3. Конфликт колец
10 июня 2026, 20:02 Нацу очень тяжело приходила в себя. В груди все еще горело, а голова, руки и ноги были тяжёлыми, как будто из свинца. Она открыла глаза с мыслью о том, что зря это сделала. Белоснежный цвет потолка резал по воспалённым нервам.
Было трудно даже разомкнуть потрескавшиеся губы, но Нацу все равно что-то промычала. Ничего не изменилось. Грудь все так же горела, а комната была пуста. Через какое-то время Нацу начала понемногу привыкать и к боли, и к тяжести в теле, повернула голову набок и прищуренными глазами оглядела комнату.
«Больница», – сразу поняла она. Приборы, капельницы, накрахмаленное белое постельное бельё – все как на картинках.
Сама-то Нацу в больницах почти не бывала. У отца было двое солнечных атрибутов, которые могли вылечить практически любые раны Нацу, а раз уж само ее нахождение в Италии было каким-никаким секретом, то об обращении к квалифицированным медикам не могло быть и речи.
Из-за двери послышался какой-то шум.
– ... Что значит очнулась, в ней лошадиная доза наркотиков! – верещал голос, низкий, хриплый и определенно мужской. Дверь стукнулась об стену, и Нацу поморщилась от громкого звука. – Должна была очнуться не раньше завтрашнего вечера, – сказал врач, глядя на свою странную пациентку.
Нацу хотела бы рассказать ему о том, что ее пламя имеет привычку выжигать любые наркотики из организма, но промолчала. Врач мог быть гражданским.
Мужчина напряженно посмотрел ей в глаза, подошёл ближе и сел на стул у кровати. Нацу просто знала, что ничего хорошего он ей не скажет.
– Ты помнишь – спросил он, – как тебя зовут?
Нацу смотрела, и смотрела, и никак не могла понять, шутит ли он. Это был человек с типичной азиатской внешностью – раскосые глаза, темные волосы, высокие скулы. И этот человек не шутил, она чувствовала это предательским огнем, который все еще пытался сжечь ее сердце и легкие.
– Нацуна, – прохрипела она, – Савада.
– Это уже хорошо, – сказал врач. – Тебя нашли около нашей больницы вчера вечером, в состоянии полутрупа. Хочешь рассказать, как это получилось?
Нацу закусила губу и покачала головой, насколько смогла.
Врач что-то спрашивал ещё: где болит, как сильно и прочие похожие вещи. Он задавал вопросы, которые вызывали только головную боль, но Нацу отвечала, как могла, лишь бы он продолжал игнорировать её отказ. Он назвал впечатляющий список травм, включающий странную лихорадку, не сбивающуюся никакими антибиотиками.
Нацу её чувствовала. Жар в груди, не успокаивающийся и не утихающий, буквально трещал всполохами огня и мешал дышать полной грудью. Руки и ноги казались ледяными настолько, что она едва могла шевелить пальцами. И все же она не могла рассказать об этом.
Врач долго смотрел на неё, прежде чем уйти.
Нацу смотрела в потолок. Он белый, с редкими трещинами и пятнами.
Врач спросил, как её зовут – значит, никто не приходил. Никто её не искал? Солнце уже светило очень высоко, прошла как минимум ночь.
Иногда она задумывалась, существует ли способ остановить поток мыслей? Они никогда не приносили ей ничего хорошего.
Нацу не спала целый день. Было тяжело дышать и тяжело двигаться, но и спать было невозможно от боли в голове и груди. Она ждала, пытаясь отогнать страшные мысли. Но день шёл, а ничего не менялось. Ни мама, ни сестра… никто не пришёл её навестить.
День сменился ночью, потом ещё одной, а боль все никак не утихала. И никто тоже не приходил.
Ещё два дня спустя Нацу встала с кровати, несмотря на дрожь в коленях, только чтобы упасть посреди комнаты. Врач и медсестры были недовольны появившейся дополнительной работой, на которую много ворчали, но и только. Нацу встала снова на следующий день и сделала первые шаги с большей осторожностью, поэтому смогла выйти за дверь. Период восстановления был очень тяжёлым.
Нацу все равно вставала. Заставляла себя есть. Спать. Доходить до ванны, чистить зубы и умываться. Выживание было паттерном, но она без конца думала – а для чего все это? Стоит ли оно того? И кому это все нужно?
Глядя в раскрытие настежь окно, Нацу сжимала и разжимала кулаки, пытаясь заставить пальцы согреться. Пламя её не слушалось, спряталось под рёбрами и бушевало без конца. Иногда её тело пробивало мелкой дрожью от жара, иногда от контраста со льдом в пальцах. Но чаще всего – мышцы сводило от безделья.
– Здесь где-нибудь есть спортзал? – спросила она медсестру однажды. Та рассмеялась ей в лицо.
Нацу пришлось ограничиться тем, что было в палате. Ей повезло, что к ней не подселили никакого соседа.
Однажды Нацу просто встала с кровати, надела вещи, давно пылившиеся в тумбочке, и ушла. Она шла, шла и шла, и её дорога никак не могла привести её домой.
Она уже даже сидела там, на обрыве. Смотрела на живописный вид: поднимающееся над горизонтом солнце, зеленый лес, раскинувшийся как будто под ногами (как будто она может встать, утопив стопы в этом зеленом ковре и пройти до места, где будет лучше, чем здесь), голубое небо без единого облака.
Нацу нашла это место во время большой пробежки по Намимори совсем недавно, и оно как будто застыло в ее памяти. Было точно так же красиво, как и в тот день.
Нацу думала прыгнуть. Думала: «Это бы что-нибудь изменило?», и «Расстроится ли кто-нибудь на самом деле?», и «Будут ли они искать?», хотя в ее голове «они» – это какие-то эфемерные люди, скорее образ, чем конкретные имена, потому что она не могла выудить из памяти хоть одного близкого человека, которому была бы важна в достаточной степени.
Итак, Нацу болтала ногами над пропастью, и в ее голове формировались все эти отчаянные подростковые мысли. Вот, думала она, как мог чувствовать себя Ямамото – отчаяние от одиночества пополам с безразличием.
Нацу тоже знала, что обманывает себя. Она все еще хотела жить, но как будто больше не знала как и зачем. Что ей делать с жизнью, которая никому не нужна?
Именно тогда она почувствовала – маленький статичный огонек, поблескивающий где-то в груди, там, где она обычно чувствовала пожирающие всполохи дикого пламени.
Она удивленно вздохнула. Потом поднялась на ноги. «Конечно, – думала, – конечно. Никаких простых путей». Ноги вели ее по дороге так, будто знали, куда идти. (Нацу никогда не ходила этими дорогами). Она меняла улицы и не смотрела на дома, мимо которых проходила. Она только чувствовала – отголоски чужого эха в груди, что-то лишнее, но очень нужное. Раньше Нацу и не знала, что ей нужно встряхивать эту тёмную пустоту внутри себя, а этот огонёк, он небольшой, конечно, но достаточно яркий, чтобы в голове становилось чуть-чуть светлее даже под тяжестью мрачных мыслей.
Нацу сжимала руки в кулаки и шагала прочь от обрыва.
Если жизнь – это вызов, то она отказывалась сдаваться.
Нацу пришла домой ближе к следующему утру. На ней была грязная одежда, от которой она чувствовала дикое желание принять душ. В доме стояла тишина, как бывает только ночью, когда все дети спят и позволяют взрослым немного отдохнуть.
– Что ты здесь делаешь?
Нацу подскочила от резкого вопроса. Если что-то и говорило о ее желании жить до сих пор – так это страх, который она испытывала перед неизвестностью.
– Ты не рад меня видеть? – спросила она, снимая обувь. Ее грудь все еще болела при резких движениях, а руки чувствовались слишком слабыми.
– Тебя должны были выписать не раньше следующей недели, – Реборн спрятал свои звериные черные глаза за шляпой.
«Не рад», – перевела Нацу в своей голове. Она не удивилась, конечно. Было бы чему удивляться.
– Ты собираешься мне отвечать? – спросил Реборн после долгого молчания.
Нацу не знала, что ему сказать. В ее голове гулял ветер, разносящий в прах редкие связные мысли.
Нацу встала посреди коридора, подняла на него глаза. Она все еще чувствовала себя пустой, застывшей в боли куклой, не знающей, что делать со своими руками, ногами и жизнью. В моменте разговора, который она не знала, как вести, в минуту выбора оправданий перед расстроенными ожиданиями самого страшного киллера этого века она думала, что, может быть, ее непреодолимое нежелание прыгать с обрыва было ее самой большой ошибкой.
Она несколько раз разомкнула губы, чтобы ответить, но все никак не могла.
– Мне нужно уйти? – растерянно спросила она.
Реборн нахмурился. На детском лице это смотрелось странно, но никогда не смешно, – только нагнетающе.
– А тебе есть, куда? – рявкнул он в конце концов.
Наверное, ее выражение лица было куда громче слов.
Нацу сделала несколько шагов в сторону выхода.
– Не строй из себя важную личность, – догнал ее голос Реборна у самой двери.
– И не надеялась.
Она сделала еще несколько шагов.
– Иди к себе в комнату, – сказал раздраженный Реборн. Она сделала вид, что не услышала. Но звук предохранителя пистолета она бы ни с чем не перепутала. – Я сказал, – прорычал он, – иди к себе.
Нацу стояла, думая о том, чтобы не пойти. «Он меня не убьет», – думала она. Она будущая Вонгола, а он – киллер, взявшийся за заказ.
Она все равно развернулась и поднялась по лестнице. Были вещи, которые Нацу не хотела выяснять.
Сасагава Киоко пригласила Нацу на чай следующим же утром. Она выглядела смущенной и не знала, куда деть руки. Нацу смотрела на ее опущенную голову и не могла сказать «нет», поэтому после занятий она оказалась в большом светлом доме, где все кричало об уюте и счастье – семейные фотографии, любовно расставленные статуэтки, мягкая мебель, даже тапочки в коридоре.
Нацу думала, что может расплакаться от зависти, глядя на старый детский набросок каракулей в рамке на полке. В углу рамки была надпись «Киоко, 2 года».
– Я… – Киоко, самая популярная девочка школы, замялась под взглядом Нацу. – Я хотела сказать спасибо. Спасибо за то, что ты спасла нас.
Ах, конечно, у Нацу до сих пор невыносимо болела спина и было трудно двигаться от синяков.
– Не стоит благодарностей, правда, – Нацу остановила Киоко, вскинувшую голову для возражений. – Вы были просто невинными жертвами. Мне очень жаль, что я не смогла сделать больше или прийти раньше.
В чашке чая перед собой Нацу видела отражение своего лица с мелкими ссадинами и пустыми глазами, слишком светлыми, чтобы иметь хоть какой-нибудь цвет. Ей и самой было страшно на себя смотреть.
– Я… – Киоко опять прикусила губу, и Нацу вдруг невыносимо захотелось уйти. – Мне рассказали про… про все, что произошло. Про огонь, который… который ты создала.
– Что тебе сказали?
Чертов Реборн трепал языком, когда его не просили. Киоко была в безопасности, пока оставалась гражданской, но гражданские не знали о пламени, о семьях и мафии.
– Что я твой хранитель Солнца.
Нацу сделала глубокий вдох через нос.
– Ты чувствуешь это?
– Да, – Киоко приложила маленькую ладошку к груди. – Я чувствую, как будто есть кто-то очень близкий рядом. Я хотела навестить тебя в больнице, но мне сказали, что пускают только родственников. А потом ко мне пришел тот малыш и все рассказал. Я подумала…
– Сасагава-сан, – прервала ее Нацу. – Я думаю, что ты и без меня уже поняла, что это не мир радуги и магии. Мафия – очень страшное и неприветливое место. Один раз попав в этот мир, живым обратно уже не выбраться. А связь Неба и Хранителя – это не то, что можно контролировать или изменить. Поэтому я скажу тебе то, что хотела услышать сама в прошлом: у тебя есть выбор. Мы можем сделать вид, что не знаем друг друга, общаться как друзья или вовсе сделать вид, что никогда не встречались, и тебе не придется жить в страхе перед завтрашним днем. Не трать свою жизнь на опасный мир, который не скажет тебе за это спасибо.
Нацу провела большим пальцем по краю полной чашки. Киоко слушала ее внимательно, с абсолютно пустым лицом.
– Мы можем? – спросила она.
– Что именно?
Казалось, что девочке напротив с трудом дается каждое слово. Может быть, так оно и было. Нацу со словами всегда дружила лучше всех в своем окружении.
– Мы можем быть друзьями, даже если я не стану мафией?
Нацу не смогла скрыть удивленно расширенных глаз.
– Да… мы можем.
– Тогда, пожалуйста, Савада-сан, разреши мне быть твоим другом!
Упрямая девчонка смотрела на нее своими большими карими глазами. Нацу чувствовала тяжелый груз ответственности, который лег на нее с этими словами.
– Да, конечно, – Нацу выдавила, насколько это возможно, улыбку, – зови меня Нацу.
Улыбка Киоко была такой, какой Нацу и думала, – похожей на самое яркое солнце в летний день.
<…>
Наследница снова куда-то подевалась. «Нацу, – напомнил себе Реборн в который раз, – девчонку зовут Нацу». Она была такая незаметная, серая, невыразительная и просто непривлекательная, что было трудно воспринимать ее как личность. И все же Хибари Кея, едва оправившись от тяжелых травм и последствий яда, первым делом спросил, куда подевалась именно эта девчонка. Интерес можно было и объяснить, и оправдать, но по большей части он вызывал лишь головную боль. Не было ничего хорошего в интересе одного чудовища к другому, что бы ни стало причиной. Когда Реборн увидел пепелище в Кокуе, у него волосы на загривке встали дыбом. Человек не мог – и не должен был – создать такой ад. Пар, валивший от плавящихся камней и оголившихся железных свай, был осязаемым, а запах гари до сих преследовал его по ночам. Удивительно было знать, что это дело рук гражданского ребенка, никогда не знавшего о мафии или пламени. (Реборн не был наивным идиотом. Он знал, что одно из этих утверждений – ложь.) Еще удивительнее было знать, что девчонка – Нацу – осталась после созданного ей пекла в живых. Она едва дышала, была покрыта волдырями, синяками и ссадинами, вся ее спина была похожа на сплошную рану из-за ожогов и крови, но она была жива. А Реборн, глядя на нее, испытал непривычное чувство отвращения. В момент, когда Реборн уже готов был бросить все и уйти, мимо пронеслась Тсуна. Она кричала что-то в защиту валявшегося на земле Рокудо Мукуро, отгоняя к стене Вендиче. Реборн, конечно, был не из трусливых, но в этот момент его руки начали дрожать, и ему было даже не стыдно. Но Тсуна кричала, отстаивала права, бросала громкие фразы и сжимала тонкие пальцы в кулаки, а ее глаза горели огнем Неба, и Вендиче слушали ее. Ямамото и Гокудера стояли рядом, широко открыв глаза, и было трудно не узнать восхищение в их взглядах. Реборну уже не было дела до тел, валявшихся на земле сломанными куклами. Он увидел истину, которую до этого не замечал: Тсуна была бы великим лидером и великим Небом, если бы кто-нибудь в мире дал ей шанс. А теперь Наследница исчезла посреди дня, который Реборн готовил больше недели. Спектакли не разыгрывались просто так. Тогда-то… В этот момент Реборн в сотый раз посмотрел на Тсуну, заваривающую для него кофе, и сделал выбор.<…>
Тсуна принесла домой коробку колец Вонголы. Она улыбалась, непринужденно рассказывая, что какой-то странный мальчик попросил передать коробку Нацу и побежал драться со страшным длинноволосым парнем. Нацу показалось, что у Тсуны дрожали руки, когда она смотрела на несчастный кусок дерева с гербом. Хоть сестра и хотела пойти по стопам матери, притворяясь наивной дурочкой, у нее плохо получалось. – Ты откроешь? – напряженно спросила Тсуна. Коробка лежала на столе, вся в царапинах, но блестящая новой лакировкой, так что было не трудно догадаться, что она совсем новая. На ней был простой замок и магнитные крепления, так что потребовалось лишь немного больше усилий, чтобы откинуть крышку. – Что это? – удивленно и разочарованно спросила Тсуна. – Начало голодных игр, – ответила Нацу, глядя на изуродованные кольца. Она перевела взгляд на сестру, которая никак не хотела уходить. В соседней комнате Гокудера кричал на Ламбо, а Ямамото пытался их успокоить. Нацу слышала голос Рехея и причитания Бьянки, слезливое бормотание Фууты и звонкий голос И-пин. Тсуна явно должна была быть заинтересована в других делах. Хоть кольца и были лишь частью большой картины, Нацу могла видеть, как пламя блестело на них под определенным углом. Оно было манящим и привлекательным, словно звало погрузить пальцы в очевидное обещание силы. Нацу было интересно, видела ли ее сестра то же самое. За свою жизнь она еще ни разу не встретила ни одного пользователя пламени, который мог бы. – Сможешь за ними присмотреть? – спросила Нацу. – Что? – голос Тсуны был таким тихим, что можно было подумать, что она боится спугнуть удачу. – Сделай так, чтобы дети их не нашли. Справишься? – Я… – Тсуна сжала руки в кулаки. – Да, да, я справлюсь. – Отлично, – ответила Нацу, поднимаясь. Она стянула со спинки стула толстовку и перекинула ее через голову. – Спасибо за помощь. – А что это вообще такое? – крикнула Тсуна, успев выбежать за ней в коридор. – Эй, Нацу?!. Дверь хлопнула сильнее, чем Нацу ожидала, но времени для аккуратности у нее не нашлось. Она опаздывала на тренировку школьного клуба по гимнастике и хотела быть как можно дальше от дома. Чертовы кольца должны были стать ее погибелью здесь, посреди нигде, в долбанном Намимори, без связи со старыми знакомыми и должниками, без возможности купить хотя бы пару дней форы. Она улыбалась девочкам во время растяжки, а когда ее спросили, почему так сильно дрожат пальцы, разыграла милую сцену смущения и ответила, что выпила три чашки кофе. Одноклассницы над ней посмеялись, и Нацу показалось, будто этот смех прокатился по стенам комнаты, звонкий и резкий, как смех Рокудо. Что же ей делать?.. Нацу делала растяжку, аккуратно разминая затекшие, все еще ноющие мышцы. У нее остались синяки, которые не проходили, и она чувствовала, как боль отдавалась в спине и в руках, куда пришлись самые тяжелые удары. Мика рассказала ей о подвиге Хибари Кеи, который он совершил, спасая Киоко и Хару от странной банды, обитающей на развалинах недостроенного развлекательного центра. Нацу восхищалась вместе со всеми, удивленно качала головой и восторженно вздыхала, когда Мика, поймав особенную волну собственных эмоций, принималась жестикулировать, рассказывая несуществующую историю. – Половина девчонок школы теперь в него влюблены, – Мика была милой девочкой, и когда она захихикала, ее завитые на плойку волосы качнулись, как по команде, – я даже слышала, что они собираются открывать фан-клуб. Нацу улыбнулась, зацепившись ладонью за стопу и потянула тело вперед, несмотря на боль в мышцах. – Хибари-сан никогда не пропустит такую заявку, – она сделала вид, что пытается не засмеяться. – Мне сказали, за дело взялась Аканэ-сан, – прошептала, как тайну, Рико, которая делала растяжку позади них. У Рико были яркие-яркие черные глаза, которые нравились Нацу за выразительность и смешливость. – Я думаю, она может победить в бюрократической возне. Нацу рассмеялась вместе с девочками, и, когда тренер закричала с другого конца зала, чтобы они не отвлекались, вместе с Микой и Рико опустила голову, скрывая лицо за волосами. Тренер позвала Нацу делать кувырки на перекладине. Холод, пробежавший по спине, подсказал, что это будет непросто. Она все равно пошла. Куда идти?.. На улице шел дождь. Когда Нацу зашла в раздевалку, чтобы снять мокрую майку, на стеклах окон спортзала только-только появлялись первые мелкие капли. Теперь, когда она стояла на крыльце школы, без зонта или хотя бы толстовки, шел ливень. Первое, что пришло на ум, – не водостойкая тушь. Тяжелый жизненный урок о косметике должен был, очевидно, случиться именно в этот день. Капли дождя разбивались об ступеньки и брызги долетали до коленей Нацу. Надо было идти. Надо было сделать хотя бы первый шаг, надо было сбросить оцепенение, заставить себя вздохнуть полной грудью. Так много всего надо было сделать, а не было никаких сил. – Ты нарушаешь правила, – раздался позади низкий голос. Нацу обернулась раньше, чем успела это понять. – Что ты здесь делаешь, травоядное? – Острые глаза Хибари сверлили дыру в ее белой блузке и вязаной жилетке. – Я была на тренировке по гимнастике. Хибари хмыкнул. – Да уж, как они без тебя, – насмешливо протянул он, глядя на ее дрожащие от холода пальцы. – Я просто такой человек, – оправдалась Нацу, заставляя губы растянуться в улыбке, а зубы не стучать. – Погода, как понимаете, Хибари-сан, совсем не прогулочная. – Прогуляться все равно придется, – он подкинул черную тяжелую вещь в ее сторону, и только хорошие рефлексы спасли ее от очередного синяка. Это был тяжелый черный зонт. Когда Нацу подняла глаза, Хибари уже шел по коридору далеко от нее. – Спасибо! – успела громко крикнуть Нацу. В пустой школе ее звонкий голос разнесся противным эхом. Хибари даже не обратил на нее внимания. С зонтом или без, Нацу посмотрела вперед, представляя дорогу до дома, и все еще не хотела идти. Хибари просто отобрал у нее возможность оправдаться перед самой собой, нужно было идти, а кроме дома, в котором она не могла спать, у нее ничего не было. Она с тяжелым вздохом стала разворачивать зонт. У кого попросить помощь?.. Нацу не собиралась звонить отцу, если он на это рассчитывал, благополучно забыв о дочери после того, как она пересекла государственную границу Японии. Замечательный бармен Тони Гаспери, которому Нацу наговорит кучу слащавых комплиментов после своего возвращения в Италию, написал ей со своего старого номера «лед растаял», и Нацу, не будучи дурой, сразу все поняла. Ощущение сложившегося в голове пазла было отвратительным (а еще более отвратительными – собственная глупость и наивное нежелание верить в худшее, преследовавшее ее до этого момента). Нацу шла домой, чувствуя, как мокнут тканевые кроссовки и спортивные штаны. Тушь, возможно, тоже не была в хорошем состоянии, размываемая ветром, бьющим прямо в лицо. Вода делала ее шаги тяжелее привычного, и синяки ныли после тренировки. Она самой себе казалась сломанной куклой. И все же она знала, что ей нужна помощь. Нельзя было выиграть Конфликт колец без круга хранителей, а, подозревала Нацу, если она проиграет, ее жизнь превратится в ад. Девятый Вонгола не простит ей своих разрушенных ожиданий и очевидной слабости. В конце концов, он сам был тем, кто предпочел Нацу собственному сыну, это был бы самый большой его политический провал (и, конечно, не следовало ожидать милосердия от такого человека, как Занзас, что за ерунда. Если слухи о Варии были хотя бы отдаленно правдой, к концу недели после поражения Нацу будет умолять о смерти). Нацу сжала руку в кулак так, что почувствовала ноющую боль в суставах. Она собиралась драться, рычать и кусаться, даже если она умрет в этом чертовом Конфликте. Ей нужно было что-то, хоть что-нибудь, что можно было бы выставить перед собственной жизнью как щит силы, чтобы не стать козлом отпущения в разборках высокомерных богатых мафиози. Она даже не хотела быть боссом. Занзас может забрать свою корону сразу после, Нацу обменяла бы ее на пару шоколадных конфет и ни дня в жизни не задумалась бы о сожалениях. Если бы только она могла выиграть. Ноющие пальцы отказывались разжиматься, болели плечи и позвоночник. Весь скелет казался одной натянутой струной, грозившейся развалиться от одного неосторожного движения. Ирония была в том, что совсем недавно Нацу готова была прыгнуть с обрыва, а теперь хотела жить так, что болело сердце. Решения все равно не было. Нацу посмотрела на горящие окна дома, который она по наивной глупости называла своим. В спальне сестры мелькали тени, одну из них она даже идентифицировала как Ямамото, и, хотя сквозь толстую стену дождя было не слышно, там было много шума и смеха. Всегда было интересно, как ее сестра – по большей части обычная, ничем не примечательная девочка – завоевала эту всепоглощающую симпатию стольких людей. Ее спрашивали об этом в школе, девочки из их класса презрительно косились в сторону Тсуны всякий раз, как она мягко улыбалась взрывному Гокудере, ввязывающемуся в драку ради того, чтобы нести ее сумку. Ни Мика с ее идеальными кудряшками, звонким смехом и кулинарными талантами, ни Рико с ее зачаровывающими карими глазами и шикарной фигурой не могли привлечь столько мужского внимания. Нацу виновато улыбалась, не зная, как рассказать о матери, смотрящей на нее как на чужачку в родном доме, как рассказать о пропавшем отце и его напутствии обязательно защищать сестру, как рассказать о репетиторе, который был нанят для нее, но пленен мягкими глазами Тсуны. (Даже большие деньги, очевидно, не делали Нацу более привлекательной в глазах окружающих людей. Тсуна стоила любых жертв). Открыв калитку, она заметила яркий зеленый цвет Леона, превратившегося в зонт. Реборн ждал ее на веранде, спрятавшись от дождя под навесом. Конечно, конечно, он знал, что она придет. Еще лучше он знал, что она придет к нему за помощью (разве он не должен был помогать ей лишь потому, что был ее учителем? Разве не для этого его отправили в Намимори?..), потому что больше у нее никого и ничего не было. Она подошла к нему и долго стояла, пытаясь превратить звуки в слова. Что пятидесятилетний лучший киллер Италии мог спросить с девочки-подростка без друзей, связей и денег? Нацу боялась даже представить, что он сделает с ее жизнью в качестве цены. Была маленькая надежда, что он не видел слез в ее глазах из-за дождя. – Пожалуйста, помоги мне, – сказала Нацу, зная, что продает душу дьяволу. Реборн улыбнулся белыми зубами. – Однажды сочтемся. Однажды в далеком спокойном прошлом Нацу пообещала себе, что никогда не продаст собственную жизнь, глядя на вечные долги отца перед мафией. Но она была его дочерью в большей степени, чем хотела себе это признавать. Реборн отстреливал ее. Что ж, надо было признать, что он делал это очень медленно, использовал очевидные траектории и не спешил нажимать на курок. Тем не менее, поляна была открытая, а невидимая граница, которую Реборн обозначил ей утром, отрезала ее от любых укрытий. Киллер держал пистолет одной рукой, медленно, как на видеозаписи с разбором движений, повторял путь ее побега и стрелял с разницей от двух до десяти секунд, которые Нацу должна была угадать (вычислить? Рассчитать? Господи, она ничего из этого не умела и в лучшие дни). Стоял душный полдень, с Нацу градом катился пот, ее легкие были похожи на раскаленные угли, а ноги – на свинцовый балласт. Трава скользила под ее тяжелыми шагами, и каждый раз во время выстрела в ее ушах раздавался резкий звон, такой, что перепонки начинало резать от боли. Реборн пальнул в воздух, оставив ссадину на ее руке, чтобы Нацу не принимала его тренировку за игру, и все, что она могла знать прямо сейчас – если она остановится, то умрет. Нацу бежала, сколько могла, но видела (и чувствовала затылком), что дуло пистолета догоняет ее. Она упала, поскользнувшись на траве, одновременно с оглушающим звуком выстрела. Нацу разглядела дыру в дереве, куда попала пуля. Это могла быть ее голова. – Что ж, – протянул Реборн с жутким итальянским акцентом, подходя ближе. Он смотрел на нее сверху вниз, несмотря на свой рост, – удача – это тоже навык. У Нацу дрожали руки от ужаса и немели ноги. Не было сил даже приподнять грудную клетку над землей, не говоря уже о том, чтобы встать. Три долгих шага Нацу думала, что Реборн пристрелит ее на этой поляне. – Вечером поработаем над твоей рукопашной, – пообещал Реборн, усаживая Леона, снова принявшего вид безобидного зверька, на плечо. Нацу закрыла глаза, пытаясь выровнять дыхание. Она слышала шаги Реборна, когда тот уходил, очевидно, давая ей это понять. Она лежала на земле еще какое-то время, уговаривая себя встать. На дрожащих ногах она добралась до рюкзака, к которому не смогла пробраться через репетитора, и разорвала пачку влажных салфеток, пытаясь смыть грязь с кожи и одежды. Это продолжалось уже несколько дней. Если раньше тренировки Реборна казались ей извращенными издевательствами, то теперь она все больше склонялась к слову «пытки». Вчера он спросил ее, умеет ли она зажигать Пламя. Нацу кивнула и зажгла маленький огонек на ладони. (Как будто он уж не знал этого). Он говорил ей сделать его сильнее, пока пламя не разгорелось до запястья, а затем велел держать в таком виде. Потом он читал книгу до тех пор, пока она не упала в обморок, затем влил в нее столько пламени Солнца, что Нацу выплюнула свой завтрак, и заставил все повторить. Они занимались этим целый день. Фантазия киллера никогда не утихала, а Нацу не могла уйти, потому что сама попросила. Вот, оказывается, как на самом деле воспитывают мафиози. Тренировки отца были единственной причиной, почему она не умерла до сих пор. На следующий день, во время очередной изнуряющей тренировки на выносливость, Реборн сказал: – Я нашел тебе хранителей. Нацу сожгла половину камней, которые держала над своей головой потоком пламени. – Что? – удивленно спросила она. – Тсуна согласилась одолжить тебе своих, – он улыбнулся, и Нацу подумала, что ни один ребенок (даже ненастоящий) не должен выглядеть таким страшным, – в обмен на кольцо. «Ах, – подумала Нацу, – разве не иронично, что его помощь – всего лишь очередной рабский контракт». Что ж, ей не нужно было кольцо, хоть Нацу и мечтала отдать его Занзасу в маленьком мстительном акте справедливости. Теперь, глядя на Реборна, Нацу могла думать только о том, что ни жизнь, ни мафия не знают справедливости. – Я не приду за них поболеть, – сказала она, делая вид, что пламя не дрожит в ее руках. Реборн ей не отвечает, только закатывает глаза. Иногда Нацу кажется, что Реборн, который приехал в Намимори, и Реборн, который загоняет ее в ловушку, чтобы подарить Тсуне кольцо Вонголы, – это два совершенно разных человека. Особенно в такие человечные моменты, как этот, когда Реборн не пытается ее убить за самую маленькую провинность. – За них поболеет Тсуна. Солнце, Дождь и Ураган принесли Нацу свои кольца. Рехей был упорным, Такеши – до ужаса талантливым, но разве этого могло быть достаточно для победы над людьми, держащими в страхе целую Сицилию? (Про Гокудеру было нечего и говорить, Нацу не верила, что может существовать удача такого уровня.) Нацу не могла прямо сказать, что считает происходящее чушью (да и некому, если честно, было говорить). Вария слыла воплощением страха. Разодетый в перья Луссурия вылез в короли из подпольных боев, поговаривали даже, что ни один его противник не вышел с тех рингов – их выносили в виде каши из мяса и крови. Скуало победил Императора мечей в шестнадцать лет, а Бельфегор перебил целый дворец наемников (включая своих родителей и брата) в нежном детском возрасте. Кто бы поверил, что их просто взяли и победили трое парней из благополучных гражданских семей? Итак, Нацу смотрела на кольца, переливающиеся блеском пламени, и думала о стольких вещах, что болела голова. Ее сомнения все равно были бессмысленны. Они были глупы и нереальны, ни один человек, хоть раз слышавший о Варии, ей бы не поверил. А все-таки сомнений было так много… Еще больше было вопросов. Как и почему эти страшные люди, отождествляемые с дьяволом, вдруг пошли на уступки? Были ли они чем-то ослаблены? Были ли они в сговоре с кем-то? И что мог выиграть Занзас от победы кого угодно, кроме самого себя? Даже у бреда должны были быть границы… Солнце уже давно село, и Реборн, принесший ей шкатулку, толкнул ее в плечо по направлению к выходу. – Поторапливайся, – сказал он. Нацу встала, чувствуя, как немеют ноги. Реборн улыбался. – Я сегодня не умру, – сказал Нацу, глядя на него напуганными глазами. – Мы посмотрим, – ответил Реборн, пряча глаза за шляпой. Довольную, как у сытого кота, улыбку он не прятал. – В конце концов, ты просила о помощи, а не о жизни, разве нет? Нацу шла по улице, отсчитывая шаги. В темноте ее глаза казались совсем слепыми, принимавшими каждую скользящую мимо тень за монстра. Школьная территория была подсвечена тусклыми огнями, которые прятались за стеной иллюзий, хоть они и не могли сравниться по силе с пламенем Рокудо Мукуро, но Нацу все равно щурила глаза, улавливая блики и отсветы в картине тихого спокойствия. За этой стеной бешено горели прожекторы и шумели зрители, но до последнего шага сквозь барьер можно было сделать вид, что спокойствие не поддельное. – Савада Нацуна, претендентка на пост Десятого босса Вонголы, – Нацу дернулась, чтобы не ударить подскочившую к ней девчонку Червелло. Сахарного розового цвета волосы трепал ветер, и Нацу подумывала вцепиться в них, чтобы оттаскать напоследок за излишний стресс. – Мы начинаем битву Небес! – крикнула другая розовая копия, стоя на возвышенности. Нацу не получила много времени на то, чтобы осмотреться. Там, где не было света, темнота была особенно острой. Сестры Червелло, которым почему-то так доверяли в мафии, бродили вокруг в своих вычурных нарядах, и их розовые волосы мелькали яркими пятнами. Неподалеку стояли варийцы, и Нацу показалось, что у них были страшно потерянные глаза. Реборн сбежал от нее к двум другим маленьким Аркаболено (Нацу было некогда вспоминать, кто они такие), она видела школьного медика и всех домашних питомцев своей сестры, включая надутого, как ребенок, Гокудеру. Но хуже всех… хуже всех был Занзас, прямо напротив нее. Он был худым (Нацу сказала бы «тощим», если бы не боялась его так сильно) и бледным, словно едва стоял на ногах, а красные глаза сияли ненавистью. Нацу в жизни не видела столько ненависти в одном взгляде. Ни в глазах уличных попрошаек, ни в глазах жертв мафии, ни в глазах собственных противников. Люди злились и ненавидели, конечно, мечтали о мести и кровавой расплате, но никогда так яростно и ярко, что даже в нескольких десятках метров эта ненависть была почти осязаемой. Занзас церемониться не стал – он вытащил из-за ремня пистолет и выстрелил. Нацу увернулась на одних рефлексах, упав на землю сломанной кучей неуклюжих костей. В голове затрещало от звука выстрела, удара и жара пламени, пролетевшего столбом над ее головой. – Вот же блядь, – рявкнула Нацу себе под нос. Она стёрла руки о бетон, и, хотя обычно адреналин мешал ей чувствовать такие глупости, как боль, в этот раз она чувствовала каждую ссадину. Она была удивлена, насколько внезапно чистой стала ее голова после этого выстрела. Она уклонилась от второго и третьего, увернулась от падающей ей на голову стены спортзала и даже успела подбежать к Занзасу достаточно близко для удара, прежде чем он выстрелил в нее в упор. Нацу заставила собственное пламя вспыхнуть яркой стеной прямо перед лицом. И ей, и Занзасу пришлось отскочить назад, чтобы избежать всполохов столкнувшихся потоков огня. Жар пламени Занзаса был совсем не таким, каким Нацу привыкла чувствовать Небеса, а более грубым, резким, взрывным. И смотрел Занзас так же – злобно, через раз кричал ей про то, что она мусор, пополам с другими матами непереводимого итальянского диалекта (если бы не драка, Нацу записала бы пару особенно витиеватых выражений). Он был похож на загнанного в угол зверя, а Нацу не понаслышке знала, что может сделать зверь, для которого нет пути назад. Оставалось только проверить, кто из них злее – Занзас, преданный Девятым Вонголой, или Нацу, брошенная Девятым Вонголой в пасть льву. Нацу сказала бы, что победит тот, кто больше хочет жить, но правда была в том, что, как только она столкнулась с Занзасом лицом к лицу, он пропустил удар. А когда он ударил в ответ, Нацу подставила предплечье и подняла удивленный взгляд на человека, которого считала противником. Хибари бил сильнее даже тогда, когда сопротивлялся иллюзиям Мукуро. Он был не слабым, конечно, но Занзас – единственный живой ребенок Тимотео Вонголы, и Нацу, конечно, устанет считать синяки, но разве это удар?.. Занзас низким раскатистым голосом обозвал её «тупой идиоткой» в ответ на её удивлённые глаза и снова выстрелил из пистолета, подпалив ей бок. Нацу схватилась за ожог, горящий, кажется, до самых легких, пытаясь увернуться. В тенях Нацу своими подслеповатыми глазами разглядела седого мужчину в смокинге. Тимотео она узнала бы и за тысячу метров, но этот был лишь смутно знакомым. От очередного выстрела развалилось стальное перекрытие над ее головой, и Нацу, спиной почувствовавшая опасность, ускорила бег, забыв о внезапном госте. Она бегала, прыгала, уворачивалась, из последних сил сокращала расстояние, чтобы сделать один или два незначительных удара, прежде чем очередной выстрел заставит ее отступить. Что ж, можно было сказать «спасибо» Реборну, который научил ее игнорировать жжение в легких и свинцовую тяжесть в ногах. Нацу не могла сосредоточиться. Была странная загадка в том, почему Занзас все еще не убил ее (и почему он бил так слабо и так мимо), отнимавшая большую часть ее внимания. Всякий раз, когда она пыталась отвлечься, где-то в шейных позвонках начинался зуд, заставляющий ее вернуть мысли к этой проблеме. Нацу зажгла маленький огонек в ладони, сделала два шага в сторону, а потом Занзас поднял второй (грёбаный) пистолет, и вдруг она оказалась зажата между двумя потоками обжигающего пламени. (Больше всего на свете Нацу хотела узнать у Занзаса, откуда у него столько Пламени, если он едва стоит на ногах.) Когда он дёрнул руками, наводя на нее прицелы, Нацу заставила собственный маленький огонек вспыхнуть вокруг себя, как кокон. Она подпалила толстовку и волосы, но осталась в живых и посчитала это победой. Нацу снова почувствовала, как что-то давит ей на лопатки, и вскинула голову. У Занзаса дрожали руки. Его красные глаза были яркими в свете огня, и он держал их широко раскрытыми, так, как делают люди перед опасностью. «Девятый, – вспомнила Нацу голос отца, эхом отдававшийся то ли о стены ее старой квартиры, то ли от стен ее собственного черепа, – закатал Занзаса в лед». Нацу слышала об этой технике (а кто на Сицилии не слышал?). Способность боссов Вонголы превращать пламя воли в обжигающий холод. Собственное пламя Нацу было жарким настолько, что плавило камни и сталь, она даже в теории не могла представить, как превратить этот неконтролируемый огонь в лед. И все же – Вонгола делали это поколениями. Вдруг становится очевидно, что Занзас смотрит загнанным голодным взглядом и трясется от ветра по причине. Пока она собирала синяки, ссадины и ожоги, она все думала об этом (она чуть не пропустила удар по лицу, когда отвлеклась). О приемном ребёнке с силой Вонголы, но без капли крови, о которой мечтает Тимотео. Без капли сострадания, покладистости и признательности к спасителю, без уважения и почитания, без способности наврать и успокоить душу старика, боящегося своей старости. (Нацу надеялась умереть раньше, чем поймет, чего именно Тимотео пытается добиться.) Нацу заставляла огонь гореть сильнее (заставляла себя не чувствовать вину за страх, который ощущала собственным позвоночником), заставляла себя не обращать внимания на вспышку гнева и ярости и на шрамы, расползающиеся по красивому светлому лицу напротив. Она делала вид, что не слышит криков вокруг – варийцев, друзей сестры, светловолосого малыша Аркаболено. Она держала пламя таким сильным и объемным, что ветер со всех сторон дул в её направлении, превращаясь в вихри и ураган. Нацу приближалась к Занзасу со скоростью, которую в себе не помнила, и била с силой, нисколько для нее не свойственной, оставляя на нем новые ожоги. – Мне очень жаль, – сказала Нацу, когда Занзас не успел развернуться, чтобы блокировать удар. Они повторили это несколько раз, потому что Нацу пыталась ударить так, чтобы не причинить вреда, а Занзас ловил каждую долю секунды, чтобы найти шанс её убить. У него все равно не получилось. Нацу ударила его ногой в живот и вырубила точным движением ладони над сонной артерией. Когда всё вокруг остановилось, ветер свистел в её ушах, всё ещё кружа над огненной бурей, в которую она превратила собственное тело (она никогда не знала, что может это сделать). Она сорвала с шеи Занзаса тонкую цепочку с массивным Кольцом Неба, затем достала свою половинку из кармана спортивных штанов. Вдруг некстати заметила, что стразы, которые были пришиты по краю шва, отвалились почти полностью, оставив лишь обгоревшие концы нитей. У неё дрожали руки, наливающиеся синяками, и болели ожоги, отчетливо пахнущие обгоревшим мясом. Нацу не чувствовала себя победительницей. Она даже не чувствовала удовлетворения от того, что все еще жива. Только отводила взгляд от бессознательного слабого тела перед собой, зная, что её победа была получена не силой, не навыками и даже не удачей, а тем, что Занзас пришел на Конфликт, стоя одной ногой в собственном гробу. Даже хорошо подготовленный ребенок смог бы победить в этом чёртовом фарсе. Половинки в её руках светились, превращаясь в кольцо с гравировкой Вонголы и блеском оранжевого пламени. Нацу пыталась унять собственный огонь, бегающий по коже, но заработала лишь сбившееся в горящих легких дыхание и тёмные пятна перед глазами. – Эй, Савада, – Нацу посмотрела вниз, встретив прямой взгляд голубых глаз. Перед ней стоял Аркаболено с пустышкой Дождя. – Тебе надо это прекратить. Нацу хотела его послать. – Я знаю, – шепнула она вдруг тяжелым голосом. Горло болело так сильно, будто она кричала. – Я просто не знаю, как. Аркаболено протянул ей маленькую детскую ладошку. Нацу качнула головой, не обращая внимания на его недовольное лицо. Она уже задолжала одному из них столько, сколько не может себе позволить. Она сделала глубокий вдох ледяного воздуха. Никогда ещё её пламя не было таким тяжёлым. Нацу, всё ещё объятая оранжевым огнём, подошла к сестре, смотрящей на неё как на самый большой страх в жизни. Потом подкинула кольцо в воздух, как монетку, и позволила Тсуне споткнуться, чтобы поймать его. Питомцы сестры тут же начали верещать и возмущаться. От них так сильно болела голова. Обернувшись, Нацу посмотрела на Занзаса (и на его людей, которые, почему-то, все еще стояли в стороне, словно не участвовали в этом фарсе). Ей казалось, что он все ещё дрожит. И тогда её пламя потянулось к нему, сначала маленькой вспышкой, а потом огромной стеной. Она откуда-то знала, что не убьет его, поэтому просто отпустила силу, как домашнего питомца, на свободу и закрыла глаза от усталости. Когда она их открыла, полигон выглядел еще более разрушенным, чем сразу после драки с Занзасом. Червелло объявили её победительницей странно дрожащими голосами. – Кольцо Вонголы принадлежит моей сестре, – сказала Нацу, едва повернув голову в сторону одной из них. – Но… сестра… Как же так?.. – залепетала Тсуна, и Нацу не верила ей ни на грамм. Сердце, бьющее набатом в ушах, мешало думать здраво, но что-то толкало её в спину, и Нацу ушла, почти убежала, спотыкаясь на тяжёлых ногах. Позади долго слышался мат Скуало (он такой громкий, разве он был таким громким только что?..), причитания Луссурии и странное шипение Бельфегора. Нацу бежала, стирая в кровь ноги, от опасности, которую не знала, как объяснить. Боль и усталость мешали ей думать, поэтому Нацу просто шла, куда вела дорога, не имея никакой цели. На горизонте задавалась заря, раскрасившая небо алым цветом, напоминающим кровавую баню. Почти такого же яркого, багрового цвета были глаза Занзаса, когда он смотрел на её горящие руки. Было почти невозможно избавиться от образа сломанного тела, валяющегося на полу, как забытая игрушка. Нацу сама не заметила, как пришла к дому Киоко. Конечно, Солнце всегда притягивает в самые мрачные дни, но чем она вообще думала? Её брат оказался в больнице во второй раз за месяц из-за драки с Луссурией – и всё по вине Нацу, которая не могла начать справляться со своими проблемами самостоятельно. Она уже развернулась и сделала шаг, чтобы скрыться за ближайшим поворотом, когда дверь скрипнула. Сонная Киоко с растрёпанными волосами, выглядела настоящей феей из сказки (Нацу знала, потому что сама она по утрам походила на чучело). Алый свет зари окрашивал ее волосы в блестящие цвета меди и золота, и, хотя Киоко ничего не знала о пламени и том, как его пробудить, Нацу могла поклясться, что видела всполохи желтых огоньков в ее глазах. – Нацу? – удивленно спросила Киоко. Как будто она все еще не проснулась от сна. Нацу тоже думала, что это какой-то ужасный кошмар. Она чувствовала только, какими ледяными были ее руки и ноги, как болели синяки, как саднили ссадины и порезы, как тянуло кости и как горела, будто пытаясь расплавиться, голова. Все, что она делала до сих пор, было такой ерундой. Она заманила сама себя в яму, из который не знала, сумеет ли выбраться. Заключила сделку с дьяволом, добровольно раздраконила Дона Вонголу, при всей своей слабости выставила дураками Варию, подставила под удар отца… она чуть не умерла сегодня (кто бы поверил, что ее слабые руки могут нанести хоть какой-то урон Занзасу Вонголе?)… она чуть не убила человека сегодня (человека, который ничего ей не сделал)… Она могла бы умереть за это, но Занзаса было жалко до слез. Глава Варии слыл человеком злым, грубым, резким, жестоким и много каким еще, но Занзас запретил отлавливать и продавать сирот даже на самых бедных улицах Сицилии (он вырезал четыре семьи, чтобы доказать, что его слова – не пустой звук), он помогал беднякам, он снизил проценты с мелких торговцев за защиту, он построил приют на собственные деньги и каждый год жертвовал огромную сумму на содержание больниц – и все это было только той частью, которую рассказывали шепотом в дешевых барах по ночам. Поговаривали, что Занзас застрелил троих несчастных, которые осмеливались сказать о нем что-то хорошее при свете дня. Киоко сделала к ней несколько быстрых, торопливых шагов, ее большие красивые глаза стали круглыми, как от испуга. Нацу только в этот момент почувствовала, как слезы градом катятся по лицу. Руки Киоко казались сильными и твёрдыми, когда она обняла Нацу, позволив ей проливать слезы на свою ночную рубашку. – Идем со мной, – шептала Киоко, утягивая Нацу в дом. – Всё будет хорошо, вот увидишь. Всё будет хорошо. Даже если сейчас все плохо, всё будет хорошо. Киоко завела её в свою комнату, но не смогла скрыть от глаз проснувшихся родителей (за пеленой слёз Нацу увидела красивую женщину и высокого статного мужчину, которые были похожи на Киоко, и успела испугаться их). Сасагава Аико, удивительно напоминающая дочь цветом волос и добрым выражением лица, ахнула, прежде чем начала суетиться вокруг. Она помогла Нацу, заливающейся слезами внезапной истерики, дойти до кровати в комнате, куда её вела Киоко, достала теплый плед и убежала делать чай. Сасагава Като, смотревший на Нацу теми же сострадательными глазами, что и Киоко, сказал: «Я сообщу школе, что вас не будет», затем долго говорил по телефону с учительницей (он откуда-то знал, кто такая Нацу), рассказывая историю о том, что девочки подхватили простуду после совместной ночёвки. Он принес аптечку, Аико-сан принесла чай с бутербродами. Перед уходом они сказали, что будут в соседней комнате, если что-то понадобиться. (Нацу не могла выразить словами, как сильно она была благодарна им и как сильно она завидовала Киоко). – Ты будешь в опасности, если я расскажу, – сказала Нацу, сдерживая шипение, когда Киоко попыталась обработать одну из ран. – Но ты победила? – Киоко посмотрела на неё так, будто это был не вопрос. Всегда было удивительно видеть, сколько силы воли бывает в обычных людях, простых гражданских, не помешанных на идее пламени. Нацу растянула губы в подобии улыбки. Слезы, не перестающие бежать по щекам, мешали ей контролировать выражение лица. – Да, – ответила она, шмыгнув носом. – Если подобное можно назвать победой, то да. – Тогда это хорошо, – Киоко улыбнулась ей искренне. Нацу было интересно, играла ли она роль или была просто хорошим человеком и другом. – Как бы ни было, хорошо, что ты пришла. Нацу заставила губы не дрожать. Заставила слёзы не превратиться во всхлипывания. Заставила руку, на которой Киоко пыталась обработать синяки мазью, не дрогнуть от боли. – Спасибо, – прошептала она, хотя ком в горле и странное чувство в груди мешало ей дышать. – Правда. – Мы же друзья, – ответила Киоко. Киоко, выросшая в семье, настолько благополучной, что сводило зубы. У который были красивая добрая мама, сильный и надёжный папа и талантливый, заботливый брат, которые обожали ее. Которые любили её настолько, что вырастили доброй, понимающей, сильной, сострадательной и просто великолепной, но нисколько не высокомерной или злой. Нацу знала Киоко несколько недель, но могла бы умереть за неё прямо сейчас, несмотря на всю свою любовь к жизни. Ей было до дрожи интересно, как такой человек, как Киоко, мог обратить внимание на сломанную уродливую куклу, которой Нацу ощущала себя всю свою жизнь. Она думала, такие люди (и такие истории) случаются только в сказках, но вот она, прямо перед ней – связь Небо-Хранитель, мифическая вещь, в которую Нацу никогда не верила, вдруг раскрылась в полную силу. И поддержка, и понимание, и чувство принадлежности, и беспричинная привязанность и желание сделать счастливым – точно так, как когда-то рассказывали отец и редкие знакомые. Киоко укрывала её теплым одеялом, поила чаем и обрабатывала раны, а Нацу думала, как ей сделать так, чтобы эта девочка никогда не видела ужасов мафии (и никогда ни в чем не нуждалась). – Спи, Нацу-сан, – прошептала Киоко, хотя Нацу, ничего не видевшая перед собой, даже не помнила, как закрыла глаза, – мы что-нибудь придумаем, и всё будет хорошо. Вот увидишь. Нацу верила ей изо всех сил. Казалось, не прошло и секунды, прежде чем она открыла глаза от крика Киоко. Солнце залило комнату ярким светом, от которого кружилась голова. Нацу, соскочившая с кровати, неудачно вывернула руку и поплатилась за это резкой иглой боли, пронзившей её до самых костей. Она вдруг вспомнила, что именно в это место ударил Занзас в самом начале боя, и перед её глазами мелькнул его алый взгляд, полный злости и ненависти. Когда Нацу спустилась на первый этаж, Киоко держала в побледневших руках сковородку, указывая ею на малыша Аркаболено с пустышкой Тумана, удобно расположившегося на столе. Нацу спасла от внезапного истерического смеха боль в лёгких. – Босс хочет тебя видеть, – прошелестел Аркаболено, сверкающий фиолетовым пламенем. Нацу уже видела пламя Тумана, на самом деле, больше раз, чем было принято видеть живым людям, потому что туманники страшно не любили свидетелей. И хотя это пламя было сильным и ярким, оно было почти детским лепетом по сравнению с тем, как сиял своей силой Рокудо. «Разве Аркаболено выбирают не за силу?» – удивлённо подумала Нацу, но сочла за нужное не говорить этого вслух. – Она никуда не пойдет! – тут же возразила Киоко. В её белых руках дрожала сковородка. Нацу была благодарна до слёз и хотела смеяться. (Ещё ей было стыдно за слёзы, но она чувствовала такую удивительную легкость благодаря поддержке Киоко и её родителей, что могла легко посмотреть в новый день). Нацу сделала шаг вперед, аккуратно опустив руки Киоко. Она была благодарна (насколько это возможно) Аркаболено за то, что он так терпимо отнёсся к одному из самых дорогих для неё людей. Нацу не могла вспомнить, когда в последний раз её кто-то успокаивал. Она не могла вспомнить ни одного человека, которому доверилась бы настолько, чтобы показать свои слёзы и свою слабость. И Нацу, конечно же, не помнила никого настолько тёплого и заботливого, как Киоко. Нацу могла бы сказать, что Киоко была единственным по-настоящему близким ей человеком в этом городе и не соврать. – Не вспоминай об этой девочке, и я не буду сопротивляться, – сказала Нацу. Аркаболено пренебрежительно махнул ладошкой. – Меня не интересуют нищие гражданские. Нацу не смогла сохранить выражение лица нейтральным. Семья Сасагава была тем, что в этом городе было принято считать «крайне обеспеченные». И как бы Нацу ни любила свою квартиру в Италии, даже она чувствовала достаток этой семьи в сравнении со своей жизнью. Она мотнула головой, обернувшись к Киоко, которая всё ещё смотрела настороженным взглядом на нежданного гостя. – Мне очень жаль, – сказала Нацу, поймав её взгляд. – Но со мной все будет хорошо. Спасибо за помощь. – Это ничего, – Киоко смущённо улыбнулась, и Нацу вдруг поняла, почему половина школы была в неё влюблена. – Ты даже не представляешь, как мне с тобой повезло, – улыбнулась Нацу, прежде чем развернуться и уйти. Она думала, что должна своему Солнцу как минимум дорогой подарок. Как максимум – безопасное будущее. Насколько это возможно. Вария поселилась в единственном приличном отеле города, заняв два верхних этажа. Здание было самым большим, стоящим на возвышенности, и Нацу, глядя на вид из стеклянного лифта, могла наблюдать за маленьким неприметным городом внизу: за покосившимися однотипными крышами, серыми многоэтажками и узкими безликими улицами, выстроенными словно по линейке. Она скучала по европейскому разнообразию старой архитектуры. По маленьким горячим улицам, раскрашенным историей до последнего камня под ногами. По атмосферным кафе, лучшей в мире выпечке и культуре кофе, а не чая. По людям с большими глазами и загорелой кожей, которые не прятались и не боялись признаваться в грехах и ошибках собственной страны. По традициям, которые обязывали доверять мафиози – бандитам, убийцам, ворам – больше, чем собственному правительству. Она вдруг так сильно заскучала по маленьким барам с разнообразием алкоголя и минимумом еды, в которых дрались, ругались и заключали многомиллионные сделки в толпе людей, принимавших происходящее за норму, что заныло сердце. Занзас сидел на абсолютно чужом в атмосфере традиционной японской обстановки кресле, больше всего похожий на оживший труп с его острыми локтями и коленями, впалыми щеками и комкающейся от собственного размера одежды. Он не крутил в руке пистолет и не пытался ей угрожать, но достаточно было одного алого взгляда, чтобы Нацу сглотнула тяжелый ком в горле. Да, точно, она же совсем недавно, несколько часов назад, вытерла этим человеком пол прямо на глазах у союзников и врагов, на глазах у Аркаболено и шпионов Девятого, и даже не извинилась. (Забудьте обо всем остальном, она должна была извиниться хотя бы потому, что дралась с человеком, который выглядел вот так). Аркаболено, удивительно сильно для того, кто имел вид младенца, толкнул её в сторону дивана. Занзас рявкнул в его сторону что-то вроде «исчезни» или «испарись» (Нацу не услышала за шумом в ушах), и они остались одни в огромной комнате с отвратительными веерами на стенах. Безвкусица оскорбляла нежные чувства Нацу даже тогда, когда она была на волосок от смерти. – Я хочу знать, мусор, – сказал Занзас хриплым голосом человека, много лет не выпускавшем из руки сигареты и алкоголь, – как ты это сделала. – Сделала… – Нацу стиснула кулаки на коленях сильнее и заставила свой собственный голос звучат ровно, а не фальцетом, – сделала что? Когда алые глаза Занзаса были безразличны, они сверкали как настоящие драгоценные камни, завораживающе до мурашек. – Вправила мозги моим хранителям. – Что?.. – удивлённо выдохнула Нацу, прежде чем успела понять. Занзас выгнул тонкую бровь в полном недоверии к ней. Он откинулся на спинку своего кресла с резной спинкой в готическом стиле и сложил руки на животе. На фоне белоснежной ткани рубашки особенно ярко выделялись шрамы, оставленные льдом пламени. – Не прикидывайся дурой, – прорычал он, – твоя сука-сестра сделала из моих ребят тупых увальней на расстоянии половины земного шара, а ты хочешь убедить меня в том, что не в курсе? Нацу продолжала смотреть на него глупым взглядом. Она знала, что глупым, потому что в её голове творилась вакханалия из несвязных мыслей и невозможных теорий, за которые она не могла зацепиться. Он говорил о Тсуне так, будто знал её, но Нацу могла поклясться на собственной могиле, что сестра никогда не покидала не то что грёбаные японские острова, но даже и границы этого захудалого города. Тсуна была одинокой девочкой, не увлекающейся никакими посторонними вещами, кроме готовки и компьютерными играми с парочкой таких же… Вот оно. Тсуна держала в своей комнате технику уровня базы национальной безопасности, ей не нужен был загранпаспорт, чтобы познакомиться с кем угодно на земном шаре. Тсуна знала о мафии (конечно, она знала), она ни разу не удивилась Реборну, она с завидной регулярностью таскала самых разных мафиози в их дом, она в несколько дней привязала к себе шестерку хранителей, найденных Вонголой для наследника (которым Тсуна не была). Почему бы Тсуне не знать о Варии и Конфликте Колец?.. И Тсуна… никогда не находила общий язык с людьми вокруг них. Это Нацу, хохотушка, сплетница, умница Нацу находила друзей на детских площадках и на школьном дворе, это Нацу умела вовремя сделать комплимент или на ходу пошутить так, чтобы поднять всем настроение, это Нацу было всё равно, кто перед ней – гражданский ребенок или старый мафиози, она выстраивала социальные сети с теми, кто ей нравился, даже если те люди изначально не хотели с ней знакомиться или вести дела. Тсуна была совсем не такой. К Тсуне тянулись лишь обладатели пламени, гражданские смотрели на неё как на пустое место. Нацу думала, что это совпадение, но… Но Гокудера и Ямамото смотрели ей в рот, сражаясь за право донести её сумку до класса, а Реборн выставил ценой жизни Нацу не собственную выгоду, а корону мафии для Тсуны. – Она, – удивлённо пробормотала Нацу, глядя на Занзаса напуганными глазами. – Она унаследовала пламя Джотто. Силу, за которую Рикардо сослал его из Европы в богами забытую Японию. – Приятно, когда люди понимают меня с первого слова, – Занзас не улыбался, а скалился, и на его уставшем, худом лице со шрамами этот оскал смотрелся жутко до дрожи даже для Нацу. (А может – особенно для Нацу, которая так много слышала об этом человеке, что воспринимала как мифическое существо). – Пламя Истинного Неба. – Но это же невозможно, – растерянно сказала Нацу, – много веков никто, кроме Джильо Неро, не проявлял эту силу. – Кроме твоей сестры, – возразил Занзас. – Но бабы Джильо Неро знают, что с ними сделают, если они спустят своего монстра с цепей. – В отличие от Тсуны, – закончила Нацу. Занзас тяжело вздохнул. – Да, – он закинул ноги на стол перед ними. Это был стол для чайных церемоний, и если бы в комнате присутствовал хоть один японец, он бы возмутился, но Нацу было наплевать. – Но теперь это не наша проблема. Раз уж и тебя, и меня променяли на мелкую дрянь, пусть Девятый сам в этом крутится. – Я думаю, это была личная инициатива Реборна, – вдруг, неожиданно даже для себя, поделилась Нацу. Занзас рассмеялся: – Да, мелкий придурок известен своей восприимчивостью к таким тварям. Жизнь ничему его не учит, – было столько иронии и насмешки в голосе Занзаса, что Нацу невольно разделила его мнение, хотя и не до конца понимала, о чем он говорит. – Я не предложу тебе чай, – сказал Занзас, – но если жизнь для тебя много не значит, то я могу заплатить, чтобы снять эту херню с моих людей. Нацу раскрыла ладони, опустив глаза на свои посиневшие пальцы. Она зажгла маленький огонек. Потом Нацу взглянула на Занзаса, с его усталыми, сверкающими кроваво-красным цветом глазами, которого так сильно потаскала жизнь. Он, очевидно, не поддался влиянию. Что ж, уравновешенные атрибуты Неба, как известно, были невосприимчивы к пламени Истинных Небес, а иначе Рикардо повяз бы в огне Джотто самым первым. Нацу знала, что она сделала. Там, на Конфликте колец, она не смогла удержать силу и ее огонь расползся по всей школе. (Интересно, почувствовала ли это одна Вария?) Пламя против пламени. Нацу погасила огонь. – Я могу накачать их пламенем, – сказала она, – и им станет лучше. – Потом Нацу подняла на него свой взгляд, не заметив, как бледный серо-голубой цвет сверкнул оранжевым. – Но ты можешь тоже. Занзас передёрнул плечами, втянув голову в плечи. В его кулаке зажёгся огонь, яркий настолько, что обжигал глаза. Нацу никогда не видела такого яростного пламени, даже у Ураганов и Молний. – Мое пламя не чистое Небо, оно с примесью Урагана. Я сделаю из них овощи. Нацу пожала плечами. – Небо есть Небо, и от него никуда не денешься. Они твои связанные хранители, скорее уж их убью я, чем ты. Занзас долго смотрел на нее. Занзас был взрослым (взрослее Нацу), но не выглядел таким. Он был сильным (поговаривали, что самым сильным человеком на всей Сицилии), но тоже таким не казался. В его позе, жестах и словах было столько резкости, рваной злобы и ненависти, что Нацу ощущала эти чувства у себя под лопатками. Казалось, больше всего на свете ему хотелось быть равнодушным, даже если плохо получалось. Нацу знала, чего он боится – затянуть себя и своих хранителей в новую кабалу, когда еще не расквитался с предыдущей. Она не могла ему сказать, что этот страх напрасен (ей не нужны были варийцы, ей не нужны были их долги и их верность; Нацу было их просто, по-человечески жаль). Затем он тяжело кивнул. Нацу объяснила, что делать. Она говорила так, как привыкла – четко, пошагово, в подробностях. Она говорила, что он должен почувствовать, как направить пламя, как его удержать, как понять, что человеку лучше, а не хуже. Она сама не знала, откуда знает столько о пламени, которое редко её слушало, но, может быть, дело и было как раз в этом, ведь пламя Занзаса, очевидно, тоже было не из покладистых. Они попробовали на Леви-а-Тане, который, едва вынырнув из тягучего оцепенения, попытался кинуться Занзасу в объятия, и тот вырубил его прикладом внезапно появившегося в руке пистолета. Нацу проводила бессознательную Грозу равнодушным взглядом. Бельфегор кричал, метался и грозился выцарапать себе глаза. Нацу кинулась его остановить, но вариец был сильным (сильнее, чем выглядел) и, прежде всего, мужчиной перед девочкой-подростком, так что ей досталась парочка новых синяков. Но она смогла удержать его метающиеся руки, навалившись всем весом сверху, и не позволила выгнуть спину настолько чтобы сломать её. Она кинула удивленный взгляд на Занзаса, когда Ураган обмяк под её руками, и заметила удивленный взгляд в ответ. Затем принц захрипел что-то об убийствах и кровопролитиях, и Занзас махнул рукой: – Нормально. Скуало смотрел пустыми глазами, настолько безжизненными, что даже страшными. Нацу думала, что его тоже придется держать, но он стоял неподвижно все то время, что Занзас вливал в него пламя. Затем, когда все закончилось, он начал кричать так, что заложило уши, и попытался напасть на Нацу с мечом. Занзас рявкнул в его сторону несколько самых грубых итальянских слов, от которых у Нацу покраснели уши, а потом они подрались. Нацу сочла за благо стоять в стороне, пока Небо и его Дождь выясняли отношения. (Нацу узнала, что Занзас всегда мешает Скуало делать его работу и что Занзас всегда недоволен этой работой, и еще кучу ненужных её разуму подробностей). Туман, Маммон, протянул свою детскую ладошку сам. – Я дорого за это расплачусь, – сказал он, и его губы дёргались то ли в улыбке, то ли в отвращении. Нацу почему-то подумала, что расплатой он назвал чужой долг. Луссурия сопротивлялся, когда Бельфегор и Скуало тащили его к Занзасу. Нацу заметила, что у главы Варии дрожали руки от усталости. Она не знала, откуда он брал столько решимости и контроля, сама она, будучи только свидетелем со стороны, устала уже после Бельфегора. Шепоты сицилийских портов о Занзасе становились всё более реалистичными в её глазах. Первое, о чем спросил Луссурия, когда пришёл в себя, – не поплыл ли его макияж. Итак, после нескольких тяжёлых часов Занзас снова обратил на неё свой взгляд. Нацу не знала, что он собирался сказать. Она протянула руку первой: – Никаких долгов между нами, – сказала она. Занзас сжал губы так, будто даже этот тяжелый жест дался ему с трудом. Нацу видела, как замерла рука Луссурии, поправляющая прическу, как застыл в ожидании преданного пса Скуало, как вскинул голову Бельфегор. Ее спина почему-то перестала болеть в этот страшный, тихий момент. Занзас протянул руку в ответ. Его ладонь была горячей, почти обжигающей. – Никаких долгов, – прохрипел он. Нацу кивнула, развернулась и ушла. Она вдруг почувствовала, какими лёгкими стали казаться шаги.<…>
Реборн смотрел, как уходит девчонка. Нацу, её зовут Нацу. Голова болела острой, резкой болью, руки дрожали и сердце быстро билось где-то в горле. Его глаза вдруг разглядели сахарную пелену, через которую было тяжёло смотреть на мир. Он почувствовал, что вот-вот выплюнет свой ужин. Так было только один раз, грёбаный раз, разрушивший его жизнь, когда… Что-то треснуло в ушах. Когда умерла Луче и он смог по-настоящему открыть глаза. Когда он понял, что всё, что он делал, было сном, мороком, сахарной улыбкой и тягучим светом, за который он цеплялся как за спасательный круг, не понимая, что владелец топит его. Рядом застонал Колонелло, держась за голову двумя руками. Воспоминания пронеслись перед глазами, но вместо медового запаха и мягкого оранжевого цвета были уже совсем другие, серые, непонятные, противоречивые запахи и вкусы. Вызывающие целую бурю ярости и ненависти. Тсуна стояла в нескольких шагах, вцепившись бледными пальцами в кольцо Вонголы, и улыбалась. Её улыбка больше не казалась Реборну милой и доброжелательной. Он собирался убивать её долго и в муках. Как только вытащит свой Дождь с простреливаемого места. И хорошенько потопчется по голове Девятого, пославшего его в личное адское пекло. Потом он найдет девчонку Нацу и скажет, что между ними нет никаких долгов. Но сначала Дождь.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!