Эпизод 1. Приорат

Тусклый зимний свет едва проникал внутрь церкви сквозь узкие окна, где почти всегда царил полумрак. Вьюга, бушевавшая всю ночь, наконец утихла, и царившую тишину лишь нарушало лишь доносящее снаружи карканье воронов. Она наблюдала, спокойно и бесстрастно, сидя на грубой деревянной лавке закинув ногу на ногу у северной стены. На этой лавке часто сидел один из братьев-монахов, отвечающий за огни и за то, чтобы маленькая лампада на масле, подвешенная перед алтарём, никогда не гасла. Она наблюдала уже не первый день. Она видела, как две ночи назад одинокая мужская фигура скользнула внутрь церкви. Человек старался двигаться как можно тише, словно вор, проникший в чужой дом, но несмотря на это звук его шагов все равно гулко раздавался в пустом помещении. Ответственный за огни брат еще не пришел, и ночной гость остановился перед алтарем, перекрестился, а затем прошел к свежей могиле у северной стены, ближе к тому месту, где обычно располагался хор. Некоторое время он стоял над захоронением, а затем его ноги словно подкосило. Он упал на колени, одной рукой упираясь руками в свежее надгробие, а второй закрывая себе рот. В непроницаемой тишине раздались тихие звуки сдавленных рыданий. Она слышала их и оставалась бесстрастной. Она безучастно наблюдала за страданиями человека, который не мог ее увидеть. С трудом успокоившись, он сел и дрожащими руками зажег свечу на низкой литой подставке перед могильной плитой. Посидев так немного, он с трудом поднялся и пошатываясь вышел из церкви. А потом пришел один из братьев, и судя по его виду с ночным посетителем он не столкнулся. Монах проверил огни и присел на скамью. Он тоже не видел ее и вскоре задремал, съежившись от холода. А она продолжала наблюдать. В следующую ночь приходил только брат. Видимо разыгравшаяся непогода не позволила прийти кому-то еще. Но, как и всегда бывает после бури, утро было бледным и спокойным, как утро, что все равно наступает несмотря ни на что. Несмотря на шторм, борьбу, страдания и поражение в отчаянной схватке. Все равно приходит утро, тихое, просветленное и полное опустошенности и тоски по потерянному и навсегда ушедшему. После ночной вьюги сад приората был занесен сугробами. Кутаясь в шерстяной плащ, один из монахов быстрым шагом прошел по обледенелой дорожке и вошел в церковь. Он поежился от холода, перекрестился и опустился перед алтарем на колени. Его губы зашептали едва слышную молитву. Она склонила голову на бок и прищурилась. Ей нравилось наблюдать. Затем она медленно встала и прошла к коленопреклоненному в молитве брату. Он не мог ни видеть, ни слышать ее и продолжал молиться. Она замерла у него за спиной и прислушалась к молитве. Она казалась заинтересованной, но на самом деле – ждала. Завершив молитву, монах поднялся на ноги, поежился и дыхнул на замерзшие ладони. Затем он неторопливо покинул церковь через одну из боковых дверей, плотно закрыв ее за собой. В помещении вновь воцарилась тишина. Она медленно прошла к северной стене и остановилась над могильной плитой. На отполированной поверхности темного, почти черного пурбекского мрамора с легким блеском была выгравирована единственная надпись:

Petrus Gavaston, Earl of Cornwall

Obiit anno domini 1312.

Незримая для человеческого глаза гостья протянула к могиле руки. Затем она повернула их ладонями вверх и взмахнула руками. Повинуясь неведомой силе, тяжелая могильная плита поднялась со своего места и сдвинулась вбок, открывая нишу в полу, в глубине которой был виден богато украшенный гроб. Она приблизилась и села на пол. Еще один легкий взмах рукой, и крышка гроба сползла на бок, словно была совсем легкой, и кто-то бережно поднял ее и отложил в сторону. Она потянулась вперед, и ее тонкие пальцы, украшенные длинными темными ногтями, развели в сторону края золотой парчи. Тусклый свет упал на покойника. Благодаря тому, что почти два с половиной года монахи ухаживали за забальзамированным телом, оно сохранилось лучше, чем можно было ожидать после столь длительного срока. Кожа стала тёмно-коричневой, почти медной и матовой. Она плотно обтягивала кости, особенно на руках и рёбрах, но не была разрушена – ни трещин, ни следов гниения. Лицо сохранило свои очертания, а черты – узнаваемость. Губы высохли, плотно прижались к зубам, обнажив пожелтевший край эмали. Веки высохли и опали внутрь, как две тёмные воронки. Заполнившая их темнота придавала лицу мертвеца выражение отрешённого покоя. На шее была четко видна борозда от меча палача, что отсекла голову, и крупные грубые стежки льняной нитью, которой ее пришили обратно к телу. Ниже на груди, там, где острие меча пронзило тело со спины и вышло через грудь, было заметное темное углубление. Несколько минут она созерцала мертвое тело почти с нежностью и любовью, что читались в ее взгляде. Затем ее губы расплылись в довольной улыбке. – Возвращайся, – произнесла она мягким, мелодичным голосом. – В утро, когда две молитвы возносятся в небеса к Создателю: одна праведная и смиренная, а другая – полная боли и мятежных страданий… Бледная, почти белая ладонь коснулась лба покойника. – В утро, когда «Господи, прости!» и «Господи, верни его!» звучат одинаково искренне и неистово… Потемневшая кожа на лице мертвеца под бледной ладонью начала светлеть. – В утро, когда мне дано право выбрать одного… Ладонь медленно спустилась к шее. Стежки не исчезли, но борозда превратилась в глубокий шрам. – Одного, что обретет шанс на искупление… Впавшие грудь и живот вновь обрели свою естественную округлость, словно в них вновь возникли удаленные при бальзамировании органы. – Но никогда не узнает об этом… Худые костлявые руки и пальцы приобрели прежнюю форму, а ногти посветлели. – Возвращайся! Ладонь добралась до пальцев ног, коснулась их и оторвалась от тела. Только теперь это был не высушенный труп, а человек, который, казалось, спал. – Возвращайся! – громко повторила она. – Не люблю долго ждать. Глаза покойника открылись. Его затуманенный взгляд зацепился за стоявшую над ним женщину, и в начале он просто смотрел на нее, явно не понимая происходящего. Затем туман в его сознании рассеялся, а в глазах отразились непонимание и растерянность. – Давай же, – она широко улыбнулась. – Вставай! Воскресший мертвец, словно наконец осознав, что случилось, подскочил на месте и схватился руками за шею. Его дрожавшие пальцы нащупали стежки, а в глазах отразился ужас. – Кто… ты?.. – едва слышно прохрипел он. – Я – та, с кем ты теперь неразрывно связан. Я – Смерть. – Почему?.. – Потому что иногда, за то, что я исправно выполняю свою работу, мне полагается награда. – Какая… награда?.. – Вернуть одного человека, кого захочу, – она продолжала довольно улыбаться. – Зачем?.. – Чтобы посмотреть, что сделает тот, кто был мертв, но смог вернуться. – Почему я?.. – Есть люди, которые как тени. Живут безлико и также умирают. Их кто-то любит, кто-то оплакивает, но также тихо и неприметно. Они – скучны для меня. Есть люди – как яростный ветер, неистовые и неудержимые. Они прекрасны, но им нужен покой. А есть такие, как ты, – она подалась вперед, и ему показалось, что он ощутил ее ледяное дыхание, – обожаемые и ненавидимые с одинаковой силой. Те, что выжигают свой след на сердцах, что их любят и презирают. Те, что готовы попрать все законы ради своей воли. Те, что могут противостоять своему страху, хоть и не понимают этого. Те, которые способны пройти путь от тьмы до света, хоть и не верят в это. – И что теперь? – Теперь ты будешь жить, Гавестон, – она поднялась на ноги. – Ровно столько, сколько я захочу, и сможешь умереть только тогда, когда я тебя отпущу, – она довольно улыбнулась. Он медленно убрал руки от шеи и коснулся пальцами темного шрама на груди. – Эти следы останутся, – возвестила Смерть, – как свидетельства того, что ты – возвращенный. Ты научишься их прятать. – И что мне теперь делать? – он растерянно посмотрел на нее. – Голова ведь держится на плечах, – усмехнулась она. – Делай, что хочешь. В любом случае, это уже не повлияет на то, что будет с твоей душой, когда я тебя наконец отпущу. Потому что все грехи твои, как и добродетели уже сотворены с тобой, а новые поступки уже не будут иметь никакого значения.