Глава 33: Татуин

Когда очередная неделя в мастерской Грикка подошла к концу, а наши карманы потяжелели на первые честно заработанные пеггаты, Коул решил, что пришло время сменить декорации. Он не предлагал отпраздновать успех или смыть с себя пыль мастерской. Его фраза «нам нужно в кантину» прозвучала как техническая необходимость, сравнимая с заменой изношенного предохранителя. Информацию на Татуине добывали там же, где и дешевое пойло. «Красная Банта» оказалось полуподвальным прибежищем для тех, кто не любил лишнего света и прямых вопросов. Мы спустились по выщербленным каменным ступеням, и в лицо сразу ударил плотный, слоистый воздух. Здесь пахло перегоревшим жиром, застарелым потом десятка разных видов и приторно-сладким дымом кальянов, который колыхался под низким, покрытым сажей потолком. Где-то в углу группа бизз-нэков выжимала из своих инструментов заунывную, монотонную мелодию — она не развлекала, а лишь создавала серый шумовой фон, за которым было удобно прятать частные разговоры. Коул пересек зал, почти не глядя по сторонам, и выбрал столик в самом дальнем углу. Он сел спиной к шершавой стене, оставив себе идеальный обзор на вход и стойку бара. Я опустился напротив, понимая, что это не вопрос комфорта, а элементарная тактика выживания, впитавшаяся в него на уровне инфлексов. У стойки мы взяли два стакана мутной, синеватой жидкости, которая на вкус напоминала разбавленный технический спирт с привкусом йода. Я пригубил это пойло без всякого интереса; в этом месте оно служило лишь пропуском, позволяющим сидеть и слушать. Я попробовал на мгновение коснуться атмосферы зала через Силу, ожидая привычного хаотичного гула, который помнил по Нал Хатта. Но здесь ощущения были иными: вместо океана чужих мыслей я наткнулся на плотную, тяжелую взвесь из мелкой корысти, глухого недоверия и бесконечной, выжигающей кости усталости. За столиками мелькали рогатые головы деваронцев, чешуйчатые морды трандошан и существа, чьих названий я еще не знал, но всех их объединяло одно — они, как и мы, искали здесь лазейку в лучшее завтра. Мы не были здесь гостями. Мы стали частью этой мутной экосистемы, и теперь нам предстояло научиться различать в этом шуме нужные частоты. Я смотрел в свой стакан, стараясь не привлекать лишнего внимания к лицу, пока Коул едва заметно подался вперед. Он не оборачивался, его взгляд по-прежнему блуждал по залу, но голос прозвучал отчетливо и сухо, разрезая гул кантины. — Слушай, — произнес он, почти не шевеля губами. — На Татуине информация дороже бластера. Я послушно закрыл глаза на долю секунды, настраиваясь на окружающее пространство. Я еще не владел местными диалектами в совершенстве, но Сила позволяла мне воспринимать то, что скрывалось за оболочкой слов. Это не было чтением мыслей; скорее, я ловил вибрации чужих намерений и эмоциональное эхо. В общем шуме стали проступать резкие, колючие интонации: чей-то хриплый смех оборвался слишком резко, оставив после себя липкое чувство тревоги, а в глубине зала двое существ заговорили на языке, похожем на скрежет сухого песка по металлу. Я не понимал смысла, но через Силу отчетливо ощутил холодный, парализующий страх, который один из собеседников пытался спрятать за агрессивным тоном. В другом конце зала один человек у стойки говорил слишком тихо для такого шумного места. Его слова тонули в музыке бизз-нэков, но само напряжение его позы заставляло пространство вокруг него буквально вибрировать от недоверия. Одно имя — «Талвос» — повторилось в разных углах кантины дважды в течение десяти минут, каждый раз вызывая либо поспешное опускание глаз, либо нервное поглаживание кобуры. Коул тоже слушал, но по-своему. В то время как я впитывал эмоциональный заряд помещения, он казался живым локатором, отсекающим лишнее. Он не замирал, как я, а продолжал лениво крутить стакан, сохраняя расслабленную манеру поведения, но его уши, казалось, были настроены на конкретные частоты. Мы оба перешли в режим сбора данных, и эта невидимая работа была сейчас важнее любого ремонта в мастерской Грикка. Второй и третий вечера в «Красной Банте» превратились в методичную работу по дешифровке реальности. Мы приходили, брали то же синеватое пойло и растворялись в тенях, превращаясь в два лишних уха в этом переполненном зале. Картина происходящего в Галактике складывалась из обрывков жалоб, пьяных хвастов и приглушенных споров, словно сложный чертеж, где большинство линий стерто. Война здесь, на задворках, не имела лица — только цену. Никто не обсуждал павших героев или идеалы Республики; вместо этого кантина гудела о перекрытых торговых маршрутах и конвоях, которые не показывались во Внешнем Кольце уже несколько месяцев. Старые навигационные базы превратились в бесполезный мусор: из-за блокад и перемещения флотов гиперпространственные коридоры постоянно переписывались. Теперь актуальные карты стоили не меньше подержанного корвета, став самой твердой валютой Татуине. Контрабандисты, рискующие прокладывать тропы в обход патрулей, богатели на глазах, продавая право на безопасный прыжок тем, кому прижало хвост. Я слушал, как за соседним столом побитый жизнью пилот полушёпотом выторговывал данные о секторе Билбриджи, и понимал: наш план усложняется. Навигация — это не просто деталь, которую можно купить у Грикка. Это знание, за которое здесь убивают. Один раз, когда из гула толпы донеслось название какой-то системы в туманности Тени, я заметил, как Коул замер. На его лице на мгновение проступило что-то острое, почти болезненное, но через секунду он снова стал бесстрастной тенью. Я не стал спрашивать. В кантине не задают лишних вопросов, а Коул, похоже, слышал в этом шуме не только условия задачи, но и эхо чего-то, о чем он еще не был готов говорить. Нам нужны были карты, и теперь мы знали, почему за ними придется идти к такому разумному, как Талвос. К исходу третьего вечера густой, сизый дым кантины перестал казаться едким, превратившись в привычную часть ландшафта. Я уже научился отсеивать фоновый шум, концентрируясь на ритме помещения, но именно Коул первым зафиксировал аномалию в дальнем углу зала. Его взгляд, обычно скользящий по толпе с ленивым безразличием, вдруг замер на одной точке, и я, проследив за этим вектором, наконец увидел того, кто заставлял это место работать. В глубокой тени, за столиком, лишенным даже дежурного светильника, сидел бледнокожий деваронец. Его рога, короткие и острые, тускло поблескивали в отсветах барной стойки. Перед ним лежал компактный датапад, к которому он прикасался короткими, выверенными движениями, не поднимая головы. Это не был праздный посетитель: к нему регулярно подходили фигуры разной степени сомнительности, шептались, обменивались короткими фразами и, передав чипы или кредиты, быстро исчезали в толпе. Деваронец работал с эффективностью хорошо отлаженного механизма, не тратя на клиентов ни одного лишнего жеста. Я попытался коснуться его присутствия через Силу, но наткнулся на странную, почти стерильную пустоту. От него не исходило ни агрессии, ни страха — лишь сухой, профессиональный вакуум человека, который превратил свою личность в инструмент. Это была идеальная рабочая тишина, лишенная эмоционального шума. — Информационный брокер, — негромко произнес Коул, подтверждая мои догадки. — Подходим? — я невольно подался вперед, чувствуя, что мы наконец нащупали нужный узел в этой запутанной схеме. — Не сегодня, — Коул едва заметно качнул головой, его голос оставался ровным и холодным. — Я хочу знать о нём больше, прежде чем он узнает о нас. На Татуине первый шаг часто оказывается последним, если ты не изучил почву. Я не стал спорить, вновь откинувшись на спинку сиденья. Коул смотрел на структуру кантины, вычисляя иерархию и связи, в то время как я до этого момента лишь пытался расшифровать смысл чужих слов. Его профессиональная осторожность была оправдана: в лице этого деваронца мы видели не просто торговца данными, а ключ к выходу из системы. Мы остались сидеть, продолжая наблюдать за стабильным потоком людей, стекавшихся к угловому столику. Вечер еще не закончился, но внутри уже крепло понимание: завтрашнее посещение «Красного Банты» будет в корне отличаться от всех предыдущих. *** Четвертый вечер в «Красной Банте» начался так же, как и предыдущие: тот же сизый дым, та же заунывная музыка и тот же расчетливый холод в трюме кантины. Мы сидели в своем углу, растворяясь в тенях, пока в какой-то момент Коул не отодвинул стакан. Он поднялся без единого слова или предупреждающего жеста — просто перешел от наблюдения к действию. Это был его стиль: решение, вызревшее в тишине, не нуждалось в комментариях. Я встал следом, привычно подстраиваясь под его шаг; за последние недели этот паттерн стал для нас естественным, как дыхание. Деваронец поднял голову раньше, чем мы успели преодолеть половину расстояния до его столика. В его взгляде не было ни тени удивления — лишь спокойная констатация факта. Я не мог понять, следил ли он за нами все эти три дня или просто обладал звериным чутьем на тех, кто наконец решился сократить дистанцию. — Новые лица в Мос-Эспа, — произнес он мягким, почти вкрадчивым голосом, в котором чувствовалась опасная гибкость хорошо смазанного механизма. — Талантливый механик, который возвращает к жизни даже мертвый хлам, и его молчаливый компаньон. Я слышал о вас. Эта фраза ударила по мне сильнее, чем я ожидал. Репутация, которую я считал лишь побочным продуктом работы у Грикка, уже превратилась в товар на рынке этого города. Коул, впрочем, даже не моргнул — похоже, он именно на это и рассчитывал, выжидая время. Я попробовал коснуться присутствия деваронца через Силу, но вновь ощутил лишь ровную, профессиональную пустоту. Талвос Крин — так он представился — не излучал ни враждебности, ни симпатии. Он ощущался как инструмент, заточенный под работу в обе стороны: одинаково полезный и одинаково опасный в зависимости от того, кто платит. — Чем могу помочь? — добавил он, и в этой формулировке сквозила уверенность: он не просто готов к сделке, он уже примерно представляет её объем. Коул, не дожидаясь приглашения, опустился на свободный стул напротив деваронца и коротким кивком указал мне на место рядом. Мы больше не были сторонними наблюдателями. Мы официально вошли в игру, где каждое слово имело свою цену, а наше прошлое, о котором мы так старательно молчали, уже начало обретать очертания в чужих отчетах. Талвос смотрел на нас выжидающе, и в его оценивающих глазах я видел отражение того, какими нас видит этот город: двое чужаков, которым что-то очень сильно нужно, и у которых достаточно навыков, чтобы за это заплатить. Шум кантины, до этого казавшийся монотонным приливом, разом отошел на задний план, оставив нас в своего рода вакууме, очерченном краями поцарапанного стола. В этой тишине Коул не стал тратить время на вежливые экивоки или ложную неопределенность. Он не предлагал Талвосу угадать наши намерения и не пытался вкрадчиво прощупывать почву, как делал это в мастерской у Грикка, когда в ход шел блеф и упоминание чужих имен. Здесь Коул выбрал стратегию информационной плотности: минимум слов, максимум веса. — Навигационные карты, — произнес он, и голос его прозвучал сухо, словно щелчок затвора. — Актуальные маршруты из системы Татуин. Внешнее или Среднее Кольцо, исключая зоны активных боевых действий. И еще — замена транспондера. Нужен надежный человек, который сделает чисто. Объединив оба запроса в одну реплику, Коул связал их в единый узел, не давая Талвосу возможности дробить сделку и накручивать цену за каждую услугу по отдельности. Это был чистый расчет: один посредник, один риск, одна сумма. Талвос выслушал его, не меняя выражения лица, лишь чуть заметно откинулся на спинку стула, словно увеличивая дистанцию для лучшего обзора. В его взгляде промелькнуло мимолетное уважение к прямоте собеседника — профессионалы всегда ценят тех, кто не заставляет их разгадывать ребусы. — Направление «куда угодно» всегда стоит дорого, — мягко ответил деваронец, постукивая длинным пальцем по датападу. — Куда-нибудь конкретно — существенно дешевле. Транспондер — это отдельный пласт работы, требующий деликатности и времени. У вас есть предпочтения по направлению? Вопрос повис в воздухе, возвращая инициативу на нашу сторону. Талвос мастерски сузил пространство для маневра, предлагая нам раскрыть карты первыми. Я сидел неподвижно, наблюдая за этим обменом репликами как за партией в сложную логическую игру, где каждое слово служило зацепкой для следующего хода. Коул не спешил с ответом; он выдержал паузу, заставляя Талвоса прочувствовать вес нашего молчания. В этом не было театральности, только холодная деловая выдержка людей, знающих истинную стоимость безопасности. Я понимал: мы не просто покупаем данные, мы покупаем право исчезнуть, и сейчас решалось, насколько глубокой будет эта тень. Не дождавшись ответа, Талвос Крин не стал тратить время на пространные рассуждения. Его пальцы, длинные и бледные, порхали над сенсорной панелью датапада, выуживая из защищенных архивов актуальные векторы, словно он перебирал колоду крапленых карт. Он говорил быстро, почти без интонаций, превращая Галактику в набор сухих сводок и ценников. — Вариантов немного, если вы не хотите вывалиться из гиперпространства прямо в объятия блокадного флота, — произнес он, не поднимая глаз. — Джеонозис. Близко, доступно, дешево. Но это планета-улей: джеонозианцы не жалуют пришельцев, а перспектив там меньше, чем воды в этой кантине. Кашиик — закрыт. Военные действия. Два слова о Кашиике прозвучали как окончательный приговор целому сектору, подчеркивая масштаб хаоса, пожиравшего миры Ядра. — Нар-Шаддаа, — продолжил Талвос, и на экране мелькнула багровая точка Луны Контрабандистов. — Маршрут стабильный, но это суверенная территория Хуббы Хатта. Если у вас есть неоплаченные счета в его пространстве, соваться туда не советую. При упоминании Хуббы внутри у меня что-то коротко и холодно екнуло, но я не позволил себе даже лишнего вдоха. Это имя, некогда бывшее для нас смертным приговором, прозвучало в застоявшемся воздухе кантины как обычный навигационный риск. Коул остался неподвижен, словно эта информация была ему давно известна. — И наконец, Рилот, — Талвос выделил это название едва заметной паузой. — Актуальный коридор через нейтральную зону. Ни Республики, ни Братства Тьмы, ни прямого влияния хаттских кланов. Мир тви’леков, верфи, свободные рынки. Пятьсот пеггатов за полный пакет координат. Это был его последний и явно основной козырь. Нейтральная полоса — ни Республики, ни сепаратистов, ни хаттских кланов. Мир тви’леков с его верфями и перевалочными пунктами был идеальным местом, чтобы затеряться или прыгнуть дальше. Пятьсот пеггатов — огромная сумма, почти четверть того, что мы планировали потратить на мотиватор, но это была цена свободы. Коул не ответил сразу, позволяя тишине и весу названной цифры заполнить пространство между нами. Он не торговался, он оценивал качество предложенного товара, а я в уме уже вычитал эти пятьсот монет из нашего общего счета, прикидывая, на сколько недель это отодвинет наш взлет. Коул не дал паузе затянуться, не позволяя Талвосу обдумать названную ранее цифру в пятьсот пеггатов. Он перехватил инициативу резким, выверенным ударом, словно фиксировал деталь в зажиме. — Триста пятьдесят — карты, — произнес Коул, глядя деваронцу прямо в глаза. — Двести — транспондер, включая работу. Один человек. Одна цена. Наступила секундная тишина. Талвос замер, и я кожей почувствовал, как в его голове прокручиваются сценарии. Это не было замешательством новичка; скорее, профессионал столкнулся с тем, кто лишил его привычного пространства для маневра. Объединив оба запроса и первым продиктовав условия, Коул выбил из рук брокера все стандартные инструменты торга. Деваронец привык к восточному базару, к долгим кружевам из слов, но здесь ему предложили сухую математику выживания. — Четыреста — карты. Двести — транспондер, — наконец отозвался Талвос, слегка сузив глаза. — И бесплатный совет: вашим грузовиком интересовались. Пока вскользь. Но на Татуине «вскользь» становится «серьезно» очень быстро. Этот «бесплатный совет» я считал мгновенно: это не было жестом доброй воли. Талвос просто добавлял сделке ценности, закрепляя за собой статус полезного союзника на будущее. Но информация о грузовике заставила меня внутренне подобратьсь. Значит, время уже не просто поджимало — оно утекало сквозь пальцы. Транспондер нужно было менять сегодня, любой лишний час на стоянке превращал наш корабль в мишень. Коул коротко кивнул, принимая условия без лишних слов. Он первым протянул руку над столом, и Талвос ответил сухим, крепким рукопожатием. Сделка была закрыта. Перед тем как отпустить руку Коула, деваронец на мгновение перевел оценивающий, почти сканирующий взгляд на меня, пытаясь нащупать истинную иерархию в нашем тандеме. Я выдержал этот взгляд, не шелохнувшись. Сделка была закрыта. В мутном воздухе кантины повисло ощущение завершенности: мы получили маршрут, но цена за него только что выросла на одну очень конкретную угрозу. После душного марева кантины ночной воздух космопорта казался почти ледяным. Талвос сдержал слово: специалист прибыл спустя час, когда тени от посадочных опор вытянулись в длинные угольные полосы. Это был угнот — коренастый, едва достававший мне до пояса, с характерным приплюснутым пятачком и глубокими складками на серой, словно припорошенной пеплом коже. На его предплечьях виднелись старые ожоги от пайки, а глаза, скрытые за толстыми линзами защитных очков, двигались с пугающей скоростью. Он не представился, лишь коротко хрюкнул, указывая на люк технического отсека. Следующие четыре часа я провел на корточках в узком лазу между обшивкой и жилым модулем, где располагалось «сердце» идентификации корабля. Угнот работал со специфическим изяществом хирурга-подпольщика. В его арсенале я заметил инструменты, назначения которых не знал: игольчатые зонды с мерцающими кристаллами на концах и компактный дешифратор, который он подключал напрямую к портам обмена данными. Транспондер — невзрачный герметичный блок, размером с человеческую голову — под его пальцами буквально оживал, отзываясь каскадами системных логов на выносном датападе. Я не просто наблюдал за угнотом — я впитывал каждое его движение, превращая процесс в мысленную схему. Транспондер, этот небольшой герметичный блок, скрытый за фальшпанелью в техническом лазе, оказался ахиллесовой пятой всего судна. Я зафиксировал, как мастер использовал игольчатый зонд для обхода аппаратной защиты и в какой последовательности перехватывал пакеты данных перед полной перезаписью идентификатора. Это знание было обоюдоострым. Если систему можно взломать, чтобы подарить нам новую жизнь, значит, её можно вскрыть и для того, чтобы отнять у кого-то право на существование в легальном поле. Транспондер перестал быть для меня просто деталью; теперь это был рычаг, позволяющий менять правила игры. Коул, стоявший чуть поодаль и, казалось бы, погруженный в свои мысли, не оборачиваясь, произнес: — Ты учишься быть преступником. В его голосе не было осуждения или морализаторства — лишь сухая фиксация факта, словно он отмечал изменение погодных условий. Я выдержал паузу, наблюдая, как на мониторе угнота побежали строки обновленного кода. — Я учусь выживать, — ответил я так же ровно, не отводя взгляда от работы. — Разница — в намерении. Коул ничего не ответил. Он лишь едва заметно повернул голову в мою сторону, и в этом мимолетном движении я почувствовал, что он не просто услышал мои слова, а принял их к сведению. Граница между законом и необходимостью здесь, на Татуине, была тоньше волоса, и мы оба это понимали. В какой-то момент мастер замер, выуживая зондом скрытую цепочку кода. — Старая метка Гильдии, — просипел он, не оборачиваясь. — Затерта, но фон давала. Теперь чисто. Я наблюдал за каждым его движением, стараясь запомнить логику обхода протоколов безопасности. Когда последний фиксатор щелкнул на месте, а угнот сложил свой скарб в побитый кейс, всё было кончено. Наш грузовик перестал существовать в реестрах Хуббы, превратившись в скромный частный фрахтовщик из Мос-Эспа с вымышленным владельцем и безупречной, нарисованной с нуля историей. Теперь мы были другим кораблем — по крайней мере, на бумаге. Угнот закончил работу так же буднично, как и начал. Он молча сгреб увесистый кошель с пеггатами, не удостоив нас даже кивком, и растворился в ночной мгле космопорта, прижимая к груди свой потрепанный кейс. Инструмент выполнил задачу и исчез, не оставив после себя ничего, кроме запаха жженого пластика в техническом отсеке. Коул поднялся в рубку и короткими ударами по клавишам вызвал системный отчет. На мерцающем экране терминала теперь значились совсем другие данные: частный фрахтовщик «Бродяга», порт приписки — Мос-Эспа, владелец — некий Кэплдорн. Наш старый грузовик оброс еще одним слоем лжи. Я смотрел на эти строки и думал о том, как быстро мы обрастаем вымышленными историями. Сначала угон, потом чужая контрабанда в трюме, теперь — поддельная личность для самого судна. От оригинала остался только изношенный корпус и мы двое. Коул долго вглядывался в новые цифры регистрации, словно проверяя их на прочность, а затем повернулся ко мне. Его лицо в холодном свете монитора казалось застывшей маской. — Проблема с Гаргой не исчезла, — произнес он, и в его голосе не было ни капли облегчения. — Мы просто перестали быть очевидной мишенью. Теперь нас сложнее вычислить по старым спискам, но хатты не любят незнакомцев на своей территории так же сильно, как врагов. Он на мгновение замолчал, фиксируя мой взгляд. — Нужно как можно скорее раздобыть мотиватор. Эти слова прозвучали как финальный удар молота, отсекающий любые иллюзии о безопасности. Счетчик пеггатов в моей голове продолжал свой неумолимый бег. *** На следующий день мы снова оказались в «Красной Банте». Сделка по транспондеру была завершена, но Коулу нужно было нечто большее, чем просто новая регистрация. За отдельную плату, которую он внес сам, не дожидаясь моего участия, Талвос согласился приоткрыть завесу над тем, что происходило за пределами выжженных песков Татуина. Деваронец не давал оценок и не строил прогнозов — он торговал сухими фактами, выкладывая их перед нами, как детали разобранного механизма. По его словам, Братство Тьмы начало сдавать позиции на нескольких фронтах, но об окончательном разгроме речи не шло. Армия Света продвигалась вперед медленно, буквально выгрызая каждый сектор ценой колоссальных потерь, что привело к параличу основных логистических цепочек по всей Галактике. Затем прозвучало название, которое прежде было для меня лишь точкой на навигационной схеме. — Руусан, — произнес Талвос, и это имя отозвалось в прокуренном воздухе кантины странным, тяжелым гулом. — В сводках оно мелькает всё чаще. Сейчас там идут локальные стычки, но концентрация флотов с обеих сторон говорит об одном: готовится генеральное сражение. Судя по динамике переброски ресурсов, столкновение случится не через месяц, а гораздо раньше. Брокер говорил ровным, бесстрастным тоном, для него это была лишь очередная рыночная тенденция. Но я почувствовал, как изменилась атмосфера рядом со мной. Коул не перебил его и не задал ни одного вопроса, однако само его присутствие словно кристаллизовалось. По тому, как он замер, стало ясно: эта информация стоила каждого потраченного пеггата. Талвос продолжал излагать факты, перечисляя группировки сил и предполагаемые векторы ударов, но для нас двоих мир в этот момент сузился до одной точки. Я смотрел на Коула и видел, как его привычная маска ледяного спокойствия дает едва заметную трещину. Это не было вспышкой эмоций — скорее, механическим напряжением металла под запредельной нагрузкой. У него едва заметно дернулась мышца у виска, а взгляд, до этого остро сфокусированный на датападе брокера, стал прозрачным, уходя куда-то сквозь стены кантины, сквозь пески и само пространство. Раньше его стремление вернуться на фронт казалось мне чем-то абстрактным, тяжелым долгом, лишенным координат. Теперь у этого долга появился адрес. Руусан превратился в магнит, который вытягивал из Коула всё его внимание, оставляя здесь, в «Красной Банте», лишь пустую оболочку. Он по-прежнему вставлял короткие «понятно» в нужных местах и вовремя кивал, но я, уже научившийся распознавать ритм его движений, видел — он больше не здесь. Я рискнул коснуться его присутствия через Силу и отшатнулся от странного ощущения. В Коуле не было ни страха, ни радости от скорой развязки. Это было нечто более тяжелое, напоминающее температуру остывающей звезды — плотный, концентрированный холод решимости, от которого веяло чем-то окончательным. Талвос, впрочем, не повел и бровью. Он профессионально дочитал отчет, не выказывая ни капли интереса к тому, как его слова кроят судьбу сидящего напротив человека. Для него мы оставались просто клиентами, оплатившими услугу. Я же чувствовал, как за этим столом рождается нечто пугающее: наше пребывание на Татуине из затянувшейся передышки превратилось в обратный отсчет. Обратный путь к посадочной площадке прошел в полном молчании. Коул шел быстро, не оглядываясь, словно физически пытался оторваться от эха слов Талвоса. Когда за нами лязгнула переборка грузовика, отсекая сухой ветер Татуина, тишина внутри корабля показалась почти осязаемой. Коул замер у терминала в кают-компании, уставившись в пустой экран. Его неподвижность была пугающей — так замирает механизм перед критическим сбоем. — Руусан, — произнес я негромко. Это не было вопросом. Я просто назвал то, что уже час стояло между нами, заполняя собой всё пространство тесной кабины. Коул не вздрогнул. Он не стал уточнять, почему я выбрал именно это слово, — он знал, что я видел его там, в кантине. — Если там всё решится, я должен быть там, — отозвался он. Голос его звучал глухо, будто доносился из глубокого колодца. — С чем? — я шагнул ближе, заставляя его смотреть на реальность, а не на призраков в его голове. — Без меча, без связи, без кодов опознавания Армии Света. Ты долетишь до линии фронта и просто погибнешь как никто. Глупо и бесполезно. Я не пытался его уязвить или остановить из жалости. Я просто перечислял технические переменные, которые делали его порыв самоубийственным. Без инструментов и доступа к системе любая миссия превращается в полет в один конец. Наступила долгая пауза. Коул перевел взгляд на серую обшивку стены, и на мгновение мне показалось, что он сейчас возразит, найдет оправдание. Но он лишь медленно выдохнул. — Я знаю. Эта честность была тяжелее любого спора. Он не защищался, не строил иллюзий. Он принимал свое поражение перед обстоятельствами с той же ледяной ясностью, с какой принимал победы. — Сколько еще нужно на мотиватор? — спросил он, наконец поворачиваясь ко мне. — Недели три, — ответил я, прикидывая объем работ. — Может, чуть меньше, если повезет с Нуури. Коул коротко кивнул. Его лицо снова превратилось в непроницаемую маску, но глаза оставались жесткими. — Тогда — три недели. Он сел на узкую скамью, сложив руки на коленях, и замер, глядя перед собой. Это не было согласием или капитуляцией. Это была управляемая задержка, сухая фиксация срока, который он готов был вытерпеть. В этой тишине я отчетливо понял: теперь счетчик шел в обе стороны. Каждая деталь, которую я устанавливал, приближала нас к Рилоту, но она же неумолимо толкала Коула к его Руусану. *** Поддержка дело добровольное, если захотите - добро пожаловать на https://boosty.to/stonegriffin/. Это необязательно, здесь работа в любом случае будет выложена полностью)