Глава 40: Рилот

Прошло еще несколько дней, и Кала’ун постепенно перестал казаться мне декорацией к кошмарному сну. Я научился различать оттенки оранжевого мерцания ламп и почти перестал морщиться от приторного, тяжелого духа рилла, пропитавшего даже мою одежду. Я как раз допивал вторую кружку мерзкого отвара, который бармен настойчиво называл чаем, когда мой взгляд наткнулся на неё. Она сидела в дальнем углу, вполоборота к залу, и её кожа отливала глубоким, болотным янтарем — редкий, почти драгоценный оттенок среди фиолетовых и синих тонов Кала’уна. Лекку, длинные и гибкие, были свободно распущены, их кончики касались талии, и на каждом поблескивала тонкая, искусной работы нить из светлого металла. Она была не просто красива — в ней чувствовалась порода, та неуловимая стать, которую не могут сломить ни дыра в камне, ни вонь рилла. Она почувствовала мой взгляд. На секунду наши глаза встретились, и я увидел в них не привычную для этого места усталую подозрительность, а спокойное, чуть насмешливое любопытство. Она медленно, демонстративно отвернулась, но уголки её губ дрогнули в чем-то, отдаленно похожем на улыбку. Коул, не поднимая головы, буркнул: — Перестань пялиться. Ты не в борделе. Я хотел огрызнуться, но в этот момент из сумрака коридора вынырнул посыльный. Это был совсем молодой тви’лек, едва перешагнувший порог подросткового возраста. Он двигался быстро и бесшумно, словно тень. Не произнеся ни слова приветствия, юноша коротким, выверенным жестом положил на наш щербатый стол сложенный вчетверо лист бумаги. — Рен’тал ждет вас. Завтра, в полуденную смену, — бросил он сухим, бесцветным голосом. Не дожидаясь нашего ответа и не давая возможности задать вопрос, он развернулся и исчез в толпе так же стремительно, как и появился. На Татуине приглашение к Нуури выглядело иначе — там всегда оставалось место для торга, для игры в церемонии. Здесь же это звучало как приказ, не терпящий возражений. Я развернул плотную бумагу. На ней была набросана схематичная, грубая карта с маршрутом на верхние ярусы. Ни подписей, ни печатей, ни имен — голая информация, которой было достаточно, чтобы не заблудиться в лабиринте, но слишком мало, чтобы подставить отправителя в случае перехвата. Конспирация здесь стала частью повседневного быта. Коул вытянул листок из моих пальцев, бегло изучил рисунок и коротко кивнул своим мыслям. — Рен’тал. Глава клана и тот, на ком держится весь этот муравейник, — негромко произнес он, пряча карту во внутренний карман куртки. — Раз мы ему понадобились, значит, наши старания не прошли даром. — Или он просто решил лично выяснить, не слишком ли много у нас лишних деталей в биографии, — отозвался я, чувствуя, как внутри нарастает привычное напряжение. Коул лишь едва заметно усмехнулся: — Не исключено. Узнаем завтра. Заказывай еще чаю, Марк. *** На следующее утро мы покинули корабль и начали долгий подъем. Путь к Рен’талу пролегал через бесконечные лестничные марши, вырубленные в самой толще скалы. Чем выше мы забирались, тем сильнее менялась атмосфера: тяжелый дух нижних уровней уступал место прохладе, свет ламп становился ярче, а воздух — чище, почти избавленным от вездесущей пыли мастерских. На полпути к кабинету Рен’тала мы пересекли небольшую смотровую площадку, вырубленную прямо в скале. Там, опершись на грубые каменные перила, стояла женщина. Её кожа была цвета спелой хурмы — тёплого, почти оранжевого оттенка, который, казалось, впитывал скудный свет ламп и возвращал его сторицей. Она была фигуристой — широкие бёдра, крутая талия, высокая грудь, и одета она была в облегающий комбинезон из тонкой, блестящей ткани, совершенно неуместный в этом царстве грубого камня и промасленной робы. Она смотрела вниз, на кипящие ярусы, и в её позе чувствовалась такая тоска, такая глубокая, вековая печаль, что я невольно замедлил шаг. — Не отвлекайся, — бросил Коул, дёрнув меня за рукав. — Это не наша забота. Я послушно зашагал дальше, но образ женщины в оранжевом комбинезоне врезался в память. Она была слишком хороша для этого места, и от этого её красота казалась почти оскорбительной — как драгоценный камень, вдавленный в грязь. Кабинет главы клана меньше всего напоминал приемную высокопоставленного чиновника; скорее, это был командный бункер. Просторный зал с высоким сводом дышал холодом темно-красного камня. В центре возвышался массивный стол, наспех сваренный из листов потемневшего корабельного металла и намертво пристреленный к полу анкерами. На стенах теснились россыпи схем и старый, выцветший плакат с вязью на тви’лекском, значения которой я не знал. Мое внимание привлекла пожелтевшая, истертая по краям карта, испещренная пометками на местном диалекте — кусок неведомого мне мира, живущего по своим суровым законам. В помещении пахло крепким, терпким чаем и старой, подсохшей бумагой. Рен’тал сидел за столом, неподвижный, как изваяние. Массивный фиолетовый тви’лек обладал лицом, которое, казалось, навсегда разучилось улыбаться. Его длинные лекку покоились на плечах, словно застывшие мышцы. Он не поднялся нам навстречу и не указал на места, просто буравил нас тяжелым, оценивающим взглядом, взвешивая нашу полезность на невидимых весах. Я перевёл взгляд на стену слева. Там, между схемами вентиляции и старым плакатом, висела фотография. Пожелтевшая, с выцветшими красками, но ещё различимая. На ней была женщина-тви’лек — молодая, с кожей цвета утреннего неба, улыбающаяся. Рядом с ней, обняв за талию, стоял Рен’тал — без морщин, без тяжелого взгляда, с открытой, почти мальчишеской улыбкой. На руках у женщины сидел малыш с крошечными, ещё не окрепшими лекку. Кел’тан. Я сглотнул. В горле вдруг пересохло. — Перевозчики, — голос Рен’тала вырвал меня из секундного оцепенения. Я заставил себя смотреть на него. На его лице не было и тени той улыбки с фотографии. Только камень. — Через Кала’ун вас проходит сотнями. Скажите, что у вас есть такого, чего я не смогу купить у любого другого бродяги? Коул не стал дожидаться формального разрешения. Он молча выдвинул стул и сел, всем своим видом демонстрируя спокойную уверенность. Я опустился рядом, чувствуя, как в спертом воздухе кабинета натягивается невидимая струна. Рен’тал ждал ответа, буравя нас тяжелым взглядом. В кабинете повисла вязкая пауза, но Коул не торопился ее прерывать, умело выдерживая ритм, необходимый для серьезных торгов. Наконец он заговорил — голос звучал ровно, почти обыденно: — У нас есть корабль. Он быстрее большинства посудин, что вы видите в этом секторе. Чистый транспондер, надежный гиперпривод. Мы пройдем там, где ваши штатные пилоты спасуют перед патрулями. Мы доставим рилл прямо в Центральные миры, без лишнего шума. Тви’лек слушал, не шевелясь, словно впитывая каждое слово кожей. — Звучит складно, — наконец прохрипел он. — Но почему я должен довериться именно вам? — Потому что другие ценят свою шкуру выше ваших кредитов, — парировал Коул. — А мы готовы рискнуть. Если цена будет того стоить. Рен’тал усмехнулся — этот короткий, сухой звук не имел ничего общего с весельем. — Хорошая цена... О ней твердит каждый встречный, но никто не спешит платить по счетам. В этот момент тяжелая дверь скрипнула, и в зал стремительно вошел молодой тви’лек. На вид ему было немногим больше двадцати, а его левый лекку пересекал уродливый, застарелый шрам. Он встал по правую руку от главы клана, по-хозяйски опустив ладонь на спинку его кресла. — Мой сын, Кел’тан, — представил его Рен’тал, всё так же глядя на нас. — Помощник и наследник. Моя опора. Я поймал на себе взгляд парня. Он смотрел на нас с нескрываемым вызовом, слишком горячо и открыто для этого прокуренного логова паранойи. В его глазах читался не страх перед властным отцом, а неистовое желание доказать свою значимость, юношеская удаль, которая еще не знает, как дорого обходятся ошибки. Я заметил, как Рен’тал на мгновение обернулся к сыну — и в этот короткий миг его глаза потеплели, обнажая единственную брешь в его каменной броне. Это была любовь, которая в Кала’уне могла стать смертельным приговором. Торги шли тяжело. Рен’тал методично выпытывал подробности о наших гарантиях, словно пытался нащупать дно в омуте нашей легенды. Коул держался безупречно: отвечал сухо, взвешенно, выдавая ровно столько информации, сколько требовалось для поддержания интереса. Пока они говорили, я наблюдал за Кел’таном. Парень явно тяготился ролью молчаливой тени. Он то и дело переминался с ноги на ногу, скрещивал руки на груди, а в его взгляде, обращенном к отцу, сквозило жгучее нетерпение, пополам с горькой обидой — так смотрят дети, чье мнение взрослые демонстративно игнорируют. — Отец, ты слишком мягко с ними обходишься, — наконец выплюнул Кел’тан, не в силах больше сдерживаться. Рен’тал даже не шелохнулся. Он продолжал смотреть на Коула, и лишь его голос стал на октаву холоднее: — Здесь говорю я. А ты — слушаешь и запоминаешь. Живо на место. Юноша так сильно стиснул челюсти, что у него на лице заиграли желваки, но послушно замолчал. Глядя на них, я внезапно ощутил странный укол беспокойства. В этой комнате двое близких людей явно не договаривали друг другу что-то критически важное. Короткая, необъяснимая вспышка предчувствия полоснула по нервам: один из них не переживет эту неделю. Я списал это на общую усталость и гнетущую атмосферу Рилота, но неприятный осадок остался. — Мы продолжим через два дня, — подытожил Рен’тал, возвращаясь к делам. — Тогда я дам окончательный ответ. Мы поднялись. На пороге я невольно обернулся. Рен’тал смотрел на сына — долго, тяжело, с такой неприкрытой тревогой и любовью, что мне стало не по себе. Рен’тал держал в кулаке целый город, но его главная слабость сейчас сидела прямо перед ним, в этом самом кресле. И он это прекрасно понимал. Следующие сорок восемь часов потянулись вязким, липким ожиданием. Рен’тал хранил молчание, и отсутствие вестей давило сильнее любого прямого отказа. Мы с Коулом практически не покидали обжитую таверну, стараясь не привлекать внимания, пока город жил своей привычной, суетливой жизнью. А потом всё разом оборвалось. Я сидел за столом, гипнотизируя кружку с давно остывшим отваром, когда воздух в пещере словно загустел. Изменения происходили не в звуках, а в самой ткани реальности: Кала’ун внезапно онемел. Торговцы на рынке, только что яростно спорившие о цене на запчасти, замерли с открытыми ртами, так и не закончив фраз. Шумные стайки детей, вечно снующих между ярусами, исчезли в одно мгновение — матери уводили их вглубь жилых пещер стремительно и беззвучно, будто повинуясь древнему инстинкту. Даже стражники у входа непроизвольно опустили карабины, стараясь сделаться как можно незаметнее, словно само наличие оружия в руках могло стать роковой ошибкой. Коул медленно поднял взгляд от столешницы. Его лицо превратилось в неподвижную маску. — Идёт, — прошептал он так тихо, что звук едва коснулся моих ушей. В ту же секунду я почувствовал это через Силу. Сверху, со стороны посадочных площадок, хлынул могильный холод, вытесняя спёртый дух подземелья. Это было физическое давление, предвестник страшной бури, лишённой грома и молний. Мои чувства обострились до предела, подбрасывая образы, которые невозможно было учуять носом: едкий запах озона, привкус калёного железа и давящая гарь чего-то безвозвратно сгоревшего. Это не был обычный трепет перед карательным отрядом. В город спускался тот, кого нельзя остановить выстрелом или задобрить словами. Шаттл Братства коснулся камня Рилота. Ситх прибыл за тем, что считал своим по праву силы. Мы с Коулом практически не обсуждали это решение. Просто одновременно поднялись со своих мест и начали восхождение к верхнему ярусу, стараясь держаться в густых тенях, которые отбрасывали выступы скал. Нам не нужно было видеть, чтобы понять масштаб происходящего, но инстинкты диктовали иное: сверху открывался лучший обзор, а Рен’тал, наш единственный реальный контакт в этом каменном мешке, мог оказаться в ситуации, где ему понадобится нечто большее, чем просто покорность. Вексар (как мы выяснили в таверне, так звали ситха, который собирал дань) вошел под своды Кала’уна неторопливой, почти ленивой походкой. Это был человек лет тридцати с мертвенно-бледным бритым черепом, на фоне которого лихорадочно горели жёлтые, тронутые порчей глаза. Его черная мантия не касалась пола; она плыла в сантиметре над неровным камнем, словно сама материя брезговала соприкасаться с пылью этого мира. За его спиной, подобно бессловесным теням, двигались четверо солдат в матовой темной броне. Это были обычные люди, не одаренные, но их дисциплина граничила с автоматизмом. Они не оглядывались по сторонам и не проверяли углы; они знали, что в этом городе не найдется безумца, способного нажать на спуск. Ситх двигался с расслабленной грацией хищника, у которого нет врагов в этом ареале. На его поясе тускло поблескивала рукоять светового меча — не просто оружие, а жуткий символ абсолютной власти. Я смотрел на этот металл и думал о том, что Коул носил точно такой же двадцать два года, защищая мир, который теперь лежал в руинах. Теперь же этот клинок служил лишь подтверждением того, что владелец может стереть тебя в порошок просто по прихоти, и Галактика даже не заметит твоего отсутствия. Я затаил дыхание, сжимая ментальную маскировку до боли в висках. Даже через эти барьеры я ощущал Вексара как пульсирующую черную дыру в форме человека. От него исходил не просто страх, а экзистенциальный голод, искажающий пространство вокруг. Это был человек, обученный черпать силу из самой тьмы, и сейчас он был слишком близко. Я молился лишь об одном: чтобы моих скромных усилий хватило, и это ледяное присутствие скользнуло мимо, не зацепив нас своим вниманием. Когда Вексар переступил порог, мы с Коулом инстинктивно вжались в тень, стараясь не дышать. Широкие створки остались распахнутыми настежь — то ли в знак абсолютной покорности, то ли для того, чтобы каждый в коридоре видел цену неповиновения. Обзор был идеальным, но я бы дорого отдал, чтобы оказаться сейчас на другом конце планеты. Рен’тал ждал в глубине зала. Он не сделал ни шага навстречу, застыв за своим массивным металлическим столом, словно врос в него. Со стороны это могло показаться актом гордости, но я видел, как побелели костяшки его пальцев, впившихся в край столешницы. Это не был вызов; это был единственный способ сохранить вертикальное положение и не рухнуть на колени под весом того ледяного давления, которое вносил с собой ситх. Вексар остановился в нескольких метрах. Он не стал усаживаться, продолжая нависать над главой клана всей своей хищной статью. Его взгляд — тяжелый, выжигающий — скользил по лицу тви’лека с ленивым пренебрежением. — Дань, — произнес он. В его голосе не было вопросительной интонации. Это не была просьба или требование. Он просто констатировал факт существования долга, который должен быть погашен немедленно. Рен’тал лишь коротко кивнул. По его знаку в зале началось движение. Кел’тан, которого я сразу узнал по характерному шраму на лекку, руководил процессом. Молодой тви’лек работал с лихорадочной скоростью: его кулаки были сжаты так сильно, что под кожей ходили желваки, но он ни разу не поднял головы. Он смотрел на крышки контейнеров, на грязные сапоги грузчиков, на щербатый пол — куда угодно, только бы не встретиться взглядом с пылающими желтыми глазами аколита. Мимо потянулись тридцать ящиков отборного рилла, контейнеры с пятью тысячами кредитов и двое рабов, чьи опущенные плечи выражали абсолютное отчаяние. Вексар равнодушно наблюдал за этой рутиной. Он откровенно скучал, постукивая пальцами по рукояти меча. Всё шло по привычному, отточенному десятилетиями сценарию. На первый взгляд, это был обычный, будничный сбор подати, и ничто в этом вязком молчании не предвещало той кровавой вспышки, до которой оставались считанные секунды. Грузчики работали с лихорадочной поспешностью, двигаясь как заведенные механизмы: они слишком хорошо знали, что в присутствии Вексара заминка приравнивается к саботажу. Но именно эта загнанная суета и привела к катастрофе. Тяжелый контейнер, не закрепленный должным образом, внезапно выскользнул из захвата. Глухой удар о камень отозвался в зале громовым раскатом. Дерево треснуло, и чистейший рилл — ослепительно белый порошок, обманчиво похожий на свежевыпавший снег — тонким слоем рассыпался по грязному полу. Кел’тан первым сорвался с места. Он бросился к ящику, содрогаясь всем телом от ярости и отчаяния, и сорванным голосом закричал на грузчиков: — Идиоты! Собирайте всё! Живо, до последней крупицы! Я видел его лицо в профиль. В расширенных зрачках парня плескался не животный страх перед смертью, а испепеляющий, невыносимый стыд. Кел’тан не сводил глаз с отца, понимая, что совершил непростительный промах в самый ответственный момент, подставив клан под удар прямо на глазах у палача. Скучающая мина мгновенно сползла с лица Вексара. Он развернулся, и его движения обрели ту пугающую, текучую грацию, от которой у любого разумного кровь застывает в жилах. Ситх направился к Кел’тану, сокращая дистанцию медленно, почти торжественно. Я инстинктивно дернулся, ощущая порыв шагнуть вперед, вырвать парня из этой ловушки, но ноги словно вросли в камень. Это не было трусостью — это было горькое, ледяное знание того, что мое вмешательство лишь ускорит финал и добавит к списку жертв нас с Коулом. — Ты только что уронил мою собственность, — произнес Вексар. Голос его был тихим, вкрадчивым, в нем слышалась почти нежная забота, которая пугала сильнее любого неистового крика. Кел’тан заставил себя выпрямиться. Он поднял голову, и в его взгляде страх безнадежно боролся с фамильной гордостью, которую он не смог подавить даже на пороге бездны. — Виноваты... Простите, господин. Мы немедленно всё восстановим. Вексар едва заметно наклонил голову набок, разглядывая его как интересное насекомое. На его губах зазмеилась тонкая, едва уловимая улыбка. — И ты смеешь смотреть мне в глаза? Вашему роду это не положено по праву рождения. Кел’тан открыл рот, чтобы что-то ответить, но тишина, воцарившаяся в зале, стала окончательной. Вексару не нужны были оправдания или причины — ему требовалась лишь демонстрация его абсолютной власти. Вексар даже не достал меч. Это убийство было для него слишком мелким, слишком будничным, чтобы тратить энергию на активацию кристалла. Ситх просто шевельнул пальцами, и пространство вокруг Кел’тана смялось, подчиняясь воле хищника. Все произошло настолько стремительно, что мое сознание едва успело зафиксировать последовательность движений. Невидимая, титаническая хватка сомкнулась на горле молодого тви’лека, вскидывая его тело в воздух. Кел’тан беспомощно забился, его ноги в тяжелых ботинках бесполезно дергались в пустоте, выбивая дробь по невидимой преграде. На моих глазах его лицо налилось жуткой синевой, вены на лбу вздулись, а глаза, полные застывшего недоумения, начали выходить из орбит. В Силе, которая всегда была для меня то тусклым фоном, то ревущим пламенем, вдруг вспыхнула крошечная, отчаянно яркая искра. Кел’тан. В нём был потенциал — слабый, необученный, но живой. И в тот миг, когда невидимая хватка сомкнулась на его горле, эта искра забилась в агонии, как пойманная в банку светлячок. Она металась, пыталась вырваться, разгоралась всё ярче — и вдруг погасла. Без вспышки. Без стона. Просто перестала быть. Хруст, донёсшийся до моего слуха секундой позже, был всего лишь эхом того, что я уже знал. Кел’тан мёртв. Я смотрел на его тело, распластанное на камне, и не мог отвести взгляд. В груди было пусто. Не боль, не страх — именно пустота. Будто вместе с его искрой вырвали кусочек и из меня. Тело обрушилось на камни. Оно упало на бок, тяжело и глухо, словно набитый песком мешок, и замерло у ног Рен’тала. В ту же секунду на Кала’ун обрушилась тишина, какой я никогда не слышал. Пять тысяч тви’леков, заполнивших ярусы, застыли, не издав ни единого вздоха. Даже младенцы, чьи крики обычно эхом отражаются от сводов, замолчали, словно почувствовав дыхание самой смерти. Я смотрел на Кел’тана, уткнувшегося лицом в холодную стену. Единственной деталью, сохранившей подобие жизни, казался уродливый шрам на его лекку. Мысль «он был слишком порывистым, слишком неосторожным» обожгла мозг, но я тут же оттолкнул ее, понимая: это лишь попытка защититься, найти логику там, где царит чистый произвол. Его вины здесь не было. Вексар обернулся к Рен’талу и снова улыбнулся — одними краями губ, сохраняя все то же скучающее выражение. — Воспитай следующего получше, — бросил он, не заботясь о том, услышан ли. Ситх развернулся и пошел к выходу, не оглядываясь. Солдаты в черной броне слаженно двинулись следом. Дань была собрана, ящики погружены, и хищник, утолив минутный каприз, покинул пещеры, оставив за собой лишь запах озона и труп наследника клана. Звук удаляющихся шагов Вексара и его солдат медленно растворился в лабиринтах коридоров, но легче не стало. Напротив, тишина, воцарившаяся в зале, оказалась тяжелее любого шума; она давила на барабанные перепонки, вытесняя из легких остатки воздуха. Смерть Кел’тана превратила пространство в вакуум. Рен’тал не шелохнулся. Он продолжал стоять за своим металлическим столом, выпрямившись, с плотно прижатыми к бокам руками. Его лицо, высеченное из фиолетового камня, не выдавало ни единой эмоции — ни ярости, ни страдания, только абсолютную, мертвую неподвижность. Он не смотрел вниз, на то, что осталось от его единственного сына. Его взгляд был устремлен в стену, или сквозь нее, в какую-то бесконечную точку за пределами этого мира, где не существовало ни Братства, ни дани, ни боли. Я переступил порог и вошел в зал. Не было ни причины, ни плана — просто инерция заставила мои ноги двигаться вперед, в этот эпицентр катастрофы. Коул остался в тени коридора; он слишком хорошо чувствовал границы чужого горя, чтобы переступать их без приглашения. Рен’тал не поднял головы, но его голос — ровный, пустой, лишенный всякой человеческой окраски — заполнил комнату: — Уходите. Разговор будет позже. Не сейчас. Я открыл рот, пытаясь нащупать хоть какие-то слова сочувствия, но в этой тишине любая фраза прозвучала бы фальшивым дребезжанием. Я лишь коротко кивнул самому себе и начал пятиться к выходу. Уже в дверях я не выдержал и обернулся. Рен’тал всё так же стоял, не шевелясь, а затем его плечи внезапно опали. Медленно, с натужным хрустом в суставах, он опустился на колени прямо в рассыпанный по полу рилл. В этот момент он перестал быть главой клана, удерживающим город; он был просто отцом, чья вселенная только что схлопнулась до размеров остывающего тела на камне. Я отвел взгляд и поспешил прочь, стараясь не слышать оглушительного безмолвия его скорби. Покидая зал Рен’тала, я чувствовал, как могильный холод подземелий просачивается под куртку, добираясь до самых костей. Кала’ун не вымер, но он словно оцепенел, погрузившись в состояние коллективного транса. Ярусы были заполнены тенями — неподвижными, беззвучными, лишенными воли к любому действию. Я спускался по крутым ступеням, и передо мной разворачивалась галерея застывшего горя. Старый торговец пряностями замер у своего лотка, так и не опустив руку, занесённую над весами; россыпь семян зиры пахла пылью и несбывшимися надеждами. Чуть дальше, в нише, женщина исступленно прижимала к себе маленького сына, закрывая его голову ладонями, будто физическая близость могла укрыть его от невидимой руки ситха. У самой стены сидел глубокий старик; его веки были плотно сомкнуты, а губы беззвучно шевелились, но это не была молитва — скорее, привычное прощание с очередным прожитым днем. Никто не завыл от боли, никто не разразился проклятиями в адрес Братства, никто не сжал кулаки, призывая к мести. Тридцать лет оккупации выжгли эти порывы, оставив на их месте лишь сухой пепел фатализма. Они знали: крик не вернет Кел’тана, а ярость лишь притянет новых палачей. Они не ждали спасителей с небес и не верили в справедливость. Они просто продолжали жить дальше, впитывая случившееся как еще одну неизбежную примету своего существования под властью камня. Коул нагнал меня на третьем уровне. Он шел тяжело, чеканя шаг, но его взгляд был устремлен строго вперед. Мы двигались плечом к плечу, не пытаясь заговорить — слова сейчас казались лишним шумом в этой звенящей пустоте. В таверне всё было по-прежнему. Бармен с тем же изможденным, серым лицом методично тер бесконечную кружку несвежим полотенцем. Увидев нас, он не дрогнул, лишь коротко и понимающе наклонил голову. Ему не нужны были новости; весть о смерти в Кала’уне разносится быстрее, чем сквозняк по вентиляционным шахтам. Я сел на своё обычное место, спиной к стене. В дальнем углу всё так же сидела та, янтарная, с нитями на лекку. Но теперь она не смотрела в мою сторону. Она сидела, обхватив кружку обеими ладонями, и её плечи мелко дрожали. Кто-то из её народа только что умер. Может, родственник. Может, друг. Может, просто знакомый, с которым она менялась парой слов у колодца. На Рилоте это не имело значения. Смерть была общей. Я хотел подойти к ней. Сказать что-то. Глупость, вроде «мне жаль». Но Коул, даже не глядя на меня, положил тяжёлую ладонь на мое предплечье. — Не сейчас, — тихо сказал он. — И не здесь. Ты для неё — чужак. Твоё сочувствие будет оскорблением. Я убрал руку и уставился в столешницу. Янтарная женщина так и не подняла головы. Бармен молча выставил перед нами две порции крепкого, пахучего пойла. Жест «от заведения» — редкое проявление солидарности в месте, где каждый кредит на счету. Горькая жидкость обжигала горло, но не приносила облегчения. Мы пили медленно, мелкими глотками, потому что это было единственное доступное нам действие в мире, который на мгновение перестал вращаться. Это был горький ритуал живых, провожающих мертвых в тишине, ставшей единственной правдой этого города. Ночь накрыла Кала’ун, но под землей это означало лишь смену одного оттенка серого на другой. Мы вернулись на корабль, который внезапно стал казаться тесным и насквозь пропитанным чужим горем. Я сидел в пилотском кресле, глядя на выключенную консоль; в черном пластике экрана отражалось мое собственное лицо — бледное, с темными провалами вместо глаз. Коул бесшумно вошел в кабину и поставил на панель две кружки. Пар над ними уже не шел, но никто из нас не обратил на это внимания. Вкус остывшего чая сейчас был последним, что имело значение. — Он убил его просто так, — нарушил я тишину. Голос звучал чужо из-за долгого молчания. — Кел’тан всего лишь посмотрел ему в глаза. Одна ошибка, одна секунда — и всё. Коул долго не отвечал. Он стоял у переборки, прислонившись к ней плечом, и его взгляд был направлен куда-то за пределы обшивки, в самую толщу рилотских скал. — Вексар — аколит, Марк. Не мастер и не лорд, — наконец произнес он. — Ему просто вручили власть над теми, кто не способен ударить в ответ. И это сделало его гораздо хуже любого истинного ситха. Я поднял голову, пытаясь уловить логику в его словах: — Чем хуже? Смерть от руки мастера была бы другой? — Мастер убивает ради цели, — жестко отрезал Коул. — Ради власти, ради устранения преграды или исполнения плана. А этот… этот убил, потому что ему стало скучно. Потому что в его крошечном мире нет никого, кто сказал бы ему «нет». Это не идеология, это каприз хищника, которому лень даже играть с добычей. Я допил чай. Он был горьким, как и всё, чем кормил нас этот город последние дни. Я посмотрел на свои ладони, лежащие на коленях. Они не дрожали. Пальцы были спокойны, пульс ровный, и это пугало меня больше, чем само убийство. Я не знал, хорошо ли это — так быстро обрастать броней равнодушия. — Что теперь будет? — спросил я, глядя на темный экран. Коул тяжело вздохнул: — Рен’тал похоронит сына. А когда осядет пыль, у него останется два пути: либо сломаться окончательно, либо превратить свою боль в оружие. И тогда нам с тобой придется выбирать. Я почувствовал, как внутри натягивается старая, знакомая струна. — Выбирать что? Коул наконец повернулся ко мне. Его глаза были полны усталой, честной решимости человека, который видел слишком много разрушенных миров. — Выбирать, Марк, будем ли мы и дальше смотреть в сторону, или все-таки решимся помочь. Вопрос остался висеть в холодном воздухе кабины, и я не был уверен, что готов услышать на него ответ. Сон не шел. Каждый раз, когда я закрывал глаза, перед мысленным взором вспыхивал синий оттенок кожи Кел’тана и этот жуткий, сухой хруст, оборвавший жизнь, которая едва успела начаться. Я выбрался из душного чрева корабля и побрел наверх, к самому краю скального обрыва, где удушливый запах рилла наконец сдавался под натиском ледяного ночного ветра. Над головой распласталась бездна. Звезды были теми же самыми, что когда-то светили мне над Элсаром, но теперь они казались чужими, равнодушными колючками света. Глядя на них, я невольно вспомнил о Кессиле. Где-то там, в зловонных испарениях Нал Хатты, он всё еще ждет своего часа. Я не забыл о нем, нет. Просто сейчас была не его очередь. Внизу, в глубокой чаше Кала’уна, мерцали редкие огни. Город не спал, он затаился. Эти огоньки зажигали не ради праздника или работы — люди просто пытались отогнать тьму, которая сегодня стала слишком осязаемой. Я снова и снова прокручивал в голове образ Рен’тала. Глава клана, тридцать лет лавировавший между молотом и наковальней, чтобы сберечь свой народ, сегодня потерпел крах. В тот момент, когда он опустился на колени в пыль, в нем что-то бесповоротно надломилось. Это читалось в его остекленевшем взгляде, в той пугающей пустоте, что заполнила его голос. Подобные раны не лечатся временем. Они затягиваются только рубцами грядущей катастрофы. Я чувствовал, что тишина Рилота подходит к концу. В Галактике, где тебя могут лишить жизни за мимолетный взгляд, тридцать лет молчания — это предел. Рен’тал явно что-то задумал, и мы с Коулом неизбежно окажемся в самом эпицентре этой бури. Потому что смотреть в сторону больше не получалось. Я постоял еще минуту, впитывая холодный воздух, прежде чем развернуться и пойти обратно к люку. Завтра нужно было работать, чтобы не выдать себя. А послезавтра — может быть, начать бороться со злом, пустившим здесь корни. *** Поддержка дело добровольное, если захотите - добро пожаловать на https://boosty.to/stonegriffin/. Это необязательно, здесь работа в любом случае будет выложена полностью)