Холодный январь

Глава 1. Холодный январь Январь в Петербурге — это даже не холод, это личное оскорбление от Вселенной. Когда серое небо давит на макушку, а ветер с Невы пронизывает до костей так, что кажется, будто вместо позвоночника у тебя ледяная сосулька. В такие дни город замирает, люди кутаются в пуховики и превращаются в хмурые коконы, ничем не примечательные, одинаково уставшие. И я такой же. Мне двадцать один. Недавно стукнуло. И каждый раз, когда я пишу эту цифру в анкетах или говорю вслух, внутри всё сжимается. Потому что я потерял два года. Два года своей жизни я подарил Испании. Мама так искренне верила, что там меня ждут мосты из золота, океан возможностей и толпы друзей. «Там всё по-другому, Алихан», — говорила она, поправляя мне воротник перед вылетом. Да, всё было по-другому. По-другому одиноко, по-другому тоскливо, по-другому пусто. Я ненавидел тамошний белый хлеб, ненавидел то, как соседка по квартире оставляла волосы в сливе душа, и ненавидел себя за то, что не вписался. Учёба шла через пень-колоду, денег вечно не хватало — грант я не взял, а мечта о евротуре рассыпалась как дешёвая мозаика. Я просто выживал. А потом плюнул и вернулся. В Петербург. Домой. Сейчас я учусь на актёра в колледже. Это единственное, что греет мне душу. Когда я на сцене — я не тот потерянный парень, который два года ел морепродукты по акции. Я живу. Но гитара, уличные выступления на Невском… Это красиво, это романтично, но на жизнь не хватает. А я, знаешь ли, люблю кушать нормально, а не перехватывать булочки по дороге. И тут тётя со стороны мамы — царство ей небесное за её посты в инстаграме — выкладывает объявление: «Требуются сотрудники в Каспи банк. Филиал в ТЦ «Галерея». Зарплата достойная». Я, недолго думая, откликнулся. И, к моему полному изумлению, меня взяли. Серьёзная работа. Официально. Красная кофта с логотипом Каспи, белый бейджик на груди. Касса. Ноутбук. Стойка информации. Дышишь — и то с отчётом. Теперь я каждое утро собираюсь как на войну. Темнота за окном, снежная каша под ногами, тёплый шарф, от которого пахнет мятной жвачкой и прошлогодней осенью. Я натягиваю красную кофту, поправляю бейджик, смотрю на себя в зеркало прихожей. Средний рост. Волосы тёмные, до плеч — не короткие, но и не «парик». Лицо, как говорят многие, будто из японской дорамы: острые скулы, немного уставший взгляд и вечная полуулыбка, за которой прячу неуверенность. Ха. Если бы во мне была хоть капля драматического таланта героя дорамы, я бы сейчас не ехал в душном автобусе в «Галерею». Работа в банке оказалась рутиной. Но в хорошем смысле. Есть ритм, есть порядок. Единственное, что вносит разнообразие — это руководитель. Он приходит по вечерам, раз в несколько смен, проверяет отчёты. Говорит мало, но каким-то образом заставляет нервничать даже опытных. Каждый раз, когда вижу его чёрную куртку в дверях, я непроизвольно выпрямляю спину. Но в ту смену случилось нечто иное. --- Стойка у нас двойная — два места, два ноутбука. В первую смену я сидел один, и это тянулось как жвачка. Монотонно, скучно. А вот в среду, на второй день, ко мне подсадили новенького. Я как раз раскладывал карточки с тарифами, когда рядом тихо скрипнул стул. Поднимаю глаза. Парень. Среднего роста. Азиатская внешность — точно не китаец, скорее кореец. Или корейских кровей. Вся его фигура излучала какое-то ледяное спокойствие. Обычная толстовка, джинсы, кроссовки. Но есть одна деталь. В его брови — серебряная штанга. Пирсинг. Две маленькие блестящие точки, которые переливались даже при тусклом свете торгового центра. Он сел, молча включил ноутбук, даже не глянув в мою сторону. Меня словно током ударило. Не от страха. От интереса. Экзотика. Да, чёрт возьми, в моём консервативном мире парень с пирсингом в брови на работе в банке — это как снег в Сахаре. — Привет, — начал я с самой дружелюбной улыбкой, на которую был способен. — Меня Алихан зовут. А тебя? — Женя, — коротко, даже не поворачивая головы. — Круто. Ты новенький? Давно тут? — День. Вот и всё. Двусложный ответ. Он не грубил, нет. Просто был отчуждённым, будто его накрыли стеклянным колпаком. Целую смену мы почти не общались. Я пытался шутить про очередь, про капризных клиентов, но он лишь молча кивал. Тишина. Спасал только перестук клавиш. Я подумал: «Ну, ладно. Бывает. Не сошлись характерами». Но внутри что-то царапнуло. Обидно, что ли. На следующую смену нас опять поставили вместе. Но на этот раз — на другую стойку. Маленькую, угловую. Там один стул. Один, Карл! А нужно работать двоим. — Так, — сказал я, чеша затылок. — Либо мы устроим соревнование «кто быстрее устанет стоять», либо ты сидишь полсмены, я — полсмены. — Сиди, — ответил Женя и отошёл к терминалу, опираясь спиной о колонну. Мне стало неловко. Я сел, но мой организм решил устроить бунт. Поясница — моё вечное проклятье. Ещё с шестнадцати лет, когда я неудачно упал с лонгборда. Через час сидения на жёстком банковском стуле мне показалось, что кто-то вогнал мне в позвоночник раскалённую кочергу. Я попытался незаметно выгнуться назад, застонал сквозь зубы. Едва слышно. Но Женя услышал. — Что с тобой? — спросил он. Впервые в его голосе появилась эмоция. Слабая, но эмоция. — Да поясница… застудил или просто старый уже, — попробовал отшутиться я. — Всё нормально. — Сходить в аптеку? Внизу есть. — Не надо, пройдёт. Я думал, на этом разговор иссякнет. Но минут через двадцать Женя вдруг отлучился. Вернулся он с белым пакетом. Вытащил оттуда бутылку воды (газированной, «Боржоми» — и откуда он узнал, что я люблю газировку?) и блистер с кетопрофеном. — Держи, — сухо сказал он, кладя лекарство мне на клавиатуру. — Помогает. Я опешил. Смотрел на обезбол, на его руки с аккуратными ногтями и не мог вымолвить ни слова. Это было неожиданно. Такой холодный, отчуждённый парень — и вдруг такая забота. Без пафоса, без лишних вопросов. Просто взял и купил. — Спасибо, — выдавил я. Горло сдавило. Он молча кивнул и отвернулся. В ту секунду в груди что-то ёкнуло. Я не понял, что именно. Списал на боль в спине, на усталость, на странную химию из лекарств. Но когда я пил воду и глотал таблетку, я поймал себя на мысли, что разглядываю его профиль. Тонкая линия челюсти. Чёрные жёсткие волосы — ёжиком, не падают на лоб. И этот пирсинг в брови — серебряный, холодный, как сам январь за окнами ТЦ. А когда Женя через час впервые за всё время улыбнулся — своему телефону, не мне, какой-то мем смотрел — я заметил кое-что ещё. Блеск на языке. Маленький серебряный шарик. Металлическая точка, мелькнувшая между его зубов. Пирсинг в языке. Сердце пропустило удар. А потом забилось как бешеное. --- С этого вечера я заболел. Нет, не гриппом. Другой болезнью, без названия в медицинской карте. Я стал замечать за собой странное. Каждый раз, когда Женя садился рядом, я ловил себя на том, что смотрю на его губы. Просто так. Ни с того ни с сего. Он говорил что-то про клиентов или про настройки программы, а я видел только движение его рта. И представлял, как этот холодный металлический шарик скользит по его языку, когда он молчит. Мне нравилось это. Мне безумно нравилось, как эта сталь смотрится на фоне тёплой розовой плоти. Я пугался себя. Потому что я — Алихан — за всю жизнь никогда не смотрел на мужские губы с интересом. На женские — да. На грудь, на бёдра, на длинные волосы. Это было привычно, понятно, вписано в картину мира. А тут… Тут у меня внутри словно включался сигнал тревоги. «Ты чего, дурак? — шипел внутренний голос. — Это просто коллега. Просто симпатичный парень. Друзья же могут замечать внешность друг друга. Это нормально». Но это было не нормально. Потому что, когда Женя улыбался широко, и я видел металл на языке, у меня потеплело где-то под рёбрами. И кожа на запястьях покрывалась мурашками. Я отводил взгляд, начинал громко думать — вслух, разумеется, потому что я вообще человек шумный, странноватый, могу выдать монолог про смысл бытия посреди рабочего дня. — А ты знаешь, что слоны боятся мышей? — спросил я его в четверг, нарушая часовую тишину. Женя медленно повернул голову. — К чему это? — Просто так. Думаю. А ты бы кого боялся, будь ты слоном? Он посмотрел на меня как на инопланетянина. А потом уголок его губ дрогнул. — Я бы боялся людей, которые задают странные вопросы на рабочем месте. Это была шутка. Первая его шутка в мой адрес. Я засмеялся слишком громко, эхом отдавшись под высоким потолком «Галереи». Женя снова отвернулся, но мне показалось, что в тот момент он улыбнулся чуть дольше обычного. И всё же общение не клеилось. Он был спокойным, холодным, как кока-кола из холодильника без газа. Я — слишком живым, местами неловким, склонным к панике и громкому бормотанию. Но мне не с кем было больше гулять. Испания отняла у меня всех школьных друзей — мы просто перестали понимать друг друга. Новых я не завёл. И однажды, собрав всю свою смелость в кулак (и выпив для храбрости латте с тремя ложками сахара), я сказал: — Жень. Слушай. У меня выходные в среду. Ты… Может, сходим в кино? Ну, просто… просто так. Мне компания нужна. Нормальная. Не моя мама. Фильм «Бедные-несчастные» вроде нормальный идёт. Я ждал отказа. Холодного, вежливого «нет, спасибо». Или хуже — неловкого молчания. Но Женя просто пожал плечами. — Давай. — Что? — я даже рот открыл. — Я сказал: давай. Во сколько? В тот вечер я не спал до трёх ночи. Перебирал футболки, искал джинсы без дырки на колене, а в голове крутилось одно: «Почему он согласился? Зачем? Мы почти не разговариваем. Ему неинтересно со мной. Или… интересно?» Нет. Не надо думать. Он просто скучает. Все скучают зимой. --- Кинотеатр в «Галерее». Мы пришли за пятнадцать минут до сеанса. Женя был в чёрном пальто, которое делало его похожим на персонажа из корейской драмы про холодных наследников. Пирсинг в брови поблёскивал даже в тусклом свете фойе. Фильм был странным — абсурдным, сексуальным, слишком откровенным. Местами я краснел, потому что на экране творилось такое, что я не решился бы смотреть даже в одиночестве. А тут — рядом Женя. Я чувствовал тепло его плеча через подлокотник. Мы не касались, но расстояние было в ладонь. После кино мы вышли на улицу. Январский вечер кусал за нос. Дышать было больно и сладко. Мы бродили по набережной канала Грибоедова мимо заснеженных деревьев, и вдруг между нами образовался разговор. Настоящий. Без этой рабочей брони. — Почему ты ушёл из Испании? — спросил Женя, смотря на носки своих ботинок. — Одиночество, — честно ответил я. — Самое глупое и самое убийственное чувство. Там было много солнца, но не было тепла. Он промолчал, но кивнул так, будто понял что-то важное. А потом началось самое страшное. Или самое лучшее — я до сих пор не решил. Мы зашли в пустой дворик, и Женя предложил игру. — Правда или действие, — сказал он. — По-взрослому. Отвечаем на самые каверзные вопросы. Идёт? — Идёт, — сглотнул я. Я спросил его про первый поцелуй, про самый глупый поступок, про любимый фильм. Он отвечал сухо, но честно. А потом настала его очередь. Он посмотрел на меня в упор, металл в брови блеснул. — С кем у тебя были отношения? Только с девушками? Я замер. Сердце остановилось, а потом рвануло вскачь. — Да, — сказал я слишком быстро. — Только с девушками. А что? Он не ответил. Усмехнулся. И тогда мне стало страшно. Потому что я понял: этот вопрос был тестом. И он знает ответ лучше меня. — А у тебя? — выдохнул я, сдавая назад. Женя пожал плечами. Достал из кармана серебряную зажигалку, покрутил её в пальцах. — У меня были девушки. И парни. Мир рухнул. Но не в тот момент. Нет — через секунду, когда я понял, что мир не рухнул. Он просто накренился, встал на другую ось. Я смотрел на Женю — его спокойное лицо, его металл на языке, который мелькнул, когда он облизнул губы — и чувствовал, как внутри меня разливается паника. И вместе с ней — странное, запретное облегчение. «Значит, это возможно», — пронеслось в голове. — Ты чего такой шокированный? — спросил Женя. — Брезгуешь? — Нет! — выпалил я слишком громко. — То есть… я не знаю. Я никогда… я не думал… Я замолчал. Потому что врать было бесполезно. Я смотрел на его губы весь вечер. Я запомнил, как блестит пирсинг в языке. Мне нравилось, как он улыбается — сдержанно, но как-то по-мальчишески. — Ладно, — сказал Женя. Повернулся и пошёл дальше, не дожидаясь меня. Я догнал его через три шага. — Не уходи. Я просто… я правда не знаю, что со мной. Но я хочу разобраться. Он остановился. В свете фонаря его лицо было половина в тени, половина в золоте. — Разбирайся, — коротко бросил он. — Но тихо. Без драм. — А если я не умею тихо? — спросил я, чувствуя, как куражится мой глупый, болтливый рот. Женя улыбнулся. Открыто. Впервые за всё время. И я увидел тот самый шарик на языке — он блеснул в темноте как маленькая звезда. — Тогда научишься, — сказал он и пошёл вперёд, оставляя меня стоять посреди заснеженного петербургского дворика с бешеным сердцем и миллионом вопросов, на которые у меня не было ответов. Но я знал одно: январь больше не кажется мне серым.