пока внешний советник королевской семьи удивленно хлопал глазами, Нацу улыбалась как сумасшедшая, а потом потеряла сознание от переутомления.       Нацу давно забыла, что значит быть ребенком. И с каждым новым мертвым взглядом, с каждым новым ударом забывает, что значит быть человеком.       Объективно, Нацу знала, что отец сделал все возможное и намного больше, чтобы она выжила даже в самых ужасных условиях. Субъективно – ненавидела его до дрожи в пальцах.       Спустя год гражданской жизни Нацу все еще привыкала. Первые дни (или даже месяцы) были труднее всего. Жизнь в родном (когда-то) доме была не менее напряженной, чем в квартале сицилийской мафии: Нана приходила забрать белье в стирку, у Тсуны всегда находился повод заглянуть к сестре без стука, а кроме того, каждое окно в доме было настолько хорошо простреливаемым, что волосы становились дыбом.       По приезде ее спросили только, приедет ли отец, и сразу позвали к столу. Нацу, Нана и Тсуна сначала вынужденно пытались вести беседу, а потом и вовсе сидели в тишине: Тсуна едва ли подняла взгляд от тарелки, Нана без устали бегала к плите, а Нацу просто молчала, разглядывая незнакомую обстановку и незнакомые фотографии. Нана задала ровно три вопроса – и все об отце, и Нацу решила, что больше и не стоит говорить (она не знала, что за лапшу вешает Емицу на уши своей жене, и не желала его подставлять). Потом, когда Нана спросила, как ее учеба, Нацу была уже слишком разочарована, чтобы сказать что-то стоящее.       Изначально казалось, что обычная, нормальная жизнь будет чем-то вроде благословения, но уже к концу недели у Нацу, привыкшей тренироваться от шести часов в день, заныли мышцы и заболела голова. Она стала бегать по утрам, завела привычку делать зарядку перед учебой, прошла почти все кружки своей школы, записалась на секцию и купила абонемент в спортзал, одна дорога до которого могла бы сойти за полноценную тренировку.       Но Нацу все равно ворочалась по ночам от кошмаров и, открывая окна, чтобы проветрить комнату, оглядывала крыши соседних домов.       Бессонными ночами она читала книги и делала домашнее задание, а утром, с первыми лучами солнца, собиралась на пробежку.       Здесь, в тихом и спокойном Намимори, никого не нужно было бояться, никого не нужно было выслеживать, не нужно было прятать лицо. Нацу все искала и не могла найти ни одного правила, по которому можно было бы ориентироваться во взаимодействии с людьми (главным правилом мафии бессменно было молчание). То, что было прописано в законе или в том же уставе школы, было далеко не полным перечнем – были еще традиции, ожидания, негласные основы морали и этики, были особые, только местным понятные критерии успешности.       Что ж, Емицу многому ее научил, но не этому.       Нацу не любила есть по расписанию, как Нана считала самым полезным и правильным (а еще очень семейным, наверное), не ложилась спать вовремя, пропадала днями и ночами, не разрешала заходить в комнату, очевидно где-то подрабатывала, скрывая от всех свои покупки, и вообще мало соответствовала японской идее семьи.       Однажды учительница попросила Нацу поучаствовать в олимпиаде по иностранным языкам, и девочка, не знающая, куда девать время, согласилась. Очный этап проводился в пригороде Токио, и сенсей, восторженная небывалым успехом, нашла для нее транспорт. Нацу решила задания, отсидела положенные часы и, пока решались какие-то технические вопросы, познакомилась с несколькими местными девчонками, которые позвали ее потусоваться в большой компании. Так Нацу стала самым активным олимпиадником, она участвовала в десятках конкурсов и соревнований, исколесила почти всю Японию, занимала места и привозила в школу дипломы, грамоты, кое-какие подарки и, конечно, дополнительное финансирование (учителя готовы были на нее молиться). У Нацу тоже было много знакомых, показавших ей лучшие кафе, караоке, клубы, парки и много других интересных вещей – она никогда не отказывалась от приглашений, не тратила время на сон и не жалела денег на еду, так что ее телефон быстро пополнялся номерами самых разных людей.       (Жаль, конечно, что Япония была такой маленькой, ведь до матери, сестры и одноклассников сплетни долетали быстрее, чем Нацу успевала сесть в очередной автобус.)       Нана никогда не спрашивала, где была дочь, правду ли ей рассказала соседка или какое место она заняла в этот раз. Нацу ни разу и не пробовала рассказать.       Большую часть времени Нацу думала, что снимает комнату в этом доме (и очень скучала по своей старой квартире с тонкими стенами).       Все время мира все равно нельзя было заполнить. Иногда Нацу, забившись в угол комнаты, зажигала посреди ночи маленький огонек на ладони и вспоминала, что жизнь на самом деле не такая спокойная и мирная, какой кажется на первый взгляд.       То, как Тсуна смотрела на нее иногда – хитро, таинственно, понимающе – заставляло ползти мурашки по спине. То, как незнакомые люди старательно не смотрели ей вслед, толкало ускорить шаг. Как свободно гуляли по городу якудза, как легко продавались наркотики, как никто не замечал ни синяков, ни ссадин. Нацу даже побывала в местном отделении полиции однажды, только чтобы узнать, насколько все эти люди бесполезны. И ни одного сообщения от отца с тех пор, как Нацу ступила на эту проклятую землю. (Был ли он занят? Пытался ли он что-то сделать? Были ли проблемы? Насколько они были большими? Когда ей следовало ждать нападения?.. Был ли он вообще все еще жив?..) Нацу была слепым котенком, пока старательно строила из себя просто не в меру умную школьницу, ни на секунду не забывая о том, что на самом деле ею не является.       А еще Нацу, в отличие от Тсуны и Наны, очевидно имела европейские корни – тонкие светлые волосы, серые, миндального разреза глаза, тонкие губы, даже проблемы с кожей были стопроцентно европейскими. Внезапно прибытие Нацу в Намимори напомнило всем, что они с сестрой на самом деле полукровки, и, хотя в больших городах это давно уже никого не удивляло и до откровенных издевательств не опускались даже в маленьких, местные стали косо на них поглядывать. (Нацу привыкла к косым взглядам, она развлекалась, разговаривая с людьми на английском или итальянском, точно зная, что никто из гражданских не поймет ни слова. Но ее мать и сестра были другого мнения.)       Нацу старалась ни с кем не конфликтовать изо всех сил, но, понятное дело, яркую чужую девочку не могли пропустить мимо люди, считавшие себя хозяевами этого места. Это была не японская, а повсеместная черта, гостеприимство работало только с туристами, оставляющими много денег и поднимающими ВВП страны, на внезапно появляющихся новых жителей это не распространялось.       Было тяжело помнить, что это гражданские, когда Нацу разбивала совершенно незнакомые лица о стены зданий. Стыдно для мафиози, но темнота не была ее другом, приходилось полагаться на рефлексы и холодок, бегущий по позвоночнику, потому что – сколько не щурься в полной темноте – в безлунную ночь были видны лишь слабые очертания тел в черной одежде. Единственная радость была в том, что якудза не захотели соваться к гражданской (ну, или посчитали себя выше этого).       Что-то не давало ей покоя после этой разборки: где-то в основании шеи бесконечно постукивал молоточек-предупреждение, и Нацу все никак не могла расслабить плечи, ожидая удара в спину. Но ничего не происходило, даже тогда, когда Нацу сама вышла из дома в одну ночь, чтобы просто привлечь, наконец, опасность и избавиться от нее.       «Что за ерунда», – думала Нацу, все больше и больше прислушиваясь к ощущениям. Тогда, в один день проходя мимо комнаты сестры, она услышала стук клавиатуры и замерла напротив едва приоткрытой двери, сама не понимая почему.       Часть, которую можно было разглядеть, больше напоминала офис профессионального геймера, чем комнату девочки-подростка. А Нацу никогда не была сильна в программировании, она была уверенным пользователем, но уж точно ничего не понимала в том, что отражали мониторы компьютера сестры.       Только набатом бьющее чувство все поднималось выше, заставляя волосы становиться дыбом. Оставаться было страшнее, и Нацу ушла – почти убежала – сначала в свою комнату, потом – куда повели ноги.       Безопасно все равно нигде не было.       Так Нацу, не имея на руках ни одной веской причины и ни одного весомого доказательства, совсем разучилась доверять семье.