Глава 39: Рилот

*** Деликатно напоминаю о том, что лайки и отзывы - совершенно бесплатны) *** Это не было похоже на города, к которым я привык. Кала’ун не строился, он выгрызался в красноватом камне ярус за ярусом, этаж за этажом. Громадная полость уходила вверх и вниз, теряясь в густых тенях. Тонкие мосты из потемневшего металла и грубых веревок соединяли противоположные стороны разлома, перекидываясь над бездной, словно паутина безумного архитектора. Кое-где виднелись шаткие перила, но чаще лестницы, выдолбленные прямо в теле скалы, обрывались просто краем, за которым чувствовалось дыхание ветра, поднимающегося с неизвестной глубины. Свет здесь был скудным. Кристаллические лампы, вделанные в ниши, мерцали бледно-оранжевым, напоминая угасающие угли в золе. Их сияния хватало лишь на то, чтобы разглядеть следующий шаг и не сорваться вниз. Запах города обрушился на меня плотной, слоистой волной: сухая каменная пыль смешивалась с ароматом прогорклого масла и резкими нотами незнакомых пряных трав. Над всем этим царил тяжелый, сладковато-приторный дух, назначение которого оставалось для меня загадкой. Коул шел впереди уверенной походкой человека, не раз посещавшего подобные дыры. Я следовал за ним, тщетно пытаясь не глазеть по сторонам. Над головой вместо привычной черноты космоса или голубого купола атмосферы давил бесконечный, вечный камень. Даже после месяцев на орбитальной станции это отсутствие неба вызывало во мне странное, почти физическое чувство сдавленности. Здесь не было горизонта — только вертикаль, уходящая в сумрак, и жизнь, вцепившаяся в эти стены мертвой хваткой. Мы поднимались по узкой винтовой лестнице, ступени которой были выбиты в монолите так давно, что их края успели скруглиться под тысячами подошв. Кала’ун раскрывался передо мной постепенно, слой за слоем, обнажая своё истинное нутро. Нижние ярусы тонули в густой полутьме, разогнанной лишь редкими вспышками сварочных дуг. Это было царство складов и мастерских, откуда тянуло застарелой гарью, раскалённым металлом и тяжёлым духом отработанной смазки. Тви’леки в промасленных комбинезонах копошились во внутренностях громоздких агрегатов, работая сосредоточенно и угрюмо. Никто из них не поднял головы, когда мы проходили мимо; для них мир сузился до размеров гаечного ключа и неисправной топливной форсунки. Но среди этой серой, прокопченной массы вдруг вспыхивали островки настоящей, почти болезненной красоты. Женщины-тви’лечки — а они здесь были повсюду, от нижних ярусов до верхних террас — казались живым укором мрачному однообразию камня. Я чуть не споткнулся о выщербленную ступень, когда мимо, легко переступая через груду ветхих ящиков, скользнула одна из них. Её кожа отливала глубоким, бархатистым синим, как ночное небо над Татуином, которое я не видел уже много месяцев. Лекку — длинные, плавные отростки — были украшены тонкими серебряными кольцами, тихо позвякивавшими при каждом движении. Она была изящна, почти хрупка, с точеной фигурой, которую не могли скрыть даже мешковатые штаны и застиранная куртка. Другая, стоявшая у входа в лавку с тканями, являла собой полную противоположность: широкие бедра, крутые изгибы, кожа цвета спелой сливы. Она разговаривала с покупателем, и каждое её движение — взмах руки, наклон головы — дышало тяжелой, ленивой грацией сытой кошки. Её лекку были туго обернуты вокруг шеи, как драгоценное ожерелье, а на кончиках поблескивали матовые золотые наконечники. Третью я заметил чуть дальше — девочка-подросток, почти ребенок, с бледно-зеленой, как молодая трава, кожей. Она сидела на корточках у стены, чистила какую-то деталь, и её ещё короткие, не до конца отросшие лекку смешно топорщились в стороны. В ней чувствовалась та неуклюжая, угловатая грация, которая обещала превратиться в нечто потрясающее через пару лет. Коул, не оборачиваясь, будто чувствовал мой замешкавшийся шаг, бросил коротко: — Глаза в пол, Марк. Мы здесь не на экскурсии. Я послушно уставился себе под ноги, но краем глаза всё равно ловил мелькание ярких тел среди унылого камня. Кала’ун был уродлив, жесток и беден, но его женщины, словно назло всем богам, оставались прекрасными. И в этой красоте, неуместной и дерзкой, было что-то щемяще-грустное. Выше по склону провалы мастерских сменились жилыми пещерами. Входы в них прикрывали тяжёлые тканевые завесы, потемневшие от пыли. Из-за одной такой занавески донёсся звонкий детский смех, но он тут же оборвался — кто-то из взрослых коротко и резко одёрнул ребёнка. Мгновенно воцарившаяся тишина была красноречивее любого крика: здесь не принято было шуметь, не принято было заявлять о себе. Ещё выше расположились торговые ряды. Прилавки, вырезанные прямо в скальных выступах, ломились от нехитрого скарба, но здесь не было привычного для Татуина гомона и яростных споров за каждый кредит. Торговцы предлагали свой товар вполголоса, едва слышным шёпотом, словно опасаясь, что их слова могут долететь до тех, кто властвует на самых верхних уровнях. Я поймал на себе взгляд рослого тви’лека с тёмно-синей кожей. На мгновение наши глаза встретились, но он тут же скользнул взглядом мимо, уставившись в пустоту. В этом не было ни трусости, ни явной враждебности — только выработанная десятилетиями привычка не замечать чужаков, не впускать их в своё пространство. Это был их способ выживания: стать прозрачными, невидимыми, не давать ни единого повода для интереса тем, кто сильнее. — Запоминай каждый поворот, — бросил Коул, не оборачиваясь. Голос его звучал сухо и деловито. — Возможно, нам придётся проделать этот путь ещё не раз. Я кивнул его спине, стараясь впитать ритм этого странного, приглушённого мира. Мы поднимались всё выше, уходя от рабочих окраин вглубь каменного лабиринта, где каждый вдох казался краденым, а каждая тень могла обернуться засадой. Город дышал вполсилы, и я невольно начал подстраиваться под его осторожный, рваный такт. Коул уверенно свернул в неприметный боковой штрек, где потолок опускался так низко, что мне пришлось невольно пригнуть голову. Проход вывел нас к глубокой скальной нише, искусственно расширенной на несколько метров вглубь монолита. Это и была местная таверна — самое оживленное место на ярусе, хотя «оживление» здесь ощущалось иначе, чем в шумных портах Внешнего Кольца. Воздух внутри был тяжелым, застойным, пропитанным копотью от масляных светильников и запахом прелой ветоши. Низкие своды, почерневшие от дыма, давили на плечи, а массивная мебель из грубо обструганного дерева казалась частью самой горы. За стойкой, сложенной из неровных каменных блоков, стоял пожилой тви’лек. Его лицо напоминало иссушенную маску, а мозолистые, узловатые руки со следами въевшейся в поры металлической пыли выдавали в нем бывшего рудокопа, сменившего кирку на полотенце. В зале расположилось человек десять. Контрабандисты в потрепанных куртках, наемники, не снимающие оружия, и местные работяги сидели небольшими группами, но общего шума не было. Разговоры велись вполголоса, смех тонул в бородах и воротниках, а взгляды присутствующих оставались короткими и скользящими, никогда не задерживаясь на нас дольше секунды. Я молча прошел в самый дальний угол и сел спиной к стене, чувствуя лопатками холод камня. Коул опустился напротив, заняв позицию лицом к выходу. Эта расстановка сил уже стала нашим негласным правилом, инстинктом, не требующим обсуждения. Я уже начал привыкать к полумраку, когда заметил её. Она сидела за соседним столом, в компании двух угрюмых наёмников, но казалась совершенно отдельной от них, словно драгоценный камень, случайно попавший в кучу строительного мусора. Её кожа была цвета топлёного молока с едва уловимым розоватым оттенком — редкость среди тви’леков, обычно имеющих более насыщенные тона. Лекку, длинные и безупречно гладкие, свободно лежали на плечах, их кончики касались ключиц. Она была фигуристой — пышные бёдра, крутая талия, высокая грудь — но в этой фигуре не было ничего вульгарного, только спокойная, уверенная женственность. Она поймала мой взгляд. Всего на секунду. Её глаза — ярко-зелёные, с вертикальным зрачком, как у кошки — равнодушно скользнули по моему лицу, и она отвернулась, поднося к губам кружку. Я сглотнул и заставил себя посмотреть на стол. В груди непривычно ёкнуло — не от страха, а от чего-то давно забытого, почти человеческого. Коул, кажется, ничего не заметил, или сделал вид. Но я ещё долго чувствовал её присутствие боковым зрением, и от этого в горле пересыхало быстрее, чем от кислого пойла. Бармен подошел почти сразу. Он не стал утруждать себя приветствиями или вопросами о меню, просто выставил на щербатую столешницу две тяжелые глиняные кружки с мутной, белесой жидкостью. От пойла пахло кислыми травами и чем-то приторным, отдаленно напоминающим перезрелые фрукты. — Платить чем будете? — буркнул он, глядя куда-то поверх моей головы, словно заранее знал ответ. Коул, не меняясь в лице, бросил на стол несколько засаленных монет. Тви’лек смахнул их в ладонь, даже не взглянув на номинал, и молча растворился в тени стойки. Я осторожно пригубил напиток. Жидкость оказалась обжигающе холодной, горьковатой и кислой одновременно, но, стекая вниз, она вдруг разлилась по горлу приятным, колючим теплом. Вкусно не было, но пить это определенно можно было без риска для жизни. — Здесь всегда так... тихо? — негромко спросил я, стараясь не привлекать лишнего внимания. Коул чуть прищурился, сканируя зал, и ответил так же тихо: — Здесь всегда так, парень, будто за каждой трещиной в стене сидит кто-то, кому очень интересно, о чем ты шепчешься. Паранойя, возведенная в ранг повседневности, ощущалась здесь кожей. Я сделал еще глоток, привыкая к горькому послевкусию и давящей тишине, ставшей единственным надежным спутником этого города. Мы начали вживаться в Кала’ун, и его правила игры были предельно ясны: молчи, слушай и никогда не поворачивайся к залу спиной. Я медленно цедил обжигающее горло пойло, давая глазам привыкнуть к пляшущим теням на закопченных сводах. Взгляд блуждал по стенам, цепляясь за неровности камня, пока не остановился на грубом изъяне прямо у входа. Это не было случайной трещиной или росчерком вандала. В монолит был впечатан символ Братства Тьмы — глубокий, выжженный в породе термическим клеймом, с неровными обугленными краями, которые до сих пор казались маслянисто-черными. Я невольно начал искать глазами продолжение. Над стойкой бармена красовалась вторая метка, поменьше, но такая же отчетливая. Третья обнаружилась высоко на потолке, в недосягаемой зоне, куда не доставал свет ламп, но откуда она всё равно давила своим незримым присутствием. Эти знаки казались не просто украшением или гербом; они выглядели вросшими в город, как клеймо, оставленное хозяином на шкуре забитого скота. — Их здесь подозрительно много, — вполголоса заметил я, не глядя на напарника. Коул даже не поднял головы от своей кружки, лишь его челюсти едва заметно сжались. — Они повсюду, Марк. Братство не просто берет здесь дань, оно метит территорию. Чтобы каждый, кто поднимает глаза, помнил, кому принадлежит этот камень и воздух в нем. Тви’лек, сидевший за соседним столом, на мгновение вскинул на нас тяжелый взгляд. В его янтарных глазах не было ни вспышки ярости, ни острого страха перед чужаками — лишь бездонная, свинцовая усталость. Такую невозможно спрятать за маской равнодушия; она копится десятилетиями, пропитывая плоть и кости. Он тут же уставился обратно в свое питье, словно этот короткий контакт отнял у него последние силы. Я молча допил содержимое своей кружки. Когда я поставил ее на стол, во рту отчетливо ощущалась вязкая горечь. Она не имела никакого отношения к дешевому напитку, но не исчезала даже после того, как я сделал глубокий вдох. Первая ночь в Кала’уне прошла под аккомпанемент глухого гула вентиляционных шахт, а утро не принесло облегчения — только осознание, что мы здесь по-прежнему никто. Вечер с его кислым пойлом и созерцанием меток Братства сменился серыми буднями в той же таверне. Коул придерживался тактики измора: мы просто занимали свой столик в углу, превращаясь в часть угрюмого интерьера. Его расчет был прост — в таком месте, как это, навязчивость подозрительна, а пассивное ожидание выглядит естественно. Наша легенда пустила корни без лишних слов. Для редких посетителей мы были парой бродяг с окраин Галактики: ветеран с тяжелым взглядом и прибившийся к нему техник. Мы просто искали попутный груз на центральные миры, не задавая вопросов о его происхождении. Тви’леки, проходившие мимо, все еще награждали нас колючими взглядами, но уже не видели в нас непосредственной угрозы. Контрабандистов здесь не жаловали, однако понимали их необходимость — кто-то же должен был вывозить добытый в шахтах рилл в обход официальных патрулей. На третий день привычная рутина дала трещину. Бармен, чье лицо казалось высеченным из того же серого камня, что и стены таверны, подошел к нашему столу. Он вытер руки о грязный передник и кивнул в сторону двери за стойкой. — Генератор в подсобке барахлит. Дымит, зараза, и искрит через раз. Говорят, ты в этом понимаешь. Глянешь? Много не заплачу, сам понимаешь — времена паршивые. На Татуине я начинал с чистки забитых песком влагосборников, здесь — с реанимации старого железа в пещерах. История явно любила повторяться. Коул, даже не шелохнувшись, коротко мотнул головой в мою сторону. — К нему вопросы. Он у нас по гайкам. Тви’лек перевел на меня выжидающий взгляд. Я молча допил остатки теплой бурды, чувствуя, как внутри просыпается привычный деловой азарт. Работа была лучшим способом окончательно слиться с этим миром. — Показывай, — коротко бросил я и встал из-за стола. В подсобке было тесно и душно, а воздух казался тяжелым от осевшей каменной взвеси. Едкий, химический душок паленой обмотки мгновенно забил ноздри, перекрывая привычный запах пыли. Бармен молча указал на приземистый агрегат в углу, который жалобно подвывал и выбрасывал в темноту редкие синие искры. Генератор выглядел как ветеран проигранной войны: глубокие сколы на корпусе обнажали слои старой краски, вентиляционные решетки были наглухо забиты рыжей крошкой, а из-под наспех намотанной изоленты торчали оголенные жилы. Я провел пальцем по сколу на корпусе, и на подушечке осталась тонкая, маслянистая пыль — смесь окисленного металла и каменной крошки. Запах здесь был особенным, в нём чувствовалась древняя, въевшаяся в поры горечь — не просто гари, а чего-то более фундаментального, словно сама скала здесь дышала потом и отчаянием. Я чихнул, и эхо глухо укатилось в темноту подсобки, растворившись где-то далеко за стенами. Я молча опустился на корточки, извлекая из кармана мультитул. Стоило откинуть покореженную внешнюю панель, как причина болезни стала очевидной. Блок управления едва не превратился в один сплошной кусок оплавленного пластика; основной контакт не выдержал нагрузки и приварился к корпусу, превращая схему в короткое замыкание. Работал я молча. Пока тви’лек неподвижной тенью стоял над душой, я методично вычищал мусор, зачищал подгоревшие клеммы и восстанавливал связь. В ящике с хламом нашелся подходящий обрезок провода, который я впаял на место сгоревшего. Глядя на это изношенное до предела железо, я отчетливо понял: здесь всё держится на честном слове и таких вот заплатках. Техника на Рилоте умирала медленно, а людей, способных заставить её дышать, катастрофически не хватало. Когда я щелкнул тумблером, генератор отозвался ровным, басовитым гулом. Исчезли рывки и натужный свист. Бармен шумно выдохнул — не с благодарностью, а с каким-то привычным смирением, словно просто получил короткую отсрочку перед неизбежной новой поломкой. — Сколько с меня? — хмуро поинтересовался он. Я назвал сумму — скромную, учитывая риски, но вполне справедливую для этих трущоб. Тви’лек молча отсчитал потертые монеты. — Заглядывайте еще, — буркнул он, пряча пустой кошелек. — На сегодня выпивка за мой счет. Я выбрался из тесной подсобки, на ходу оттирая маслянистую гарь с пальцев куском несвежей ветоши. Коул даже не обернулся. Он всё так же неподвижно сидел за нашим столиком, методично цедя свою порцию, и со стороны казалось, что его совершенно не занимает моё отсутствие. Он мастерски умел растворяться в пространстве, становясь частью интерьера, — навык, которому мне ещё только предстояло научиться. Бармен, уже вернувшийся за стойку, кивнул мне как старому знакомому. Он выставил передо мной новую кружку — на этот раз полную до краев, с шапкой мутной пены. — За счет заведения, как и договаривались, — бросил он, и в его голосе промелькнула тень чего-то, отдаленно напоминающего уважение. Я молча принял дар и сделал глоток. Кислое послевкусие никуда не делось, но теперь напиток приятно обжигал горло, принося с собой странное чувство удовлетворения. На Татуине мне потребовались недели, чтобы заработать право на подобный жест, здесь же всё случилось за три дня. То ли слухи в пещерах разлетались быстрее, то ли местное отчаяние было настолько глубоким, что любому, кто способен оживить железо, верили авансом. Я откинулся на спинку, делая глоток, и снова наткнулся на неё взглядом. На этот раз она не отвела глаз сразу. Зелёные зрачки задержались на моих ладонях — перепачканных, с въевшейся гарью под ногтями. Затем она медленно, едва заметно, приподняла свою кружку в молчаливом жесте. Не приглашение, не насмешка — просто признание того, что она заметила мою работу. Я кивнул в ответ, чувствуя, как к щекам приливает глупая, нелепая теплота. Её спутники ничего не заметили — они спорили о цене на какой-то груз. А она просто улыбнулась краешком губ и снова стала частью таверны, растворившись в сумерках. К концу вечера, когда тени в таверне стали еще гуще, к нам подошел коренастый тви’лек. Он выглядел внушительно, несмотря на изуродованную голову: левое лекку было грубо обрублено почти у самого основания, оставив после себя лишь бугристый шрам. Представившись бригадиром грузчиков, он сразу перешел к делу, понизив голос до заговорщицкого полушепота. — Слышал, у тебя руки из правильного места растут. У нас в мастерской дроид сдох, старая модель, без него как без рук. Глянешь? Много кредитов не обещаю, но в долгу не останемся. Я вопросительно взглянул на Коула. Тот едва заметно, почти неуловимо для постороннего глаза, качнул подбородком. — Завтра, — ответил я тви’леку. — Придешь сюда и покажешь дорогу. Тот коротко кивнул и растворился в сумраке зала так же бесшумно, как и появился. Коул дождался, пока он уйдет, и негромко произнес, глядя в свою кружку: — Процесс пошел. Теперь мы для них не просто случайные тени, а полезный инструмент. Это куда надежнее дружбы, Марк. Друзей предают, а за нужные инструменты держатся до последнего. Я допил свое пойло до конца. Горечь по-прежнему осела на языке, но теперь к ней примешивалось новое, незнакомое ощущение. Было ли это привыканием к жизни в камне или тихим принятием правил игры, я пока не знал. Мы не покорили этот город, но мы перестали быть в нем инородными телами. Мы просто стали частью его бесконечного, усталого выживания. Дни слились в бесконечную череду тусклого света и запаха горелой изоляции. Я перемещался между ярусами, вправляя вывихнутые суставы старым погрузчикам и реанимируя блоки управления, чье истинное назначение порой оставалось для меня загадкой. Коул все это время оставался моей тенью: он неизменно занимал угол в таверне, слушая гул толпы, или исчезал в лабиринтах Кала’уна, возвращаясь с колючим, сосредоточенным блеском в глазах. К концу первой недели я осознал, что мы достигли высшей формы невидимости — стали частью пейзажа. Мы больше не вызывали трепета или открытой враждебности. Взгляды тви’леков, поначалу колющие и оценивающие, как острие ножа, сменились равнодушными, скользящими мимо. Теперь я был для них таким же привычным элементом обстановки, как вековая копоть на сводах, выжженные символы Братства на стенах или вездесущий приторный запах рилла. Однажды вечером, возвращаясь в таверну через гулкий мост, я случайно услышал голос бармена, отвечавшего какому-то приезжему торговцу: — Эти двое? Местные. Почти. Слово «почти» отозвалось странным холодком. Я понял, что это значит на Рилоте: ты достаточно свой, чтобы тебя не трогали по пустякам, но недостаточно свой, чтобы кто-то рискнул жизнью ради твоей защиты. Когда я передал эту фразу Коулу, он лишь едва заметно пожал плечами. — Легенда работает, — коротко бросил он, не отрываясь от созерцания кружки. — Но не расслабляйся. Стать фоном — это лишь способ выгадать время, а не спастись. Я кивнул, чувствуя навалившуюся усталость. Это не было победой, всего лишь исправным инструментом, который позволял нам дышать чуть свободнее, пока мы готовились к следующему шагу. Наступил вечер седьмого дня нашего пребывания в Кала’уне. В таверне воцарилось безмолвие, более глубокое и тягучее, чем в предыдущие смены; даже редкие посетители сегодня предпочитали общаться едва слышным шепотом. Коул ушел к ущелью — проверить состояние систем корабля и убедиться, что тень скал по-прежнему надежно скрывает наш борт, так что я остался один на один со своими мыслями. Бармен, методично и размеренно, протирал глиняные кружки засаленной тряпкой — это занятие казалось бесконечным, лишенным начала и конца, как сама жизнь в этих пещерах. Я долго наблюдал за его руками, прежде чем нарушить тишину. Вопрос вырвался сам собой, не от жажды знаний, а просто потому, что молчать больше не было сил. — Слушай… а как давно здесь обосновалось Братство? Его рука не дрогнула. Глина продолжала скрипеть под ветошью в такт его словам. — Тридцать лет, — отозвался он, не поднимая головы. — Я был совсем мальчишкой, когда их тени впервые упали на эти своды. Теперь я старик, а дети моих детей вообще не знают, что мир может быть другим. Для них небо — это просто легенда. — Но почему?.. — я запнулся, подбирая слова, чтобы не прозвучать по-детски наивно. — Почему вы до сих пор здесь? Почему не бросили всё и не ушли на другие планеты? Бармен наконец поставил кружку на полку и медленно повернулся ко мне. В его янтарных глазах я не увидел ни злобы, ни жажды сочувствия. Там была лишь бескрайняя, как океан, усталость, вытравившая все остальные эмоции. — Куда нам идти, парень? — спросил он тихо. — Это наш камень. Мы в нем родились, в нем и останемся. Здесь лежат наши предки, и ситхи прекрасно об этом знают. Нас не нужно запирать в клетки. Они не отнимают наши дома — они забирают детей. Тех, кто посильнее, одаренных. Каждый год за ними приходят из академии. А остальные просто платят дань. Риллом, кредитами, а если придется — и кровью. Он снова взял кружку и вернулся к своей монотонной работе, словно этот разговор стоил ему слишком дорого. — Тридцать лет, — повторил он как приговор. — Привыкли. Я смотрел на него и пытался осознать эту цифру. Тридцать лет — это было как вся моя жизнь. Я не мог даже вообразить, каково это: рождаться, любить и стареть в тени клейма Братства, принимая оккупацию как естественную смену времен года. Горечь, к которой я начал привыкать, вновь обожгла горло, но на этот раз к ней примешалось осознание того, насколько мелкими были мои прежние представления о несправедливости. — Вначале всё было иначе, — добавил он, и в его голосе впервые прорезалась сухая, ядовитая усмешка. Рука с тряпкой на мгновение замерла. — Когда они только появились, они вели себя как гости. Были обходительными, привозили дары, обещали защиту от пиратов и порядок в шахтах. Скрывали свои лица и свои намерения. Мы думали: ну что ж, очередные хозяева Галактики, лишь бы платили честно. Он снова начал тереть кружку, но теперь движения стали резкими, рваными. — Но последние десять лет маски сброшены. Теперь им не нужно притворяться. Они захватывают уровень за уровнем, требуют всё больше рилла, всё больше жизней. И никто не может им противостоять, Марк. Мы заперты в этой горе, а самое паршивое — официально их здесь как бы и нет. Братство держит своё присутствие на Рилоте в тайне от Республики, и эта тишина душит нас сильнее, чем любая цепь. Нас некому спасать, потому что для остального мира нас никто не захватывал. Он тяжело вздохнул, и этот звук утонул в низких сводах таверны. — Мы просто медленно исчезаем в тени, которой нет на картах. Пока бармен говорил, я рассматривал его лицо. Оно было изрезано морщинами, но не теми, что оставляет время — мягкими и естественными. Нет, эти были глубокими, как шрамы, словно каждый год жизни вырезал на его коже новую борозду. А ещё я заметил то, чего не видел в первый раз: у него не хватало кончика правого лекку. Старый, давний обрубок, прижжённый чем-то горячим. Он не пытался это скрыть или замаскировать. Носил, как клеймо. Как напоминание. Я хотел было расспросить его подробнее — об этой скрытой оккупации, об академии и о том, как часто приходят за данью, но слова застряли в горле комом. Бармен, словно почуяв моё замешательство, заговорил сам. — Думаешь, почему мы покорны? Почему не поднимем восстание? — он с глухим стуком выставил на полку очередную чистую кружку. — Всё просто. Они вычищают наше будущее. Забирают лучших, самых волевых и ярких. Тех, кто мог бы повести за собой, сделать вождями. Их увозят в академию, превращая в своих псов. А остальные... остальные просто выживают в камне. Тихо и незаметно. Я молчал, глядя в мутную поверхность своего питья. Перед глазами всплыло лицо Кессила — старого дуроса, оставшегося гнить в долгах на Нал Хатте. Но там были цепи, там всё было честно и грязно. Здесь же детей забирали не в рабство, а в ученики, и от этого осознания по коже пробежал мороз. — Одарённых? — переспросил я тише. — Тех, кто чувствует Силу? Тви’лек замер. Он медленно поднял на меня глаза — впервые за весь вечер посмотрел по-настоящему, прямо и цепко. На секунду в груди похолодело: не выдал ли я себя этим вопросом? Не прозвучало ли это слишком специфично для простого бродяги? — Многовато ты знаешь для обычного извозчика, парень, — вкрадчиво произнес он. — Я много чего повидал в этой Галактике, — отозвался я, стараясь сохранить голос ровным. Бармен долго изучал моё лицо, словно взвешивал правдивость моих слов, а затем коротко кивнул и снова взялся за ветошь. Разговор был исчерпан. Между нами снова выросла стена из привычного пещерного безмолвия. Я покинул таверну, когда густой сумрак за стойкой окончательно стал невыносимым. Ноги сами несли меня прочь, вверх по ярусам, прочь от тяжелого взгляда бармена и липкого запаха рилла. Я миновал жилые уровни, едва замечая, как тени тви’леков привычно и беззвучно расступаются передо мной, словно я был частью самой скалы. Под землей нечем было дышать: воздух казался переваренным тысячи раз, пропитанным страхом, который копился здесь тридцать лет. Выход из Кала’уна встретил меня хлестким ударом ледяного ветра. После застойного тепла пещер холод казался почти болезненным, он резал кожу лица, заставляя глаза слезиться. Я остановился в глубоком ущелье и задрал голову вверх. Там, в узкой полоске между черными скалами, горело настоящее небо. Здесь, снаружи, не было выжженных клейм на камнях. Не было того парализующего шепота и осторожных, скользящих взглядов. Только колючий ветер и звезды — холодные, равнодушные, но настоящие. Те же самые огни, что я видел над куполом Элсара и песками Татуина. Им не было дела до академий ситхов или судеб одаренных детей. Я простоял так несколько минут, пытаясь выветрить из легких привкус подземелья. Это не было бегством, лишь короткой передышкой, необходимой, чтобы не сойти с ума от осознания чужого горя. Наконец, я развернулся и зашагал к кораблю. Ветер все так же бил в спину, но мысли немного прояснились. Коул, скорее всего, уже ждал на борту. Мне нужно было выговориться, пока эта давящая тишина Рилота не поглотила меня окончательно. Внутри корабля пахло остывающим металлом и старым пластиком. Коул нашелся в кабине; он неподвижно замер в кресле пилота, глядя в пустой темный монитор. Я сел рядом, чувствуя, как гул вспомогательного двигателя вибрирует в подошвах, слегка успокаивая взвинченные нервы. Я рассказал ему всё. Про тридцать лет тихой осады, про обманчивую вежливость захватчиков и про детей, которых методично выкашивают из этого народа, увозя в академии ситхов. Коул слушал, не перебивая, лишь его пальцы едва заметно сжались на подлокотниках. — Это происходит не только здесь, — произнес он, когда я замолчал. — Рилот, Тарис, Амбрия. Десятки миров задыхаются в этой петле. Братство не пытается управлять, Марк. Оно просто кормится. — Три поколения, — я покачал головой, глядя на свои руки. На них не было крови, только въевшаяся пыль и пятна масла, но в глубине души я понимал, что долго эта чистота не продлится. — На Нал Хатте было проще. Там тебе прямо говорят, что ты — вещь. А здесь они притворяются, что ты волен выбирать, пока забирают самое ценное. Это куда страшнее. В кабине повисла тяжелая пауза. Тишина здесь, за переборками, уже не казалась такой давящей, как в пещерах Кала’уна. — Мы можем на это как-то повлиять? — спросил я, глядя ему прямо в глаза. — Мы можем выжить, — ответил Коул. — А если повезет — сделать чуть больше. Он не обещал спасения и не строил иллюзий. Это была правда — суровая, как камень Кала’уна. Я кивнул, принимая этот ответ. Мы не могли развернуть ход войны этой ночью, но мы были здесь, на Рилоте. *** Поддержка дело добровольное, если захотите - добро пожаловать на https://boosty.to/stonegriffin/. Это необязательно, здесь работа в любом случае будет выложена полностью)