Глава 29: Нал-Хатта

***  Деликатно напоминаю - если вы добрались до 29 главы, вам нравится история, и вы все еще не поставили "Нравится" - есть прекрасная возможность исправить это досадное упущение. Также, по всем вопросам и впечатлениям - добро пожаловать в комментарии) *** Воздух ударил в легкие — резкий, сухой, пропитанный тяжелым запахом недогоревшего топлива и ночного смога Нал Хатты. В нем не было стерильности, но в нем отсутствовала удушливая примесь чужого пота и разложения, что уже было неплохо. Я замер, делая один глубокий, полноценный вдох. Наконец-то мы выбрались из этого проклятого места, и наконец-то мы без стального кольца на горле и турели над головой. Я поднял глаза: небо над Билботусом в этот предрассветный час было грязно-фиолетовым, затянутым низкой облачностью, сквозь которую едва пробивалось марево далеких орбитальных доков. Коул бесшумно скользнул мимо меня, пригибаясь к тени ближайшего склада. Короткий момент триумфа закончился, не успев превратиться в рефлексию. Холодный воздух промышленной зоны окончательно выветрил из легких осадную гарь барака, и мы перешли на быстрый, стелющийся шаг. Космопорт жил своей ночной, приглушенной жизнью: гудели массивные генераторы, в отдалении лязгали захваты автоматических погрузчиков, а над головами проплывали тяжелые платформы с контейнерами. Тусклые желтые пятна прожекторов рассекали пространство на зоны, оставляя между складами глубокие каньоны теней, по которым мы и прокладывали путь. Коул шел впереди, двигаясь с какой-то пугающей, звериной эффективностью. Я видел, как он замедлялся за долю секунды до того, как мы достигали очередного перекрестка, или едва заметно смещался в сторону, уходя с линии чьего-то случайного взгляда. Он считывал присутствие живых существ в радиусе полусотни метров, огибая невидимые пузыри чужого внимания еще до того, как в поле зрения появлялся патрульный дрон или заспанный техник. Я следовал за ним, но воспринимал это пространство иначе. Мой взгляд фиксировал углы поворота камер наблюдения, искал слепые пятна в логике охранного освещения и оценивал типы магнитных замков на гермоворотах складов. В один момент Коул резко замер, прижавшись к шершавой стене ангара, и я повторил его движение, почти не дыша. Мимо, насвистывая под нос, прошел рабочий в замасленном комбинезоне, не заметив нас в двух шагах. Как только звук его шагов стих, Коул снова сорвался с места, и мы нырнули в следующий пролет, приближаясь к третьему причалу. Время стремительно утекало, заставляя нас двигаться быстрее. Тень ангара закончилась обрывом, за которым открылось серое бетонное поле третьего причала. Мы замерли в последней полосе мрака, и я мгновенно переключился на сканирование машин, стоящих в двадцати метрах от нас. Как и ожидалось, на грузовой платформе застыли два фрахтовщика типа «Гончая», разделенные тушей старого, сочащегося маслом танкера. Охраны не было — здесь полагались на автоматику и удаленность от жилых кварталов, но предрассветная тишина казалась обманчиво хрупкой. Я перевел взгляд на ближайший корабль. Посадочные опоры осели под весом груза с явным, опасным прогибом, а сопла маневровых двигателей поросли слоем копоти и нагара — их не обслуживали как минимум полгода. На такой лохани мы бы не прошли и первого кордона. Второй фрахтовщик стоял в дальнем конце платформы. С первого взгляда он тоже казался куском металлолома: корпус покрывал толстый слой нал-хаттской пыли и засохшей грязи, скрывающей опознавательные знаки. Но при внимательном рассмотрении все было не так плохо. Опоры стояли идеально прямо, принимая вес корпуса без малейшего напряжения. Выходные патрубки маршевых двигателей были чистыми, со следами свежей смазки на заслонках — о машине заботились буквально вчера. Последним аргументом стал едва заметный отсвет на верхушке фюзеляжа: антенна дальней связи мелко дрожала, а красный индикатор на ее основании ритмично мигал, подтверждая, что бортовая сеть находится под напряжением и системы жизнеобеспечения активны. — Тот, — сказал я, кивая на дальний фрахтовщик. Название на борту под слоем грязи читалось с трудом: «Гончая» — видимо, владельцы не стали заморачиваться, и назвали корабль также, как и модель. — Он должен быть исправен. Коул кивнул, принимая мое решение без единого уточняющего вопроса. Мы сорвались с места, сокращая дистанцию до нашего билета в один конец. Бетонная плита причала отозвалась под сапогами глухой вибрацией, когда мы пересекли открытый участок и прижались к шершавому, покрытому коркой пыли борту фрахтовщика. Металл корпуса под ладонью ощущался едва теплым — верный признак того, что реактор находится в режиме малого хода. Электронный замок на входном люке был стандартным, серийным изделием корпорации «Церикс», как гласила надпись на нем. Я приложил ладонь к обшивке рядом с панелью, не касаясь сенсоров, и мгновенно развернул внутреннюю схему через меху-деру. Логика устройства была примитивной: четыре уровня проверки и массивный механический засов в финале. Я нашел точку пересечения двух управляющих контуров на третьем уровне — уязвимый узел, где импульс мог имитировать команду авторизации. Короткое, точечное усилие Силы ударило прямо в кремниевое сердце платы. Раздался сухой щелчок разблокировки, сервопривод взвыл, и люк с тяжелым шипением ушел в сторону. Изнутри пахнуло смесью застоявшегося машинного масла, острых специй и кислым душком немытого пластика. В кабине было тесно и темно, если не считать тусклого сияния приборов. На приборной панели, заваленной мелким мусором и пустыми картриджами, ровным зеленым светом горел навигационный компьютер. С порога я зафиксировал активную сетку предустановленных маршрутов в памяти системы, с одним приоритетным, уже вбитым в приоритет. Мы скользнули внутрь, и тяжелая плита люка с лязгом отсекла нас от ночного Билботуса. Обратного пути больше не существовало. Люк за нами еще не успел загерметизироваться до конца, а Коул уже скользнул в левое кресло пилота. Я упал в соседнее, на ходу вцепляясь в ремни и с помощью меху-деру запуская машину, пока кабина наполнялась резким, сухим стрекотом активируемых систем. Коул работал с консолью так, словно этот корабль был продолжением его собственного тела: его пальцы летали над сенсорами без малейшей заминки, безошибочно выбивая нужные комбинации на засаленной панели. Гул реактора родился где-то глубоко в корме — сначала тонкий, почти ультразвуковой писк, который в секунду перерос в тяжелый, утробный рокот. Вибрация ударила в спину через ковш кресла, выбивая из легких остатки воздуха и заставляя зубы мелко застучать. Приборная панель перед нами расцвела россыпью янтарных и изумрудных огней, отражаясь в расширенных зрачках Коула. — Нас засекли, — произнес он ровным, лишенным эмоций тоном, словно просто зачитывал показания давления в топливной магистрали. Я взглянул на обзорный экран. На бетонном поле причала вспыхнули лучи переносных фонарей. Несколько фигур в форме портовой службы безопасности уже бежали к нам, размахивая оружием; сквозь обшивку донесся искаженный эхо крик на бейсике, утонувший в нарастающем реве дюз. Коул даже не коснулся рычага уборки шасси. Это было расчетливое, холодное решение: потратить пять секунд на подъем гидравлических опор означало дать охране шанс заблокировать магнитные захваты причала. Лучше корабль пойдет вверх вместе со стойками, жертвуя обтекаемостью ради мгновенного рывка. — Взлетай. Мы вырвались из бетонной клетки, сменив её на бесконечную пустоту над головой, где правила игры диктовали уже не охранники с шокерами, а патрульные корабли на орбите. Удачно вскрытый замок и рёв прогретых дюз были лишь коротким рывком, давшим нам право на следующую попытку. Мы еще не сбежали — мы просто переместили точку столкновения в стратосферу, оказавшись ровно на середине пути между пленом и настоящей свободой. Коул выжимал из машины все ее возможности, выжимая рычаг тяги в упор. Реактор отозвался не ревом, а яростным, захлебывающимся воплем перегруженного железа. Меня впечатало в кресло; пальцы мертвой хваткой впились в край приборной панели, инстинктивно не доверяя ремням безопасности. Корабль рванул вверх с диким ускорением, на которое этот старый грузовик явно не был рассчитан. Раздался оглушительный металлический скрежет, перешедший в двойной удар по корпусу — оставленные в посадочном положении опоры не выдержали напора набегающего воздуха и веса машины. Их просто отстрелило встречным потоком. Тяжелые стальные лапы рухнули вниз, на бетон причала, освобождая нас от лишнего веса. На обзорном экране бешено замелькали косые лучи прожекторов. Снизу, из разверзающейся под нами бездны Билботуса, замигали тревожные красные огни. Наземные турели заградительного огня начали разворачиваться, но опоздали: первые плазменные разряды полоснули ночное небо далеко за нашей кормой, высвечивая в смоге лишь инверсионный след. В кабине все ходило ходуном. Дребезжала плохо закрепленная переборка, надрывно выл ионизатор, а в навигационном блоке что-то мелко и противно закоротило. Корабль дрожал всем остовом, сопротивляясь плотным слоям атмосферы Нал Хатты, но мы уже пробивали облачный слой. Перегрузка давила на грудную клетку, мешая сделать полноценный вдох, и перед глазами на мгновение поплыли серые пятна. Мы уходили на вертикаль, оставляя погоню внизу, но это было только начало. Рев двигателей перешел в ровный, изматывающий кости гул, когда «Гончая» вгрызлась в верхние слои атмосферы. Плотный смог Нал Хатты, пропитанный тяжелыми оксидами, неохотно расступался перед носовым обтекателем, швыряя корабль из стороны в сторону. Турбулентность здесь была грубой, рывковой: кресло под задом ходило ходуном, а ремни, которые я наконец успел защелкнуть, больно впивались в ключицы при каждом провале в воздушную яму. За иллюминатором ядовитая оранжевая муть постепенно истончалась, сменяясь пепельно-серым маревом. Я заставил себя оторвать взгляд от хаоса снаружи и сосредоточился на приборной панели. Большинство индикаторов были мне знакомы по архивным схемам, которые я прокручивал в голове долгими часами в бараке, готовясь к этому моменту. Остальное я достраивал на ходу, опираясь на общую логику инженерных систем. Правый сектор консоли мерцал ровным янтарным светом — генераторы щитов вышли на рабочий режим и держали стабильный кокон. Группа шкал по центру показывала температуру в дюзах: стрелки замерли в опасной близости от красной черты, но индикатор перегрева пока не срабатывал. Один из приборов, пульсирующий фиолетовым, был мне неизвестен, однако по расположению рядом с топливной магистралью я определил в нем датчик давления в предкамерах. Колебания были в пределах нормы. — Щиты в норме. Двигатели на пределе, но стабильны. Горизонт чист, — доложил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно вопреки тряске. Коул коротко кивнул, не поворачивая головы. Его пальцы едва заметно подправляли курс, парируя удары ветра. Он смотрел сквозь курсовой экран, ожидая момента, когда мутная взвесь планеты окончательно уступит место черной пустоте орбиты. Серый саван атмосферы окончательно истончился, превращаясь в призрачную дымку, и через секунду обзорный экран затопило чернильной чернотой космоса. Тряска прекратилась, сменившись обманчивым штилем вакуума, но это затишье длилось не дольше одного удара сердца. На самом краю радиуса сканирования, там, где приборы еще захлебывались помехами от ионосферы, я уловил две яркие точки. Хаттские патрульные катера — легкие, хищные иглы, уже заложившие крутой вираж на перехват. Коул среагировал раньше, чем электроника успела выдать акустический сигнал захвата цели. Его рука уже лежала на маневровых тумблерах, когда он произнес ровно, как метроном: — Держись. В то же мгновение грузовик швырнуло в крен такой силы, что левый борт кресла едва не раздробил мне ребра. Перегрузка навалилась сбоку, выдавливая воздух из легких и заставляя кровь прилить к вискам. Корабль шел по немыслимой для своей массы дуге, буквально проскальзывая в узкий коридор между сходящимися катерами. В боковом иллюминаторе на мгновение мелькнул освещенный солнцем борт преследователя — нас разделяло не более двухсот метров. Первые плазменные разряды хаттских пушек распороли пустоту именно там, где мы должны были находиться по всем законам логики. Но мы проскочили. Но инерция маневра еще не угасла, а индикаторы на панели уже замигали алым, подтверждая худшее: патрульные синхронно разворачивались, ложась на наш курс. Дистанция между нами начала сокращаться. Преследование продолжалось, и они были быстрее. Крен выровнялся, но перегрузка не исчезла, сменившись нарастающим давлением в груди от осознания приближающейся опасности. На экране тактического обзора две юркие иглы хаттских патрульных уже выстроились в кильватерный строй, жестко вцепившись в наш тепловой след. Спустя секунду к ним присоединилась третья метка, поднявшаяся прямым курсом из нижних эшелонов: тяжелый вооруженный фрахтовщик, приземистый и грозный, заметно уступавший остальным в скорости, но перекрывавший нам прямой вектор ухода в прыжок. Космос за кормой расцветился рваными вспышками плазменных разрядов. Первое прямое попадание в кормовой сектор отозвалось в моем кресле сухим коротким ударом, словно по корпусу полоснули стальным тросом. Я приник к индикатору щитов. Голубая полоса на шкале мгновенно просела на четверть, опасно мигнула красным, а затем начала медленно, рывками восстанавливаться, выкачивая энергию из буферов. Эти генераторы проектировались для защиты от метеоритной пыли и случайных искр, а не для дуэли с перехватчиками; каждый следующий удар съедал ресурс быстрее, чем системы успевали восполнить заряд. — Кормовой щит — семьдесят процентов. Целостность поля падает с каждым попаданием, — доложил я, стараясь перекричать натужный стон силовых узлов. Коул не ответил. Он заложил еще одну серию рваных, аритмичных виражей, уводя «Гончую» с линии огня тяжелого фрахтовщика. Я докладывал цифры в пустоту кабины, фиксируя новые вспышки на датчиках и понимая, что наше время тает вместе с янтарным свечением индикаторов на панели. Цифры на индикаторе щитов продолжали мигать, отсчитывая проценты выживаемости, и я перевел взгляд с панели на Коула. Его руки лежали на рычагах управления без видимого напряжения, но само присутствие джедая в кресле пилота теперь ощущалось иначе. Я заметил это на следующем вираже: Коул рванул штурвал на себя и влево за долю секунды до того, как тактический радар пискнул об очередном захвате цели. Тяжелый грузовик взвыл всеми силовыми связями, закладывая неуклюжую, изломанную траекторию уклона. В то мгновение, когда мы ушли с прежнего курса, пустой участок космоса позади нас прошила ослепительная ветвь плазменного разряда. Коул не среагировал на выстрел — он опередил само намерение стрелять. Он знал, куда ударят преследователи, еще до того, как их наводчики нажимали на спуск. Я инстинктивно вцепился в поручень, запоздало понимая, что Коул совершил маневр ровно тогда, когда я только подумал о необходимости держаться крепче. Машина стонала под его руками, подчиняясь воле, которая выжимала из старого железа невозможное. Наблюдая за этим ледяным, сверхъестественным расчетом, я не выдержал: — Ты всегда так летаешь? Коул ответил мгновенно, не отрывая взгляда от курсового экрана. Голос его был сухим, лишенным тени гордости или бравады: — Двадцать два года. В этих двух словах уместилась вся его жизнь: десятилетия миссий, войн и решений, принятых на грани распада. Я услышал в этом ответе вес, который не требовал уточнений. В кабине повисла густая тишина, которую не решался нарушить ни один из нас. Коул не собирался объяснять, сколько из этих лет он провел в падаванах, а сколько — рыцарем, ведя за собой других. Я не стал спрашивать. Погоня продолжалась, и очередной залп патрульных заставил «Гончую» снова содрогнуться. Тяжелое молчание, последовавшее за ответом Коула, не давило — оно ощущалось как плотный защитный кокон, в котором каждое движение было выверено годами. Я отвел взгляд от его профиля и снова уткнулся в навигационный блок. То, что я зафиксировал мимоходом еще в ангаре, теперь горело на мониторе ровной сеткой координат. Десятки предустановленных маршрутов — целое дерево торговых путей прежнего владельца — пульсировали в режиме ожидания. Навигационный компьютер уже произвел предварительные расчеты, ожидая лишь финального подтверждения. Корабль в очередной раз содрогнулся от близкого разрыва, и я увидел на периферии экрана один активный вектор. Он начинался прямо в нашем текущем секторе и уходил глубоко в пространство Внешнего Кольца. Один прыжок. Без долгих вычислений и коррекции курса. — Коул! Готовые координаты — один прыжок, прямо отсюда! — выкрикнул я, перекрывая гул работающих на износ компенсаторов. Коул резко рванул рычаг на себя, уклоняясь от сходящихся лучей патрульных катеров. «Гончая» провалилась в крутое пике, заставляя внутренности прижаться к позвоночнику, но голос джедая остался по-прежнему сухим и точным: — Куда? Я всмотрелся в символы навигатора. Название системы было мне абсолютно незнакомо, а звездные карты в памяти еще не успели синхронизироваться с текущим положением. — Не знаю — но подальше отсюда! Мои пальцы уже зависли над сенсором ввода. Сейчас любая точка в галактике была предпочтительнее раскаленного пространства над Нал Хаттой. Фраза «подальше отсюда» еще не успела затихнуть, а мои пальцы уже впечатали команду подтверждения в сенсорную панель навигатора. Выбора не было — я просто активировал первый же стабильный вектор, который услужливо подсунула система. Коул мертвой хваткой вцепился в штурвал обеими руками, удерживая нос тяжелого грузовика на курсе, пока автоматика сопрягала наши текущие координаты с точкой входа. Глубоко в недрах корпуса проснулся гипердвигатель. Он звучал совсем не так, как на «Страннике»: вместо привычного чистого свиста турбин раздался низкий, вибрирующий гул, от которого заныли коренные зубы, а палуба под ногами начала мелко дрожать. Это была чужая, незнакомая машина, работающая на пределе износа. В этот момент патрульные катера дали последний залп. Ослепительный росчерк плазмы ударил в кормовой щит так близко, что в кабине с сухим треском лопнула защитная панель над головой, осыпав нас искрами. Экраны на мгновение залило багровым светом перегрузки, но поле выстояло. Я рванул рычаг активации на себя. Звезды на обзорном экране мгновенно потеряли четкость, растягиваясь в бесконечные белые нити. Пространство перед носом корабля схлопнулось, превращаясь в пульсирующий синий туннель, и инерция прыжка на мгновение лишила меня веса. Там, в нормальном космосе, залп тяжелого фрахтовщика прошил пустоту в том самом месте, где мы находились секунду назад. А здесь, за бортом, воцарилось безмолвие гиперпространства. Погоня осталась позади. Синие нити звезд слились в ровное, пульсирующее марево гиперпространства, и грохот погони оборвался так резко, словно в кабине выключили звук. Корабль больше не выл и не содрогался под ударами щитов. На смену яростному реву пришел глубокий, утробный гул незнакомого двигателя — он вибрировал где-то в основании палубы, отдаваясь в подошвах сапог тяжелым, рокочущим ритмом, совсем непохожим на чистый звон систем «Странника». Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. В ту же секунду тело, до этого сжатое в стальную пружину, начало предательски сдавать позиции. Пальцы, все еще лежащие на навигационной панели, мелко и часто задрожали. Я не пытался сжать кулаки или остановить эту дрожь — бесполезно бороться с чистой физиологией, когда адреналин вымывается из крови, оставляя после себя лишь ватную пустоту в мышцах. Мозг фиксировал это как сторонний наблюдатель: пульс замедлялся, дыхание становилось хриплым и редким. Я наконец почувствовал свободу не как идею, а как физический факт. На горле больше не было холодного кольца ошейника, и кожа под воротником непривычно остро ощущала движение воздуха. Коул сидел в соседнем кресле, уронив руки на колени. Его глаза тоже были закрыты, а голова бессильно откинута на подголовник. Он выдыхал — медленно, тяжело, словно вместе с этим воздухом из него выходила вся концентрация последних минут. Мы были живы, мы были в прыжке, и в этой тесной, пропахшей специями кабине наступили первые секунды тишины, в которой больше не нужно было сражаться за каждый вдох. Дрожь в пальцах унялась, сменившись тяжелым, тягучим спокойствием. Прошло несколько минут, за которые мир сузился до размеров этой тесной кабины, наполненной низким гулом двигателя. Тело наконец приняло факт того, что мы уже в безопасности, и я позволил себе просто сидеть, слушая ровное, глубокое дыхание Коула рядом. За иллюминатором бесконечно переливалось синее марево гиперпространства — единственный свет в этом застывшем мгновении. Я не строил планов и не пытался анализировать наше положение. В голове было пусто и чисто. Снаружи больше не было ошейника. Не было бетонных стен барака, лязга решеток и хриплых окриков охраны. Аукцион остался в другой жизни, за миллионы километров отсюда. Мы просто летели сквозь пустоту, и этого ощущения было достаточно, чтобы заполнить тишину. Я чувствовал, как с каждым выдохом из мышц уходит ядовитая усталость последних дней. Коул не шевелился, давая нам обоим эту необходимую паузу, в которой не требовалось слов. Мы просто существовали в одной точке пространства и времени. Потом Коул наконец шевельнулся. Его веки дрогнули, и он медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой вязкой среды, открыл глаза. Взгляд джедая, еще подернутый дымкой глубокой концентрации, почти сразу сфокусировался на мерцающих символах навигационного монитора. Я в моменте даже не приглядывался к координатам, подчиняясь инстинкту бегства, но Коул смотрел на экран с узнаванием человека, который за двадцать два года практики успел изучить изнанку галактики вдоль и поперек. — Татуин, — произнес он негромко, скорее для меня, чем для себя. Название прозвучало сухо и остро, как хруст песка на зубах. Я перевел взгляд с его профиля на схему маршрута, пытаясь угадать скрытый смысл в этом слове. — Это хорошо или плохо? — спросил я, чувствуя, как внутри снова просыпается привычная настороженность. Название мне было знакомо, но опять же - мои знания опережали реальность на тысячу лет. Коул задумался, и на его лице промелькнуло выражение глубокой, профессиональной осведомленности. Он прикрыл глаза на секунду, словно взвешивая шансы на выживание в этой конкретной точке пространства. — Внешнее Кольцо. Пустынный мир, — начал он, чеканя факты. — Там правят другие хатты — прямые конкуренты нашего прежнего хозяина. Здесь нас не станут искать с прежним рвением, потому что чужая юрисдикция — это всегда риск и лишние расходы. Но и защиты ждать не стоит. На этой планете каждый сам за себя. Он замолчал, глядя в бесконечную синеву за бронестеклом. В этой паузе я кожей почувствовал, как он отсекает лишние варианты, оставляя только самую суть нашего положения. — Это... далеко от войны, — добавил он после долгого раздумья, и в его голосе проскользнула едва уловимая тень облегчения. — В наших реалиях — неплохо. Я кивнул, принимая этот итог. Слова Коула о том, что Татуина пока достаточно, поставили точку в обсуждении нашего курса. Я поднялся из кресла, чувствуя, как затекшие мышцы отзываются тупой болью, и отправился изучать наше новое жизненное пространство. Кабина пилота была уже исследована — тесная, забитая приборами, пахнущая озоном и старым пластиком. Дальше шел узкий коридор, ведущий в жилой модуль. В жилом отсеке обнаружились две спальные полки, застеленные серым, засаленным материалом. На откидном столике сиротливо стояла пустая кружка с засохшим осадком чего-то сладкого — единственная деталь, оставшаяся от прежнего владельца. Инвентаризация много времени не заняла: в пищевом синтезаторе нашлось запасов концентрата примерно на неделю. Судя по датчикам, генераторы щитов, хоть и просели под огнем патрульных, уже начали восстанавливать плотность поля в автоматическом режиме. Оружия в оружейной стойке не оказалось, как не нашлось и наличных кредитов в бортовом сейфе. Я прошел в грузовой отсек. Здесь было холодно и гулко. У дальней переборки стояли три массивных контейнера, запертых на кодовые замки со сложной ротацией. Я провел пальцами по холодному металлу одного из них: вскрыть такую защиту было реально, но это требовало времени и инструментов, которых у меня под рукой сейчас не было. Я решил оставить их на потом. Я стоял посреди этого пустого, пахнущего техническим маслом помещения, слушая, как вибрирует корпус под напором гиперпространственных течений. Этот корабль был старым, грязным и угнанным в спешке, но он был исправен и, что важнее всего, теперь он был нашим. Я остался в грузовом отсеке, прислонившись плечом к холодной переборке. Идти обратно в кабину не хотелось — там всё ещё витал дух недавнего боя, а здесь, среди пустых креплений и запертых контейнеров, царил покой глубокого тыла. Гул гипердвигателя превратился в едва уловимый фон, монотонный и усыпляющий, который надежно отделял нас от остальной вселенной. Что-то царапало сознание в этом звуке, и я мог лишь надеяться, что столь экстренный прыжок никак на нем не сказался. Руки уже не тряслись; пальцы лежали на ткани комбинезона спокойно и неподвижно. В этом грязном, пахнущем машинным маслом трюме я наконец перестал быть инженером, пилотом или беглецом. Я просто стоял, глядя в пустоту между ящиками, и впервые за долгое время ничего не делал. Суета последних часов выгорела дотла, оставив после себя странную, звенящую чистоту в голове. Мысли пришли не потому, что я их позвал, — они просто заполнили образовавшийся вакуум. Они наслаивались друг на друга, превращаясь в четкую, лишенную лишних эмоций последовательность событий. Гул гипердвигателя в стенах грузового отсека казался теперь не просто шумом, а звуковым сопровождением к этой внутренней ревизии. Совсем недавно на моей шее застегивался тяжелый магнитный ошейник, а впереди маячил аукцион в вонючем бараке Билботуса. До этого был влажный лес Элсара, ночные костры и бесконечный ремонт разбитого двигателя под открытым небом. А еще раньше — МКС, стерильный металл орбитальной станции и тишина земной орбиты, где все это началось. Те точки на карте моей памяти больше не имели отношения к календарю; они стали вехами, отмечавшими качество перемен внутри меня самого. Я провел ладонью по лицу, фиксируя текущий статус. У меня не осталось дома. В архивах этой Галактики не значилось ни моих документов, ни моего имени. В активе числились только старый угнанный грузовик, паршивая репутация и личный долг одному из самых опасных хаттских лордов сектора. Я усмехнулся. Для человека, который начинал с инженера-исследователя в Солнечной системе, список выглядел впечатляюще. Пальцы в кармане коснулись твердого ребра датачипа Кессила. Это было обещание, которое я собирался сдержать. Не сегодня и не в ближайшие часы, но обязательно. Впереди ждал раскаленный песок Татуина, чужое солнце и необходимость снова собирать жизнь по частям из того, что удастся раздобыть. Я оттолкнулся от переборки и направился к выходу из отсека, проверяя, насколько надежно лежит чип в глубоком кармане. Нужно было выспаться, а затем подготовиться к выходу из прыжка. *** Поддержка дело добровольное, если захотите - добро пожаловать на https://boosty.to/stonegriffin/. Это необязательно, здесь работа в любом случае будет выложена полностью)