Что ты со мной делаешь?

В ту неделю всё пошло кувырком. После кино мы стали общаться чаще, но всё так же странно — я болтал без умолку, Женя отвечал односложно. На сменах он сидел рядом в своей красной кофте Каспи, бейджик «Евгений» поблескивал, и я ловил себя на том, что рассматриваю, как вылезает воротник на его шее. Мне это не нравилось. Я запрещал себе это. И смотрел ещё больше. — Ты сегодня какой-то дерганый, — заметил он однажды. Холодно, без интонации. — У меня экзамен по сценическому движению, — соврал я. На самом деле я всю ночь читал статью «Как понять, что ты бисексуален?» и под утро уснул лицом в клавиатуру. Женя хмыкнул. Отвернулся. Коллеги на точке — девушки с соседней стойки, рыжая Альбина и смуглая Акбота (её все звали Бота) — постоянно к нему подходили. Они хихикали, трогали его за локоть, он им что-то показывал в телефоне. Альбина громко смеялась, Бота поправляла ему бейджик. По-дружески. Но я-то этого не знал. Я смотрел на них и внутри всё переворачивалось. Ревность? Нет, не имею права. Но липкое, мерзкое чувство ползло под рёбра. — У вас с Альбиной что-то? — спросил я в среду, когда мы остались вдвоём пересчитывать кассу. — Нет. — А с Ботой? — Алихан. — Женя поднял на меня глаза. Усталые, с тенями под ними. — Мы просто работаем. Не придумывай. Я заткнулся. Но внутри кипело. Потому что я не понимал, почему мне не всё равно. --- В пятницу случилось первое «нормальное» общение без работы. Закрывали ТЦ «Галерея». Охрана уже ходила по этажам, гасила свет. Мы вышли через чёрный ход — туда, где пахнет мокрым бетоном и старыми сигаретными окурками. Женя полез в карман, пошарил. Выдохнул с досадой. — Чёрт. — Что? — Сигареты кончились. А курить хочется — мама не горюй. Я помедлил секунду. Потом расстегнул рюкзак, достал свою драгоценную одну — японский Mevius в тонкой белой пачке. Единственная за сегодня. Я ещё не курил. — Держи, — сказал я, протягивая. Женя посмотрел на меня. В темноте коридора его пирсинг в брови блеснул тускло, но глаза — нет. — А ты? — Я… я потом. Давай пополам. Он криво усмехнулся. Забрал. Прикурил от своей серебряной зажигалки — затянулся глубоко, как ныряльщик перед прыжком. Протянул мне. Я взял сигарету. Губами коснулся того же места, где только что были его губы. Не нарочно. Но сердце пропустило удар. Затянулся. Дым горький, ментоловый, с нотами вишни. И какой-то чужой теплотой, которую оставил Женя на фильтре. Мы курили молча. Стояли плечом к плечу в холодной подсветке аварийного выхода. Я чувствовал его руку в двух сантиметрах от своей. Мне хотелось взять его за пальцы. Просто взять. Как в кино. Но я сжал кулак и спрятал его в карман кофты. — Спасибо, — сказал Женя, когда сигарета превратилась в крошечный бычок. Затушил о стену. — Ты сегодня добрый. — Я всегда добрый. — Ты всегда громкий. А добрый — не всегда. Он ушёл первым. А я стоял ещё минуту, смотрел на раздавленный окурок и чувствовал, что этот вечер я запомню навсегда. --- А потом магний кончился. Я не знал, что Женя его пьёт. Он никогда не говорил. Но однажды он пришёл на смену другой. Лицо заострилось, плечи напряжены, каждое движение — как у зверя в клетке. Он не здоровался, не отвечал на мои «как дела?», только клацал мышкой с такой силой, что бейджик подпрыгивал. — Жень, ты в порядке? — осторожно спросил я. — В полном, — отрезал он так, что я осел на стуле. Мы работали в тишине два часа. Я боялся чихнуть. Клиенты подходили — он отвечал вежливо, механически, но стоило им уйти, как лицо снова превращалось в маску. Я заметил, как он сжимает край стола. Побелевшие костяшки. Потом случилось. Я случайно задел его локтем — мы сидели близко, на угловой стойке. Чиркнул по рукаву. Женя дёрнулся как ошпаренный. — Ты не можешь сидеть спокойно?! — рявкнул он. Громко. Так, что Альбина оглянулась с соседнего ряда. — Вечно ты лезешь, трещишь как сорока, даже на минуту не заткнёшься! Я замер. Слово застряло в горле. — Я… извини, — прошептал я. Женя вскочил, отодвинул стул так, что тот чуть не упал, и ушёл в подсобку. Хлопнул дверью. Я сидел красный как рак. В ушах звенело. В голове одна мысль: «Вот и всё. Он меня ненавидит. Я ему противен. И правильно — кто я такой? Странный, болтливый, ещё и этот мой интерес… мерзость». Альбина подошла через минуту, положила руку мне на плечо. — Ты не обижайся. У него бывает. Он магний пьёт — успокоительное. А тут забыл дома. Он не со зла. — Да всё нормально, — выдавил я. — Сам виноват. Но внутри разверзлась чёрная дыра. Я решил: больше никаких попыток сблизиться. Буду работать молча. Отстранённо. Как он. И пусть. --- Через час Женя вернулся. Молча сел. Не смотрел на меня. Я тоже не смотрел. Мы доработали смену в гробовой тишине. Клиенты спрашивали — я отвечал одними губами. Когда стрелка часов доползла до девяти, я начал собираться. — Алихан. Его голос. Тихий. Другой. Я замер с рюкзаком в руке. — Сядь, пожалуйста. Я сел. Потому что ноги подкосились. Женя смотрел в стол. Крутил в пальцах свою зажигалку. И потом выдал: — У меня тревожное расстройство. Я пью магний, чтобы не срываться. Сегодня забыл. И ты… ты не виноват. Это я накричал зря. — Бывает, — сказал я, горло сдавило. — Я… я думал, ты меня ненавидишь. — За что? — За то, что я странный. Громкий. Много лезу. И ещё… — я запнулся. Не договорил. Женя поднял голову. Впервые за долгое время посмотрел мне прямо в глаза. Не холодно. Не отстранённо. А так, будто видел насквозь. — Ты не странный. Ты живой. Меня бесит, что я не умею так. А срываюсь на тех, кто умеет. Прости. Он протянул руку. Ладонью вверх. Не для пожатия — для чего-то большего. Я замешкался. Потом вложил свою. Его пальцы были тёплыми. И очень сухими. Он сжал мою руку на секунду — коротко, почти по-мужски. Но ток прошёл такой, будто меня ударило током от банковского аппарата. — И ты не противен, — добавил Женя тихо, отпуская мою ладонь. — Никому. И мне. Тем более. Я не понял, что он имел в виду. Или понял, но испугался. Кивнул, убрал руку, схватил рюкзак и вылетел из «Галереи» как пробка из шампанского. На улице, у выхода на Невский, я достал вторую сигарету — хотя уже курил свою одну сегодня. Закурил. Дрожащими руками. — Ох, Женя, — сказал я в пустоту. — Что ты со мной делаешь. --- Дома я не спал. Открыл ноутбук, залез в свой тайный плейлист на YouTube — психологи, которые мягко объясняют, что «это нормально». Канал «Это не стыдно», подкаст «Куда-подросток», потом уже совсем странные видео: «Как понять, что ты влюблён в парня?», «Признаки гомосексуальности у мужчин, которые не осознают». Я щёлкал одно за другим, в наушниках шёпот психологов, а перед глазами — лицо Жени. Его чёрный ёжик волос, пирсинг в брови, который блестит, когда он поворачивается на свету. И его слова: «И тебе тем более». Что это значит? «Ты не противен мне»? Или «ты мне нравишься»? Нет. Не может быть. У него Альбина, Бота, куча подруг. Он нормальный. А я… я тот, кто до недавнего времени косился на парней в метро, если они держались за руки. Я тот, кто говорил «это не мое», потому что боялся, что это моё. А теперь я сижу в три часа ночи, смотрю лекцию про гомофобию и внутреннее принятие, и плачу. Не громко. Тихо. В подушку. Потому что я понял. Это не проходит. Не становится легче. Я смотрю на его губы, когда он говорит. Я запоминаю, как пахнет его дым от Mevius’а — вишня и мята. Я хочу, чтобы он снова взял меня за руку. И это не дружба. Я достал из рюкзака последнюю сигарету — ту самую, вторую за день, нарушив свой запрет. Вышел на балкон. Закурил. На улице — минус пятнадцать, а мне жарко. — Ладно, — сказал я вслух. — Допустим, я би. Или гей. Или… не знаю. Но что дальше? Он-то меня не хочет. У него куча девушек. Он спокойный, холодный, опытный. А я — странный, неуклюжий, ни разу с парнем даже не целовался. Кому я нужен? Сигарета догорела до фильтра. Я затушил её о перила и дал себе слово: больше не лезть. Буду работать. Буду дружить. Буду делать вид, что ничего не чувствую. А внутри — всё горело. Петербургский ветер срывал с карнизов снег, и мне казалось, что он смеётся надо мной. Но я знал: завтра снова смена. Завтра я снова увижу его. И ничего не смогу с собой поделать.