Глава 30: Татуин

***  Добро пожаловать на Татуин! *** Спустя почти сутки после побега синий туннель гиперпространства рассыпался мгновенно, превращаясь в привычную россыпь неподвижных звездных точек. Резкое торможение отозвалось в теле навязчивой тяжестью, а гул двигателя, к которому я успел привыкнуть за часы полета, после серии странных рычащих звуков сменился тонким, едва слышимым свистом остывающих систем. Перед обзорным экраном «Гончей» медленно проплывал огромный, выжженный добела диск планеты. Татуин. Бледно-желтый шар без единого намека на облачный покров или синеву океанов. Два солнца, расположенные под углом друг к другу, заливали поверхность ровным, беспощадным светом, почти не оставляя места теням. С орбиты мир казался монолитным куском песчаника, застывшим в пустоте вакуума. Никакой зелени, никаких ледяных шапок на полюсах — только бесконечная, раскаленная суша, протянувшаяся от горизонта до горизонта. Я невольно вспомнил Элсар. Там планета буквально гудела от избытка жизни: лес ощущался в Силе как постоянный, ненавязчивый шум, наполненный запахами прелой листвы и сырой земли. Здесь же по ощущениям было сравнительно пусто. Татуин не был мертвым, но он молчал. Через Силу доносилось лишь сухое, горячее дыхание пустыни, лишенное того яростного эмоционального фона, который душил нас на Нал Хатте. Это была тишина иного рода — фундаментальная и равнодушная. Я смотрел на этот диск и вспоминал образы из своего прошлого мира — яркие картинки приключений под двойным закатом. Кто-то на моем месте, возможно, задохнулся бы от восторга, оказавшись в «колыбели легенд». Но после Нал Хатты романтика выветрилась окончательно. Я видел изнанку этой истории: рабство, гниль криминальных синдикатов и бесконечное неравенство, где жизнь стоит меньше, чем исправный навигационный модуль. Для меня Татуин не был съемочной площадкой. Это была территория, где хатты чувствовали себя как дома, а значит, за каждым барханом нас ждала та же грязь, от которой мы только что сбежали. Одно светило уже клонилось к закату, в то время как второе стояло в зените, превращая планету в пересвеченный кадр старой кинопленки. Я смотрел на этот безжизненный пейзаж без страха и без особого восторга, просто фиксируя новые координаты своего существования. Нам нужно было место, где можно затеряться, и эта выжженная пустота подходила для такой цели лучше всего. Я отвел взгляд от безжизненного золота планеты и переключился на навигационную панель, где затухающее эхо прыжка еще дрожало тонкими помехами. Пальцы привычно легли на сенсоры, вызывая данные сканирования ближнего радиуса. После Нал Хатты, где орбита буквально кипела от трафика, сигналов захвата и навязчивых запросов патрульных служб, здесь царила оглушительная пустота. Приборы фиксировали лишь бесконечный радиошум светил и редкие, едва различимые точки тепла на поверхности. Масштаб безлюдья впечатлял: крошечные поселения терялись в бескрайних океанах песка, разделенные тысячами километров мертвого камня. Только один сектор в северном полушарии выдавал устойчивую сигнатуру крупного поселения. Навигационный компьютер, сверившись с устаревшими атласами, вывел на экран название: Мос Эспа. Космопорт. Я внимательно следил за индикаторами активного сканирования, ожидая привычного удара луча радара или запроса идентификационных кодов, но индикаторы молчали. На орбите не было дежурных станций, перехватчиков или автоматических буев. Никому на этой пыльной окраине не было дела до старого грузовика, вывалившегося из гиперпространства. Это был мир, который никому не нужен. И для нас с Коулом, чьи имена сейчас наверняка светились в списках розыска половины систем сектора, это обстоятельство превращало выжженную пустыню в идеальное убежище. Если планета не интересовала власть и закон, значит, и люди на ней могли рассчитывать на ту же степень безразличия. Я оставил кресло пилота, когда данные на мониторах окончательно стабилизировались, и направился в кормовую часть судна. Гулкая пустота коридоров «Гончей» отзывалась в подошвах мелким зудом работающих систем, но профессиональный слух уже уловил в этом ритме едва заметный фальшивый тон. На Элсаре я часами копался в потрохах «Странника», привыкая к анатомии звездных двигателей, и теперь само тело требовало провести ревизию того, что досталось нам в наследство от Нал Хатты. В машинном отделении пахло перегретой керамикой и ионизированным воздухом. Я откинул защитный кожух навигационного узла и заглянул в святая святых гиперпривода. Картина оказалась исчерпывающей: гиперматериальный мотиватор превратился в бесформенный оплавленный кусок композита. Характерный рисунок термического поражения — потеки застывшего изолятора и радужные разводы на контактных группах — выдавали запредельную перегрузку. В целом, это было даже в какой-то мере справедливо. Мы вырвали у судьбы нештатный прыжок прямо из-под носа патрульных, и корабль послушно заплатил за нашу свободу своим единственным сердцем. Я защелкнул панель обратно, чувствуя холод металла кончиками пальцев. Гипердрайв хоть и был нерабочим, но все же оставлял надежду на то, что его можно будет починить. Вернувшись в кабину, я коротко бросил Коулу: — Мотиватор выгорел, так что придется нам здесь задержаться. Коул лишь едва заметно кивнул, продолжая следить за сближением с планетой. В его спокойствии читалось молчаливое подтверждение моих слов — он и сам чувствовал этот надлом в машине. Я опустился в кресло второго пилота, чувствуя, как в кабине воцаряется та особая, густая тишина, что всегда следует за плохими новостями. Вибрация палубы под сапогами теперь ощущалась иначе — как предсмертное подергивание механизма, выполнившего свою последнюю задачу. Коул не обернулся. Он продолжал смотреть на желтый диск планеты, и в его неподвижном профиле читалась не задумчивость, а глубокая, профессиональная сосредоточенность: так смотрят на карту местности перед высадкой в тылу врага. За спиной Коула стояли двадцать два года подобных миссий, в том числе и по всей хаттской периферии, и сейчас он просто извлекал из памяти нужный пласт архивных данных. Когда он наконец заговорил, его голос прозвучал сухо и беспристрастно. — Татуин — территория клана Дессилиджик. Это другой хаттский клан. Хубба из Безадии, наш прежний владелец — их прямой конкурент. Как я и говорил, здесь нас не станут искать с прежним рвением. Коул сделал паузу, словно давая мне время усвоить политическую географию этой дыры, прежде чем добавить главное: — Но и защищать нас тут никто не будет. На Татуине каждый — сам за себя, законы Республики здесь также ничего не значат. Я коротко кивнул. Условие «сам за себя» не вызвало у меня ни тревоги, ни отторжения. Последние месяцы, начиная с МКС и заканчивая бараками Билботуса, я жил именно по этому правилу. В сущности, это была самая честная форма существования, которую могла предложить Галактика. Здесь не было иллюзий безопасности, зато оставалось пространство для маневра. — Понятно, — ответил я, глядя на то то, как первое солнце начинает касаться горизонта. — Не самые плохие условия для начала. За бронестеклом медленно вращался огромный, выжженный до костей желтый шар. На нем не было видно ни намека на воду, ни клочка тени, способного укрыть от безжалостного излучения двойной звезды. Планета выглядела непригодной для дыхания, враждебной и бесконечно далекой от любого подобия цивилизованного порядка. Она замерла на самом краю обитаемой вселенной, выброшенная за борт большой политики и прогресса. И, к собственному удивлению, я поймал себя на мысли, что мне это нравится. Дело было не в суровой красоте дюн или экзотике двойного заката. Мой ум, привыкший к поиску оптимальных решений, мгновенно вычленил главное преимущество этой пыльной дыры. Здесь, на самом дне Галактики, никто не станет спрашивать, откуда ты явился и какие грехи тянутся за тобой шлейфом через половину систем сектора. В этих песках не существовало архивов, в которых значилось бы мое имя, не было баз данных, способных выдать мою подлинную историю. Татуин предлагал нам величайшую роскошь, доступную беглецу, — полное, абсолютное отсутствие репутации. Любое мнение обо мне, которое сложится у местных жителей, будет основано только на моих будущих поступках. Два солнца теперь висели над горизонтом, заливая кабину густым, почти осязаемым медовым светом, превращая приборную панель в нагромождение золотистых бликов. Это место было чистым листом, выбеленным радиацией и временем. Здесь можно было затаиться, перевести дух и, собрав по крупицам скудные ресурсы, сделать то, ради чего мы вырвались из цепей. Я отвёл взгляд от палящего золота Татуина и переключился на пустую навигационную консоль. Вибрация корпуса при входе в верхние слои атмосферы стала плотнее, напоминая о том, что время созерцания закончилось. Чтобы не дать мыслям хаотично разбрестись, я начал вслух перечислять наши ресурсы — привычный метод структурирования реальности, когда та грозит превратиться в кашу. — Итак, — произнёс я, глядя на свои пустые ладони. — Корабль на ходу, но гипердрайв мёртв, мотиватор окончательно сплавился. Топлива в принципе достаточно, хватит на пару маневров в системе. Пищевого концентрата — на неделю. Оружия на борту нет. Я сделал паузу, переходя к списку безвозвратных потерь. Это был перечень того, что осталось в сейфах на транспорте Дроза и теперь, скорее всего, пылилось в чужих сокровищницах. — Твой световой меч остался у них, — сказал я, стараясь сохранить ровный тон. Коул не шелохнулся, но я заметил, как его пальцы, лежащие на подлокотнике, на мгновение едва заметно напряглись, а взгляд на мгновение стал абсолютно неподвижным. Это был факт с огромным удельным весом. — Навигационный кристалл и мой блокнот с записями — конфискованы. Обломок ракатанского металла затерялся где-то там же, в общем конфискате. Денег ноль. Документов ноль. Я невольно усмехнулся: список того, чего у нас не было, занимал куда больше места, чем перечень имеющегося имущества. Но это не пугало, скорее задавало четкий масштаб предстоящей работы. Я выдержал секундную паузу и выложил на стол последний предмет — тонкую пластинку, которую хранил в кармане всё это время. — И датачип Кессила. Навигационные карты, маршруты и контакт в «Синем Драконе» на Корреллии. Коул наконец повернул голову, глядя на чип. Параметры задачи были определены. Мы официально находились в низшей точке своего пути, и теперь любая траектория могла вести только вверх. Я убрал ладонь с навигационного стола, и тишина мгновенно заполнила пространство, прерываясь лишь сухим, едва слышным треском остывающего пластика панелей. Коул долго молчал, глядя куда-то сквозь приборную доску, туда, где за слоями бронестекла и жаропрочного полимера начинала закипать атмосфера Татуина. Когда он заговорил, его голос звучал непривычно глухо, лишенный той менторской уверенности, к которой я успел привыкнуть за время нашего побега. — Мне нужно вернуться к Армии Света, — произнес он, тщательно взвешивая каждое слово. — Но без корабля с рабочим гипердрайвом, без работающей связи и элементарных ресурсов сейчас это невозможно. Нам потребуются деньги, свежая информация и надежные контакты в этом секторе. Он сделал паузу, и я кожей почувствовал, как он подбирает формулировку для последнего, самого важного пункта. Его пальцы непроизвольно коснулись пустого крепления на поясе, где раньше виделась тяжелая рукоять. — И мне нужен новый меч, — добавил он тише. В контексте нашей пустой инвентаризации эта фраза прозвучала веско. Я помнил, как на транспорте Дроза у него отнимали это оружие — единственный момент, когда на его обычно непроницаемом лице проступила живая, человеческая боль. Меч не был для него просто инструментом или средством защиты; это была часть его самого, материальное воплощение его идентичности, без которого он казался себе неполным. В его голосе не было пафоса, только констатация технического и духовного дефицита. Я дождался, пока эхо его слов окончательно затихнет, и заговорил сам, глядя прямо перед собой. — А мне нужно понять, кто я в этом мире, — мои цели были куда менее осязаемыми, но не менее насущными. — И сдержать обещание, данное Кессилу. Я все еще надеюсь когда-нибудь его вызволить. При упоминании имени дуроса Коул на секунду замер. Я видел, как в его памяти всплывают события последней недели — тесная камера, шепот за стеной и тот короткий миг солидарности перед уходом в неизвестность. Пауза затянулась, становясь тяжёлой и плотной; за бортом корпус грузовика уже начал издавать первые стоны, соприкасаясь с разреженными слоями атмосферы, но здесь, внутри, время замерло. — Ты серьёзно? — спросил он наконец, и в его голосе прозвучало нечто, чего я не слышал прежде. — Вернуться на Нал Хатту за дуросом, которого знаешь лишь пару недель? В его словах не было издёвки или привычного менторского тона. Это был вопрос человека, который пытается соотнести внезапно открывшуюся реальность со своими представлениями о ней. — Я серьёзно, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. Я не пытался оправдываться или звучать героически. — Он ведь нас выручил. Моё окончательное «да» заставило его замолчать снова. В этом молчании я увидел подлинное, ничем не прикрытое удивление. Маска невозмутимого адепта Силы на мгновение дала трещину, обнажив живой взгляд. Коул смотрел на меня так, будто видел впервые, — или, точнее, будто в привычном ему образе инженера-беглеца проступили контуры совершенно иного человека. Молчание затянулось, наполняясь сухим треском статического электричества от приборных панелей. Коул не отводил взгляда, и в этой бесконечной паузе я отчетливо разглядел, насколько он истощен. Глубокие тени залегли у переносицы, кожа на скулах обтянулась, превращая его лицо в суровую посмертную маску, из-под которой живыми оставались только глаза. Он долго взвешивал мои слова, прежде чем наконец медленно, почти торжественно кивнуть. — Хорошо, — произнес он, и голос его вновь обрел привычную стальную опору. — Тогда начнем с Татуина. Опустимся, найдем работу, заработаем. Шаг за шагом. Я посмотрел на свои руки, все еще испачканные техническим маслом Нал Хатты, и почувствовал, как внутри окончательно встает на место последняя деталь. — Шаг за шагом, — повторил я. Мы оба понимали, что за этими словами кроется не только поиск запчастей для двигателя или заработок на кусок синтетического мяса. Это был ритм нашего выживания, применимый и к его возвращению к ордену, и к моему возвращению за Кессилом, и к самому факту нашего присутствия в этой Галактике. Разговор исчерпал себя, оставив после себя странную, звенящую чистоту в мыслях. Больше не требовалось ни объяснений, ни долговременных планов. Я развернулся к пульту управления, где индикаторы высоты уже сменили цвет на тревожный оранжевый. Корабль начал ощутимо дрожать, врезаясь в плотные слои атмосферы. Дальше был только Татуин. Коул отвел взгляд от навигационного стола. Секунду он сидел неподвижно, словно окончательно запечатывал наш договор внутри себя, а затем резким, скупым движением развернул кресло к штурвалу. Его пальцы привычно легли на рычаги управления. Без лишних комментариев он ввел координаты посадочной зоны Мос Эспа, и корпус корабля отозвался на команду тяжелым, вибрирующим вздохом. Мы начали снижение. Желтая абстракция в обзорном экране стремительно обретала плоть и детали. Однотонное марево распалось на бесконечные гряды дюн, изломанные линии каньонов и длинные, угольно-черные тени, отбрасываемые скалами в свете заходящих солнц. Планета перестала быть картой и превратилась в осязаемую, раскаленную твердь, которая неслась нам навстречу. Коул уверенно вел «Гончую» сквозь нарастающее сопротивление воздуха, удерживая курс на скопление серых точек у горизонта. Чернота космоса за обзорным экраном стремительно выцветала, наливаясь мутной рыжиной. Привычная невесомость кабины сменилась нарастающей, давящей тяжестью. Корабль мелко задрожал, а корпус отозвался на сопротивление воздуха низким, натужным гулом. Почти сразу к этому гулу добавился новый звук. Это не было похоже на шелест дождя или свист ветра; по обшивке скреб песок. Мелкая, невидимая глазу взвесь, поднятая высоко в небо, с сухим шуршанием полосовала металл, словно тысячи крошечных наждачных кругов. В такт этому абразивному хору в углу панели жалобно позвякивал разболтавшийся крепежный болт, который я так и не успел подтянуть. Татуин принимал нас по-своему — грубо и всухую. Два солнца, висевшие над самым краем планеты, ударили по глазам невыносимым, белым блеском. Я невольно зажмурился, прикрывая лицо ладонью, а Коул привычным, отработанным до автоматизма жестом опустил антибликовый козырек. Он действовал спокойно, как человек, который заранее знал силу этого двойного излучения и не ждал от местной звезды пощады. Я смотрел вниз, сквозь фильтры экрана, на бесконечный желтый горизонт, лишенный лесов, гор или городов. Элсар с его вечной зеленью остался позади. Нал Хатта с её ядовитым смогом растворилась в пустоте. Теперь перед нами расстилалось это — выжженное, равнодушное пространство. Вот это и есть Галактика во всем её неприглядном многообразии. Рыжий туман за обзорным стеклом начал редеть, открывая плоскую равнину, изрезанную глубокими каньонами. Горизонт выровнялся, и в мареве впереди проступили очертания города — хаотичное скопление низких куполов и плоских крыш, припавших к земле вокруг глубоких кратеров посадочных зон. Статический треск в динамиках сменился гортанным голосом диспетчера. Бейсик с тяжелым, характерным для родианцев присвистом заполнил кабину, требуя регистрационный номер и позывной судна. Коул отозвался мгновенно. Он назвал комбинацию знаков уверенно, без малейшей запинки, словно читал её с собственного удостоверения. Я покосился на край приборной панели, где на пластиковой табличке был выбит настоящий идентификатор «Гончей», оставленный прежним владельцем. Цифры не совпадали ни в одном разряде. Диспетчер не стал переспрашивать или сверяться с базой данных. В эфире послышался сухой стук клавиш и безразличное подтверждение. — Принято. Посадочная площадка Д-семь, западный сектор. Добро пожаловать в Мос Эспа. Связь оборвалась коротким щелчком. Никакой проверки протоколов, никаких запросов на удаленное сканирование груза или сверки биометрии экипажа. Мы вошли в воздушное пространство крупнейшего порта планеты под фальшивым именем, и всем на это было абсолютно побоку. Коул убрал руку с частотного тумблера и перехватил штурвал поудобнее, закладывая вираж к западному сектору. — Здесь всегда так? — спросил я, глядя на то, как равнодушно мигают индикаторы посадочного луча. — На Татуине — да, — отозвался он. В ушах заложило, когда он круто довернул штурвал. «Гончая» накренилась, закладывая вираж над выжженными крышами, и перед нами развернулась посадочная зона западного сектора. Площадка Д-семь притаилась на самой окраине, представляя собой выщербленный бетонный колодец, окруженный ржавыми сетчатыми ограждениями. Соседние корабли, застывшие в соседних ячейках, выглядели еще плачевнее нашего грузовика: облупившаяся краска, следы грубых заплаток и потеки отработанного масла на бетоне. Здесь никто не заботился о внешнем лоске; это было честное место для тех, кому нужно просто приземлиться и исчезнуть. Снижение и посадка получились жестковатыми. Поскольку посадочные опоры остались вырваны с мясом еще на взлетной полосе Нал Хатты, Коулу пришлось сажать махину на брюхо, полагаясь лишь на репульсоры. Пыль взметнулась чудовищным рыжим облаком, полностью скрыв обзор, а затем последовал последний толчок — на удивление мягкий, скрежещущий металлом о камень. Коул щелкнул тумблерами, и двигатели, издав прощальный надсадный свист, окончательно заглохли. Наступила тишина. Настоящая, вакуумная пустота звука, в которой было слышно только собственное прерывистое дыхание и тиканье остывающих приборов. Затем звуки окружающего мира начали просачиваться внутрь. Сначала пришел ветер — сухой, горячий, он с тихим свистом гнал песок по внешней обшивке. Следом из-за переборок донесся ритмичный, ломаный гул далекой музыки с незнакомым, рваным тактом. Послышались резкие гудки наземного транспорта и многоголосый гул. Кто-то внизу закричал на языке, который не распознал мой мозг; я только привык к бейсику, но здесь слова рассыпались на гортанные, чужие щелчки и хрипы. Я поднялся из кресла, чувствуя, как затекшие мышцы отзываются привычной, тупой ломотой, и направился к грузовому шлюзу. Коул оставался на месте, его затылок замер неподвижной точкой на фоне мигающих индикаторов, но я кожей чувствовал его присутствие. Мои пальцы легли на рычаг привода. Тяжелая плита трапа вздрогнула, гидравлика издала короткий, хриплый выдох, и герметичный мир «Гончей» раскололся надвое. Жар ударил в лицо мгновенно, без предупреждения. Это был не просто теплый воздух, а плотная, сухая стена раскаленной пыли, которая сразу высушила слизистую и заставила легкие сжаться. После затхлых бараков Билботуса, зловония сточных каналов Нал-Хатты и стерильного, пропитанного озоном воздуха кабины этот зной ощущался как нечто запредельно настоящее. Пустыня не просто грела — она пробовала на зубок, впитываясь в поры кожи и оседая на языке привкусом соли и жженого камня. Я сделал первый шаг. Металл трапа отозвался под подошвой глухим, вибрирующим гулом, постепенно переходя в твердость бетона, засыпанного толстым слоем крошки. Ботинки погрузились в пыль с отчетливым, сухим хрустом. Два солнца висели над горизонтом в странном, ломаном танце. Одно уже касалось краем зубчатых скал, окрашивая небо в густой, тревожный пурпур, второе стояло выше, заливая посадочную площадку косым золотистым светом. Тени от соседних кораблей вытянулись, превращаясь в длинные черные провалы на рыжем песке. Я прищурился, вглядываясь в марево, дрожащее над крышами города. Через Силу Татуин больше не казался мне немым. Он не гудел жизнью, как леса Элсара, но пульсировал медленным, ровным теплом, похожим на дыхание спящего зверя. Глубокое, сухое присутствие, лишенное злобы, но полное безразличия. Я коснулся кармана, проверяя жесткий контур датачипа Кессила. Вес этой маленькой детали ощущался сейчас отчетливее, чем вся тяжесть прожитых недель. У нас был план: найти воду, сбыть лишнее оборудование, раздобыть информацию и найти тех, кто поможет нам починить гипердрайв. Маленький, технический алгоритм выживания в месте, где никто не знает наших имен. Цепи остались там, в черной пустоте за спиной. Я поправил воротник куртки, защищаясь от колючего ветра, и вместе с Коулом пошел к выходу с площадки, вглубь гудящего, пыльного города. *** Поддержка дело добровольное, если захотите - добро пожаловать на https://boosty.to/stonegriffin/. Это необязательно, здесь работа в любом случае будет выложена полностью)