Пять копеек [el verano]

Заходят как-то в бар две подружки подшофе: Писательская Судьба и Неизбежность. Судьба шатаясь говорит: а я знала, что вдохновение, сука, кончится! Такова судьба, штошш. Неизбежность отвечает: подумаешь, где наша не валялась (*валяецца*)! El verano от барной стойки (потягивая вино): а ну обе сгнили нахуй, без вас я как-то обходился, и в этот раз обойдусь! Подлая натура el verano (плюхаясь el verano на колени): ты же зна-а-аешь, что так не работает!.. Я думал просто оставить отзыв, но получилось что получилось. Итак.

Пролог

Так случилось (да, это мой любимый способ начинать статьи, снимает любую ответственность!), что я не только имею честь знать Копатыча во всех его фазах, но и сам пишу. И мне знакомы стадии (состояния) писательской души. Я хочу заострить внимание на том, что, как и мой дорогой Копатыч, буду говорить о разных творческих периодах, а не о психическом здоровье (нездоровье) и уж точно не о связи последнего с творчеством. Не смотря на возражения моей Подлой натуры, ваш покорный считает себя а) Писателем (от слова “писать”; не писакой, не — обезличенно — автором; и б) Ненативным обладателем стабильной психики (между “страдать от” и “бороться с” есть разница). Спросите, что я здесь делаю? Ну слабость у меня такая, подставлять ведерки под дыры в крышах, ничего не могу с собой поделать. А ещё я нежно люблю Копатыча. Моя Подлая натура: не слушайте Вераныча, Вераныч — не только существо ранимое, в смысле, роняют много, но и наделённое исключительным самомнением. Или слушайте, если интересно, что думает человек, чья крыша пока не капает (интересно, почему? может, капать там нечему?). El verano: *глядит в потолок, видит звёзды и делает вид, что так и задумано* Очень удобно под звездами в ясную ночь творить дичь, когда ты старый, богатый, здоровый и уверенный в себе, можно быть сколь угодно ранимым. Однако ночь не всегда бывает ясной, и каждый пишущий человек раз-два но сталкивался с различными периодами восприятия творчества и себя в творчестве, независимо от того, что там с крышей. Упадок, манию и стабильность так или иначе проходили все. Однажды мне сказали, что нормальных на фикбуке не бывает. Я резко не согласен. Мы все здесь за разным, но объединяет нас не крыша с её характеристиками, а то, что творчество — наш способ дышать. Дышать нужно, чтобы жить. Именно поэтому я решил на канву Копатыча наложить свою кальку и посмотреть, что получится.

Писатель

Копатыч говорит о Писателе в активной творческой фазе, но я рискну не то чтобы не согласиться… Писатель в пассивной творческой фазе меньше Писателем не становится. И кто сказал, что в этом есть хоть что-то пассивное (любимая фраза №4)? Взять хотя бы страдания с активным заламыванием рук… Шучу. Возможно, я не современен (я достиг возраста согласия в тот год, когда Копатыч вышел из стадии проектирования), но я не готов рассматривать писателя пофазно (хотя вижу в этом задел для хорошей статьи). Писатель остается писателем, даже если молчит, ибо способ его дыхания с писательского на жаберный или иной не переменится просто от того, что луна — внезапно — стала квадратная. Писатель — величина постоянная вне зависимости от периодики. И раз агрегатных состояний у Писателя три, то не вижу причин не начать с последнего.

3. Упадок

Как-то раз я оказался в компании нескольких Писателей, которые, посмотрев мою писанину, отнеслись к ней крайне критически, и чем не преминули сообщить в самых красочных формах. Дескать и адмиралы не сосут, и герои у меня похожи на принцесс, и типаж “мужык мужыцкий” давно не в моде, и в зеркале отражения не описывают, и вообще есть устойчивые выражения, вот их и используй, прилагательные — зло, а романтика — переоценена. В тот момент я уже знал, какой у меня способ дыхания, и не пытался от расстройства его поменять, я реалист. Поэтому вопрос, который так любят обсасывать некоторые Писатели (хз как это относится к психике), Писать Или Не Писать, передо мной не стоял. Я продолжал писать, но чувствовал, что разглаживаю складки на листах помятой души, в следах чужих подметок, и не знал, когда смогу это перелистнуть, если оттереть не получится. Неконструктивная критика бьёт по самолюбию. Меня этот опыт заставил подумать о том, что критика критике рознь. Гнать вкусовщину под соусом истины вообще-то отстойно, как и пытаться ткнуть автору, излагающему личное мнение, общими истинами, сформуллированными задолго до тыкальщиков. Упадок — это затишье перед левел-апом. Кто-то скажет: нет, это падение. Но тогда Писателю придётся решить, писатель он все же или тварь дрожащая, пытающаяся научиться дышать “как все”. Я спросил у своей Подлой натуры, и мы пришли к выводу, что фаза “Утром — властелин текста, а вечером — шлюха на кухне”, нам незнакома. Возможно потому, что мы шлюхи всегда. Поэтому текст для нас — лишь вишенка на торте. В упадке мы рожали прекрасные вещи. Но когда совсем становится невмоготу от себя и своих текстов (и их отсутствия), стоит заняться чем-нибудь ещё. Прибраться в комнате, например. Порядок в голове начинается с порядка в доме. Таким образом, я не считаю упадок страшной фазой в масштабе писательской жизни. Он неизбежно ведёт к переменам. А кто у нас боится перемен? Из зала кричат, что это только мой девиз — “Слабоумие и отвага”, пожалуй вытатуирую это себе на лбу). Перемен боятся все, ведь ну а вдруг будет хуже чем было до?.. Вроде бы резонно, но одно из главных достижений Крышесбережения Писателей как науки вовсе не писательство, а понимание, что без перемен не будет не только неудач. Без них вообще ничего не будет.

2. Мания величия

Эта фаза нас (тебя, — подсказывает Подлая натура) миновала. Уберите тапки, это только сверху я подобен буре с самым высоким ценником (“я разрушу вашу жизнь, а вы ещё мне за это и заплатите” — как вам идея для татуировки?). Если серьёзно, я всегда относился к текстам с долей исследовательского интереса, может, поэтому мои отношения с маниями достаточно ровные. Смещение фокуса с “я написал охуительный текст, восхваляйте меня” на “а посмотрим, что это я тут написал, спросим других, как это работает, и подумаем, что ещё прикрутить” сводит к минимуму риск задаться вопросом про Писать или не писать. Если ставить во главу угла не факт написательства, а научный интерес к самопрогрессу, то и Писатель становится другим. Более устойчивым, что ли (el verano своей Подлой натуре: я тут свои читы выдаю, а мне даже никто не платил!). Мне случалось думать, что текст мой классный, и разувериваться в этом через какое-то время. Ненормально если это происходит раз в сутки много дней подряд (тут я предлагаю заняться заделыванием крыши, а не мучить несчастные буквы, или хотя бы отвлечься). Начинать видеть больше недостатков — нормально. Если вы видите их через время — поздравляю, у вас писательский левел-ап! Но бывает и так, что и текст вроде бы ничего, но все равно как-то пресно. Можно живее/проникновеннее/оригинальнее/глубже/кратче. Тут рецепт у каждого свой, но самобичевание точно не помогает. Спойлер: оно вообще не помогает. Разве что как способ отвлечься. Моя Подлая натура подсказывает, что состояние любования своими работами при здоровой и заниженной самооценке может стать мерой самоподдержки, которая убережет крышу от подтеканий и ЖуткоВажных мнений кого ни попадя. Не забывайте, что пишете вы, как и дышете, не для кого-то, а потому, что иначе не можете, и кирпичики встанут на свои места. Не согласен с Копатычем, что активное писание или влюбленность в свои работы помогают бахнуть в скилле, у меня такое обычно означает спешку и отсутствие сколько-нибудь критичного взгляда на то, что я делаю. Тот самый переход от исследовательского интереса к “восхваляйте меня”, а, следовательно, стагнации.

1. Стабильность

Моё стабильное состояние чем-то похоже на Упадок по Копатычу. Это промежуточный этап, когда я функционирую как отлаженный механизм, крыша прошла ТО и имеет запас прочности, и на рабочем писательском месте я присутствую, как говаривал кто-то признанный, с 8 до 12 каждый день без выходных, а то вдруг муза придёт, а меня — нет. Не смейтесь, это реально работает. После того, как помещение прибрано, очередь за тем, чтобы этим наслаждаться, поддерживая порядок. Критикуйте меня полностью, но если с жизнью не лады и даже секс не ладится, а хочется (писательство я рассматриваю как наивысшую форму близости с собой!), секс по расписанию — вполне себе выход. Стабильность — это порядок и предсказуемость. Вы приходите в файл/тетрадь, пишете пару строк (иногда они будут перерастать в абзацы, страницы, десятки страниц, а иногда ложиться натяжно — но ложиться, показывая, что вы властелин бумаги, а не она — вас). Дыхание в норме не отвлекает и не требует волевых усилий. Когда вы на подъёме, вы дышите чаще и глубже, так в вас заложено. И размеренно — когда спите. Если у вас кашель, вы не будете усугублять его слишком глубокими вдохами. Если сбилось дыхание, начнёте помогать себе счетом — вдохов, строчек, страниц. Вот такая безумно банальная аналогия. Если подумать, что есть писательство, как не способ найти в себе сил просуществовать под крышей, какой бы она ни была, еще немного? Плохо, когда это отнимает все силы. Груз ответственности, особенно самопридуманный (перед читателями, собой и тп.), еще никого не довел до добра. А вот сколько разочарований видел мир, когда труды оказывались недооценены… Кажется, тут есть и мораль: относитесь к любым стадиям спокойно, давайте себе время на отдых и подпитку жизненным (не только писательским) опытом. Порисуйте. Побегайте. Вымойте окна и голову. Научитесь вязать и управлять самолётом. Или… Мой любимый человек говорит (тот, кто терпит меня 20+ лет, фигни не скажет по умолчанию), написанность определяется начитанностью. Почитайте что-нибудь.