Глава 10. Слово, которое нельзя забрать обратно

Берег показался в той сонной утренней мгле, что бывает только над морем, когда вода ещё не отделилась толком от неба, и оба сливаются в одно перламутровое пятно, и лишь чёрные силуэты башен Солнечного Копья выдают, где кончается одно и начинается другое. Дрейзен подвёл «Морскую ведьму» к дальним причалам — не к парадным, где швартовались купцы под стягами и где портовая стража всякую мелочь записывала в свои книги, а туда, где у воды дремали рыбачьи баркасы и где от помощника начальника гавани можно было откупиться парой серебряных так, чтобы он, получив монету, ещё и сам отвернулся. Захваченный когг шёл следом, на буксире, и оседал в воде так глубоко, что Бейлор, стоя у борта, в который раз думал о том, какое, должно быть, удивительное зрелище являл бы он собою, обернись на воду случайный рыбак на рассвете: тяжёлый, чужой, без флага, с просмолёнными бортами в свежих следах от крючьев. Хорошо, что час был ранний, а гавань на дальних причалах в этот час почти безлюдна. Шаен вышла из каюты на палубу прежде, чем он успел послать за ней. Волосы её были собраны на скорую руку, под глазами лежала та усталая тень, какую не сводят ни прохладная вода, ни короткий сон, но взгляд был ясный и собранный, тот самый. Принц поймал себя на том, что ищет в её лице след прошедшей ночи: смущение, неловкость, что-нибудь, что выдало бы её, заснувшую у него на плече. Не нашёл. Шаен Мартелл умела убирать со своего лица всё, что считала лишним,и, как видно, считала, что лишнее теперь именно это. — Швартуемся, — сказал он вместо приветствия. — Я слышу, — отозвалась она. И добавила, ни к нему, ни к Рехо, скорее в воздух: — Зови капитана. Дрейзен подошёл сам, кривоногий и довольный, как кот, утащивший целую миску сметаны. Он успел повязать на голову свежую косынку, что у него означало — день идёт хорошо. — Ну? — спросил он, оглядывая Шаен и Бейлора с одинаковой бесцеремонностью. — Куда грузим, змейка? Где будем разбирать твоё добро? — Золото в сокровищницу дворца, — произнесла Шаен спокойно. — Здесь, в Солнечном Копье. Свои сундуки у нас стоят надёжно, никто кроме отца их не тронет. Этим займётся Рехо: ему доверяю, он же всё пересчитает, я знать буду до последнего дракона. Рехо, услышав своё имя, оторвался от каната, который сматывал по привычке, не имея в нём нужды, и подошёл — грузно, неторопливо. По его лицу видно было, что распоряжение он одобряет: считать чужое золото для Рехо было занятием почти радостным, а считать золото, отбитое у врагов, — и подавно. — Сколько людей дашь мне? — спросил он у Шаен. — Десятерых из Дрейзеновых, кому верит он, и четверых наших. Идти переулками, не главной улицей. Если кого встретят — обоз с зерном для дворцовой кухни. Дрейзен, ты дашь мешковину прикрыть ящики? — Дам, дам, — отмахнулся пират. — У меня этого добра — до Эссоса хватит. А с меня что причитается за услугу, кроме долга? — Корабль оставляешь себе, как и условились. Дрейзен ухмыльнулся во все свои редкие зубы. — Тогда я в полном довольстве, — сказал он. — Хороший когг. Я его перекрашу к зиме, имя поменяю и пойдёт он у меня под честным флагом возить смолу. Никто и не дознается, что он раньше плохой жизнью жил. — А вторая часть груза, — продолжила Шаен, и голос её слегка переменился, не громче, но плотнее, как меняется голос человека, переходящего к делу, в котором ошибка стоит дорого, — пойдёт не во дворец. Бейлор посмотрел на неё. Он понимал к чему она клонит, и тоже считал, что так разумнее, но ему было любопытно, как именно она это произнесёт. — Дикий огонь, — сказал он негромко. — Дикий огонь, — подтвердила она. — Под одной крышей с городом? С людьми? С детьми, что бегают по улицам у пристани? Нет, его нельзя держать там, где он может полыхнуть от опрокинутого фонаря и сожрать половину квартала, прежде чем кто-нибудь поймёт, что горит. — Она перевела взгляд с принца на Дрейзена, потом на Рехо. — Помнишь, Левин однажды показывал нам грот, в часе пути на юг от Солнечного Копья? Тот, что в скале у малой бухты, куда не суются рыбаки, потому что вход узкий, а течение у входа недоброе. Рехо кивнул. Дрейзен — тоже, хотя у Дрейзена кивок мог означать что угодно, от согласия до приветствия. — Сухо там, — задумчиво произнёс пират, потирая щетину. — В глубине сухо, я знаю. Я туда раза три прятал такое, о чём при свете дня не говорят. — Вот и хорошо, — сказала Шаен. — Сложим там аккуратно, как переносили. Поставим двоих своих посменно, чтобы никто не подобрался ни с моря, ни с тропы. И пусть лежит. Если придёт час, когда понадобится, до грота от города — час верхом, и можно будет взять то, что нужно, и привезти, куда нужно. А пока — пусть лежит подальше от живых людей. Бейлор слушал и думал, что такое решение ему по душе именно своей дорнийской двусмысленностью и практичностью: огонь не уничтожается, потому что не такие они дураки, чтобы выбрасывать в море то, что в один день может решить исход войны; но и не лежит у города под боком, потому что и не такие они дураки, чтобы держать смерть в своей кладовой. — Согласен, — сказал он коротко. Шаен едва заметно повернулась к нему, одно движение головы, не больше, но в этом движении была благодарность, которую она не стала проговаривать вслух. И тут же — вернулась к делам насущным: — Этим займусь я сама. С Дрейзеном и шестью его людьми. Перевезём малой шхуной, она пройдёт к гроту впритирку. — Втроём пойдём, — сказал Бейлор. Это вышло у него прежде, чем он успел подумать, нужны ли тут возражения. Шаен подняла бровь. — У тебя плечо. — Плечо у меня уже почти такое, как было до. И второе — я этот груз вёз с тобой полночи, не отойду от него на сухом берегу. Пусть лучше у меня болит плечо, чем у болит совесть. Она посмотрела на него ровно тот короткий миг, что нужен, чтобы взвесить решение. Потом пожала плечами едва-едва, согласилась. — Идём втроём, — сказала она. — Дрейзен, Бейлор и я. Остальное по уже сказанному. Оставалось последнее, и она посмотрела через плечо в сторону каюты, где Исабель сматывала свои нехитрые пожитки. — Исабель. Та подняла голову, отозвалась глазами — без слов, как умели они обе. — Подойди сюда. Певица выполнила не то просьбу, не то приказ. Шаен заговорила тихо, чтобы не услышали матросы, но Бейлор стоял достаточно близко, чтобы слышать. — Поедешь в Королевскую Гавань, — сказала Шаен. — Не сегодня. Завтра, как только соберёшь всё, что нужно. Возьмёшь имена, что Кворгил назвал при дворе, и те, что мы вытащили из его людей этой ночью. Возьмёшь то немногое, что я могу тебе дать сверх — про лорда Тарта, про его корабли, про двоих, что в столице. — Она помолчала. — И начнёшь на месте делать то, что ты умеешь лучше прочих. Слушать там, где тебя не ждут. Я хочу знать к нашему приезду, кто из лордов в гавани сейчас не спит по ночам, кто отправил третьего за месяц гонца на юг, кто с кем ужинает чаще обычного. Мне нужны не доказательства, мне нужна почва, чтобы потом ступать по ней не вслепую. Исабель слушала с тем особенным наклоном головы, какой бывает у людей, заучивающих что-то на память без записи. — Дом будет? — спросила она. — Будет. Я пошлю вперёд тебя письмо к одному человеку. Покажешь ему свой знак, он поможет встать на постой. А дальше делай, как умеешь, тебя там никто не знает в лицо, это твоё преимущество. Не теряй его раньше времени. Бейлор слушал и думал, что вот сейчас он услышит то, что и ожидал. Так и вышло. — Это значит, — произнёс он тихо, — что ты намерена доводить дело до конца. И в Гавани тоже. Шаен повернулась к нему. Лицо её было привычно нейтральным, но даже в нем было что-то такое, что Бейлор уже умел читать, — упрямство, отлитое в форму. — А ты ждал другого? — отозвалась она. — Двое в Королевской Гавани — это не Дорн. Это твой город. И туда мне со своими людьми не зайти иначе как чужой. И я зайду чужой, раз уж нельзя своей. Всё началось тогда, когда отец принял в плечо стрелу, и пока я не дойду до тех, кто заварил все это, оно не закончится. — Короткая пауза. — Я понимаю, что это значит. Придется действовать на чужой земле, на твоей земле. И понимаю, чем это пахнет, если действовать там без оглядки. Поэтому я начинаю с Исабель с незаметных глаз и ушей, а не с резни. — Я и не сомневался, — сказал Бейлор. Сказал тихо. И в этом «и не сомневался» было столько же одобрения, сколько и тревоги, и оба чувства были взвешены в нём поровну. Дальше всё пошло так, как идут дела, когда они продуманы заранее и каждый знает своё место. Рехо повёл груз золота к дворцу — крытые повозки, мешковина, четверо стражников и десяток Теней в простых рубахах, чтобы не походить на отряд. Исабель ушла в город, к одному из тех домов, в которых Тени иногда ночевали и которые ни в каких записях не значились, собирать вещи в дорогу, готовить подорожные грамоты и другие нужные бумаги, и ждать рассвета. Дрейзен же, помолчав минуту над картой и поскреблив подбородок, велел двоим из своих спустить с «Ведьмы» в воду малую шхуну. Перевозка к гроту заняла большую часть дня. Бейлор не помогал нести — Шаен, против ожидания, даже не пошутила на этот счёт, просто сказала: «Не лезь, постоишь у входа, внутрь пусть носят другие», — и он подчинился без спора. В гроте было сумрачно и сухо, как и обещал Дрейзен; пахло камнем, солью и едва заметно — старым воском от чьих-то прежних свечей. Сундуки расставили в дальнем углу, на каменном выступе, поверх просмолённой парусины, потом ещё одной поверх, чтобы ни капли с потолка не упало случайно на горло сосуда. У входа оставили двоих — двух молчаливых дрейзеновских людей, которым было велено дежурить по очереди до прибытия смены, и обоим Шаен заплатила вперёд, что у Дрейзена считалось делом неприличным, а у Шаен — обыкновенным. К вечеру они вернулись в Солнечное Копьё. Рехо встретил у дворцовых ворот — тех, что для своих, не для парадных, — и доложил, что золото в сокровищнице, что счёт совпадает с тем, что они вели на палубе, и что писарю он велел бумагу переписать набело только при свидетеле, потому что писаря Рехо никогда ни при каких обстоятельствах не подпускал к цифрам в одиночку. Шаен слушала, кивала и думала о другом — Бейлор это видел, потому что глаза её, ровные на лице, чуть теряли фокус, как теряют его люди, у которых уже выстроена вся партия и осталось дождаться нужного хода. Ночь они провели не на корабле и не в дворцовых покоях, а в том самом узком доме у канатчика, в котором началось их общее дело. Спали мало, говорили мало. Утром, как только на восточном крае неба посветлело и Исабель отбыла с маленьким эскортом по дороге на север, Шаен велела седлать двух коней. — Возвращаемся в Сады сегодня, — сказала она. — Здесь больше нечего делать. Бейлор не возражал. Они выехали из Солнечного Копья в час, когда на улицах ещё лежала ночная прохлада, а торговцы только начинали поднимать ставни лавок. Ехали налегке, без сопровождения — Шаен наотрез отказалась тащить за собой даже двоих своих, сказав, что у её людей сейчас другое дело, а их с Бейлором двух мечей хватит, чтобы доехать до Водных Садов средь бела дня по знакомой дороге, да и её имя на здешней земле весит много. Дорога на юго-запад, к Садам, была пустой, обозы пойдут после полудня, попутчики ещё не выспались, и это устраивало обоих. Кони шли ровной рысью, копыта мягко стучали по рыжей земле. Воздух пах остатками ночи: солью, сухой травой, чем-то едва-едва дымным от далёких очагов рыбачьих хижин. Они отъехали от городских ворот, может, на четверть лиги. Сады мерцали впереди далёкой бледной полосой. Бейлор чувствовал, как с каждой пройденной саженью в нём затягивается тот узел, что завязался у него ещё у фонтана с золотыми рыбками, и в утро после поединка с Кворгилом. Узел просился наружу словами. Бейлор оттягивал. Подбирал. Потом понял, что подбирать дальше, значит уйти от этого совсем, и решил, что лучше нескладно, чем никак. — Шаен, — позвал он. Она обернулась без удивления, как оборачиваются на привычное. — Скажи мне, — продолжил он, и сам услышал, как ровно прозвучал у него голос, словно бы разговор был дорожный, ни о чём, — что ты думаешь о браке? Она помолчала. Не мгновение, а ровно столько, сколько ей нужно было, чтобы прикинуть, к чему он клонит, и решить, ответить ли ему по существу. Потом сказала: — Мало хорошего. — Совсем? — По большей части, — поправилась она. — Я думаю, что брак — это в большинстве своём сделка. Иногда удачная, иногда не очень, и почти никогда — не такая, какой её представляли поначалу. Двое людей сходятся под одной крышей, чтобы решать вопросы, которые поодиночке не решаются: земли, наследство, безопасность, союз родов. Со временем привыкают друг к другу или не привыкают. Иногда привыкание называют любовью, и это, может, и не самый худший конец. А иногда не называют никак, и это тоже бывает терпимо. Она говорила без горечи, без обиды на устройство мира — просто называла вещи своими именами, как имела привычку. — Я видела разные браки, — добавила она. — Родители — счастливый случай. Алиандра с её мужем, лордом Айронвудом, — спокойная сделка, в которой обоим хватает уважения. И ещё с десяток таких, где вначале всё горело, как факел в ветреную ночь, а через год от факела остался дым, и никто не знал, что с этим делать. Те, кто кричит громче всех «навсегда» в первый день, чаще других потом стучат в чужие двери с просьбой укрыть и согреть. Бейлор слушал и думал, что вот сейчас он лучше понимает, отчего она держала своих кавалеров на расстоянии вытянутой руки до того, как однажды это перестало работать. — А с чего это ты вдруг заговорил о браке? — спросила Шаен, и в голосе её была та самая ниточка любопытства, которую опытное ухо отличало от безразличия за лигу. Бейлор не стал юлить. — На семейном совете, — сказал он, — обсуждали тебя. Точнее твоё замужество. Она дёрнула повод чуть резче, чем нужно, конь под ней мотнул головой. Шаен тут же выправила, и со стороны вышло, словно ничего не произошло. — Кто? — спросила она с легким нажимом. — Тристан поднял тему первым. Твоя мать была против. Король предлагал имена, твой отец прекратил всё одной фразой и велел Тристану поговорить с тобой, прежде чем выбирать за тебя. — Узнаю отца, — пробормотала Шаен. — Что обсуждали как причину? — Защиту. Тристан убеждён, что ты слишком своевольна и самостоятельна, так что обычная охрана не подойдет. Что чьё-то имя над тобой стало бы тебе щитом. — Тристан, — повторила Шаен, и вновь в её голосе не было злости, показалось даже, что проскользнула нотка нежности. — Тристан любит беречь тех, кто ему дорог, теми способами, какие сам бы выбрал для себя. Они проехали ещё несколько шагов. Дорога слегка пошла вниз, мимо рыжего откоса, у которого ютилась одинокая пальма. — Имена назывались? — спросила она. — Назывались. Все были отвергнуты прежде, чем успевала остыть подмётка под сапогом того, кто их произносил. Она едва заметно недобро усмехнулась. — Очень похоже, — сказала она. — В этом матушка опытна как никто. Три года ищет того, кого нет, и каждые полгода с горечью выбрасывает в окно очередной список. Бейлор помолчал, обдумывая следующие слова, и затем произнес спокойно, как говорят то, что уже пережили внутри и теперь только облекают в слова: — А что бы ты ответила, Шаен, если бы предложение сделал я? И вот тут произошло то редкое, что бывало с ней нечасто и за чем он, признаться, поймал себя на тщеславном желании наблюдать: она растерялась. Не больше чем на два удара сердца, но растерялась честно, по-настоящему — по тому, как чуть приоткрыла рот и тут же закрыла, по тому, как опустила взгляд на гриву коня и пробыла там на одну секунду дольше, чем нужно было, чтобы рассмотреть гриву. Потом подняла глаза и сказала уже привычным своим голосом, оттягивая время: — Неожиданный вопрос. — Я не шучу. — Я вижу, — отозвалась она. — Поэтому он и неожиданный. Она помолчала ещё. И когда заговорила, заговорила медленно, как будто шла по тонкому льду и нащупывала путь. — Мой ответ, — сказала она, — зависел бы от условий. Не из расчёта, Бейлор, а из честности. Я не девочка из песни, чтобы крикнуть «да» и бросить всё, что строила годами. Я не из тех, кто убегает в чьи-то объятия, чтобы там под чужим именем забыть собственное. Я не приду к тебе с пустыми руками и не приду пустой женщиной. Со мной — всё, что у меня есть. А у меня есть кое-что, что не каждый муж согласится терпеть рядом. — Она посмотрела на него. — Мои Тени. Моё дело. Привычка пропадать на неделю и возвращаться с ворохом тайн за спиной. Привычка решать самой. Привычка не отчитываться. Если я согласилась бы, я не стала бы это всё закапывать. Это часть меня, и закапывать её — равносильно предательству. Она быстро посмотрела на него — посмотрела по-настоящему, прямо в глаза, — и тут же снова перевела взгляд на дорогу. — Дальше, — произнесла она. — У тебя есть дети. — Двое. Валлар, ты его видела. И Матарис, младший, ему десять. Он сейчас в Староместе, при мейстерах, изучает астрономию. — Жена твоя умерла шесть лет назад. — Восемь. — Восемь, — повторила Шаен. — И с тех пор ты не торопился жениться, хотя желающих было, я думаю, не на одну очередь. — Не на одну, — согласился Бейлор сухо. — Но ни одной не хотел. — Я не возьмусь быть второй женой, которую сравнивают с первой, — сказала Шаен. — Если ты любил её — это твоё, и я в это не полезу. Но если придётся жить так, как живут многие зрелые мужчины со вторыми жёнами, то есть, чтобы я каждое утро пыталась дотянуться до тени той, кто была первой, я этого не выдержу. — Джена была хорошей женой, — сказал Бейлор. — И матерью хорошей. Но брак был по договоренности, да и я не из тех, кто живёт со своими мёртвыми. Я её отпустил, как должно, хоть и уважал. У меня нет к тебе никаких сравнений и никаких ожиданий. Если ты войдёшь в мой дом, ты войдёшь не в чью-то тень. Ты войдёшь в дом, который тебя ждал, хоть и не подозревал об этом. Слова вырвались почти против воли, слишком прямо для разговора, который оба пока вели как «теоретический», и он тут же увидел, как она сглотнула один лишний раз, не по-светски, а как живой человек. — Дальше, — попросила она тихо. — Спрашивай. — Дети. — У тебя? — У нас. Бейлор задумался не оттого, что не знал ответа, а оттого, что хотел подобрать слова, какие не каждый день говорятся. — Я был бы рад им, если они придут, — сказал он. — Но и не был бы несчастлив, если не придут. У меня есть наследник, у меня есть второй сын, и у меня нет нужды множить их числом из соображений рода. — Он посмотрел на неё. — А ты? Шаен помолчала. Конь под ней шёл ровно, но руки её на поводу едва-едва ослабили хватку, словно ей надо было высвободить хоть что-то, чтобы говорить честно. — Я никогда не думала о детях как о неминуемом, — сказала она. — В нашей семье нас и так восемь. У Алиандры скоро родится третий. Кто-то из остальных рано или поздно даст роду столько внуков, что отец перестанет их различать по именам. Я не из тех, кому нужен ребёнок, чтобы оправдать свою жизнь. — Она помолчала. — Но и не из тех, кто закроет дверь, если он постучится. Если случится — буду рада. Если не случится — не буду себя проклинать. Думаю, мы похожи в этом. — Похожи, — согласился он. Они проехали ещё немного. Солнце поднималось, тени укорачивались, и Бейлор заметил, что Шаен на каждом повороте дороги смотрит чуть дольше под копыта своего коня, чем нужно. — Дальше, — сказал он мягко, потому что видел, что она хочет спросить ещё. — Драконий Камень, — произнесла она. — Королевская Гавань. Дворы, в которых я никогда не жила. Жёны и сёстры лордов, что будут смотреть на меня, как на дикарку из песков, потому что я не знаю всех тонкостей их игры в веера. Кто я там? Десница короля женится на четвёртой дочери Мартеллов — это будет волна разговоров на полгода, если не больше, и не все эти разговоры будут добры. Я не боюсь злых языков, но мне нужно знать, чего от тебя ждать в этом. — Ждать, — сказал Бейлор, — что я встану рядом. Не позади, не впереди. Рядом. Что я не буду извиняться за то, что взял тебя в жёны, мне не за что будет извиняться. И что не позволю никому в моём доме говорить о тебе так, как тебе самой не понравилось бы. А двор переживёт. Они переживают всё, что им навязать достаточно твёрдо. — А король? — спросила она. — Король — мой отец, — отозвался Бейлор. — Он любит твою тётю, у него мягкое сердце к Мартеллам и трезвая голова к политике. Он не будет в восторге сразу, но и не будет против. Он спросит меня один раз, уверен ли я. Я отвечу один раз: уверен. Этого ему хватит. — Мейкар? Бейлор позволил себе короткую усмешку. — Мейкар будет ворчать. Он всегда ворчит. Но Мейкар видел тебя и понял, что ты не глупа. Для Мейкара это уже больше, чем половина пути к одобрению. Шаен вдруг улыбнулась — короткой и редкой своей улыбкой, такой, какой улыбаются не на людях. Они проехали ещё с полчаса молча. Дорога свернула в неглубокую балку, где было прохладнее, и кони, чуя близость воды на дне, пошли охотнее. Бейлор не торопил её. Он сказал главное, что хотел сказать, без коленопреклонений, без речей, какие положены в подобных случаях, потому что речи положены другим людям, а они с Шаен были устроены иначе. Он спросил и всё что ему оставалось — ждать. И всё же ему было важно сказать ещё одно. — Шаен, — произнёс он. — Я знаю, что ты сейчас думаешь о разнице в годах. Не делай вид, что не думаешь. Она посмотрела на него боком, без улыбки. — Думаю, — призналась она. — Я не девчонка, чтобы говорить, что для меня это пустяк. Это не пустяк. Я подумала об этом ещё в тот вечер у парапета, когда ты просто сидел рядом и смотрел на дорогу. — И к чему пришла? — Пока ни к чему окончательному. — Она перевела дыхание. — Но кое-что я знаю. Я знаю, что мне не было ни разу скучно с тобой. Знаю, что ты меня видишь — именно меня, а не отблеск меня в свете факелов, который в большинстве случаев и хотят видеть мужчины. И знаю, что я давно перестала надеяться встретить человека, рядом с которым мне не нужно было бы делать вид, будто я меньше, чем есть. Это редкость. И годы тут ни при чём. — Она помолчала. — А что до лет, то лет у нас обоих столько, что глупо считать. Просто проживём те, что остались, как сможем. Бейлор хотел было что-то ответить, но не успел: Шаен вдруг подняла руку и попросила: — Подожди, не торопи меня с ответом. Я не хочу сказать «да» прямо сейчас, на дороге, в седле, под пылью и солнцем. И не хочу сказать «нет», потому что это было бы враньём, а врать тебе я уже не хочу. Дай мне время — до дома, до вечера, до конца этого дня. — Сколько нужно, — отозвался он. — Спасибо, — сказала Шаен. И в этом коротком «спасибо» было столько, сколько другому человеку хватило бы на длинную речь. Они ехали дальше теперь молча, и молчание это было не натянутым, не ждущим, а просто общим. Так молчат двое, между которыми важное сказано и осталось только дать ему улечься. Когда впереди показались апельсиновые рощи, что обозначали ближние подступы к Садам, Шаен заговорила сама. — Расскажи мне про Драконий Камень, — попросила она. — Про твой дом. Не про скалы и драконов на крыше — это я и сама знаю по картинкам. Расскажи, как там просыпаются. Куда выходят окна твоей спальни. Что подают на завтрак, и кто в твоём доме самый сварливый из слуг. Бейлор посмотрел на неё с удивлением и понял для чего эта просьба. Она готовилась. Не вслух, не для него, а внутри себя — раскладывала информацию по полочкам, как расставляют на столе фигуры новой партии, прикидывала, как это будет выглядеть, если выйдет так, а не иначе. Ему стало тепло в груди от этого, хоть он и постарался не показать. — Окна моих покоев, — сказал он, — выходят на восток. Когда ясно, видно море до самого горизонта. В пасмурную погоду видно только воду у скал и слышно, как она разбивается о них. Это, наверное, главное, к чему привыкаешь — что у тебя под окном всегда что-то живое, что не спрашивает у тебя разрешения. Завтракаем рано, рыба чаще, чем мясо, хлеб у нас плотный, как у моряков. — Он чуть улыбнулся. — Самая сварливая в доме — старая Марта, экономка. Она служит ещё с тех времен, когда я был ребенком, бранит меня без всякого почтения и распекает любого, кто посмеет ходить по чистым коврам в грязных сапогах. Тебе она понравится. — Почему ты так думаешь? — Потому что она не любит праздных пустых женщин, ей нужны те, у кого «голова на месте». Это её слова. Шаен снова коротко улыбнулась и замолчала надолго. Водные Сады встретили их той же жарой, что они оставляли при отъезде, и тем же тонким запахом апельсинов, и тем же плеском фонтанов, который, кажется, не прекращался ни на минуту, даже ночью, даже в нападение, даже в горящих видениях Дейрона. Дворец жил, и жил он привычной жизнью, и эту привычность Бейлор почувствовал, как чувствуют возвращение под собственную крышу, хоть крыша эта и не была его. Их встретили у внутренних ворот так, как встречают своих, без церемонии, но с той тёплой суетой, в которой каждый знает, кому что доложить и куда повести. Тристан вышел во двор первым. — Ну, — сказал Тристан, и сам поморщился собственному «ну», как поморщился бы любой, у кого вышло слишком коротко то, что хотелось бы сказать длиннее. — Вижу, живые. Это уже хорошо. — Живые, — подтвердил Бейлор. — Корабль наш. Золото в сокровищнице, Рехо считал и пересчитал. Особый груз — отдельно, в укромном месте, где он ничего не подожжёт. Тристан посмотрел на Шаен. — Особый груз? — Дикий огонь, — сказала она ровно. — И оружие, не для торговли, а для войны. Тристан долго смотрел на неё, потом коротко выдохнул через нос — тот самый выдох, что у него означал и облегчение, что сестра вернулась цела, и тревогу, что она привезла домой. Потом перевёл взгляд на Бейлора, и в этом взгляде было что-то, что от Бейлора потребовало одного короткого ответа. — Я ехал, чтобы быть лишним мечом, — сказал он спокойно. — Лишним и пригодился. Без этого было бы хуже. Тристан кивнул и больше не стал разбираться. Он умел вовремя не разбираться. — От Кадара ворон, — сказал он. — Ночью пришёл. — Песчаник? — быстро спросила Шаен. — Взят. Он сам пишет коротко, у него и в мирное время руки до длинных писем не доходят, а тут и подавно. Замок наш. Потери есть, имена пока не указаны. Бумаги, что они нашли в подвалах, везут сюда. Сам с войском задержится: разбирает на месте, что куда, и присматривает за оставшимися людьми Кворгила. Валлар ранен в бок, ничего страшного, будет на ногах максимум через неделю. Левин… — Тристан повернулся к брату. — Левин может рассказать сам, когда вернётся. — Хорошо, — сказала Шаен. — Где отец? — В кабинете. Ждёт тебя, а перед этим — переоденься. Ты с дороги, и он в первый раз за неделю не стоит у окна, а сидит — это значит, что у тебя есть час. Шаен кивнула и пошла было, потом обернулась: — Бейлор. — Да? — Поговоришь сейчас с матерью? Я знаю, что она тебя ждёт. Тётя Мирия, — пояснила она для тех, кто стоял рядом и не знал, кого из двух матерей она имеет в виду. — Поговорю, — сказал он. — Хорошо. — Она помолчала. — Увидимся после. — Увидимся после, — повторил он. И они разошлись по разным крыльям дворца — каждый туда, где ждал свой разговор. Кабинет Марона был тем же, каким она его запомнила, деловым, без украшений, с картой Дорна на стене и тонкой медной чашкой для перьев на столе. Только отец был чуть бледнее, чем прежде, и рука его лежала на подлокотнике осторожнее, как будто плечо всё ещё помнило стрелу, хоть повязку и сняли. Дейнерис сидела рядом, прямая и собранная, с ноткой гордости за дочь. Шаен, переодевшаяся в сухое и собравшая волосы, стояла напротив отца. Она доложила всё кратко и подробно одновременно, как умела: корабль, золото, особый груз, грот, Исабель, имена, посредники. Когда она закончила, в кабинете стало тихо. — Ты молодец, дочь, — сказал Марон. Не громко, а как у него обычно говорилось то, что значило больше, чем просто слова. — Это была работа на грани, и ты её сделала так, как мог бы её сделать хороший человек на нескольких должностях сразу. — Я была не одна, — сказала Шаен. — Со мной были Рехо, Исабель, Дрейзен. И Бейлор. Марон чуть поднял глаза при этом имени, но ничего не добавил. И Дейнерис не добавила. Они оба обходили эту тему, как обходят край ямы, в которую ещё не решили, заглядывать или нет. — Хорошо, — произнёс Марон. — Иди, отдохни. — Тогда пойду, — сказала Шаен. Она поклонилась коротко, без излишеств и направилась к выходу. У двери, прежде чем взяться за ручку, остановилась и обернулась. — Отец, — произнесла она. — Да. — Если кто-нибудь сегодня заговорит со мной о замужестве, — её голос был ровным, но в нём была такая твёрдость, что Дейнерис чуть подалась вперёд, и Марон опустил взгляд на стол, — пусть знает заранее, что я не буду слушать. Я устала, мне сегодня не до этого. Я знаю, что у вас были разговоры. Я не сержусь. — Хорошо, — мягко произнесла Дейнерис, и Бейлор, которому потом пересказали этот эпизод, понял, что мать её тут впервые за этот год по-настоящему поняла, что Шаен — не девочка, которую можно «пристроить», а взрослая женщина, у которой есть собственный план её собственной жизни. Шаен вышла. И только в коридоре, в одиночестве, позволила себе на секунду прижать ладонь к стене и закрыть глаза. Не от усталости, а от того, что внутри происходило слишком много всего сразу.

***

Бейлор тем временем сидел в малой галерее с матерью. Мирия принимала его не там, где принимала бы короля или союзника, а там, где принимала сына, — на крытой веранде, в плетёных креслах, перед чашками с чем-то горячим и пряным, что подают в Дорне в любую жару по причине, известной только местным. Дейнерис, видимо, ушла к мужу до того, как Бейлор пришёл, и они с матерью были вдвоём. — Ты уехал ничего не сказав, — сказала Мирия. — Уехал, — подтвердил он. — И уехал без одобрения кого-либо. — Ты бы не одобрила в любом случае, мама. — Не одобрила бы, — согласилась она. — Я бы тебя удержала. Я бы сказала, что у тебя больное плечо, что ты Десница, что ты не тот человек, чтобы переодеваться в плащ и ехать в Солнечное Копье ловить пиратов с моей племянницей. — Она посмотрела на него, и в её взгляде, как всегда, было больше любви, чем строгости, хотя и строгости хватало. — Но ты поехал. И, я думаю, ты поехал не потому, что там была нужна твоя помощь. Бейлор отпил из чашки. Напиток был терпким и это хорошо. — Мама, — сказал он. — Да, сын? — Я собираюсь жениться. Мирия не дрогнула. Только чашка её чуть-чуть, на полудюйм, сдвинулась на блюдце, и эта сдвинутая чашка сказала Бейлору, что он попал в цель быстрее, чем рассчитывал. — На ком? — попыталась как можно спокойнее спросить королева. — Ты уже поняла, на ком. Тогда она засмеялась — тихо, почти беззвучно, тем смехом, каким смеются женщины её склада, когда правда оказывается приятнее, чем они себе позволили вслух надеяться. — Я поняла, — сказала она. — Я давно это поняла. Я говорила Дейнерис об этом ещё за чаем на веранде, на этой неделе, и тогда мы с ней постеснялись друг другу признаться, что обе видим. — Она помолчала. — Ты с ней говорил? — Сегодня, пока ехали по дороге. — И что? — Она просила времени до вечера. Мирия смотрела на сына и думала о том, как иногда люди удивительно одинаково устроены: и старший её сын, и племянница, оба не из тех, кто бросается с обрыва в омут в первый же миг, оба умеют просить время, чтобы взвесить, оба знают цену слову, потому что им часто приходилось говорить слова, после которых ничего нельзя было забрать обратно. — Тогда тем более, — сказала она тихо, — не торопи её. Дай ей вечер. Дай ей ночь, если она попросит ночь. Не маячь у её двери, не лови её взгляда в коридоре. Шаен не из тех, кого надо подгонять. Она из тех, кого надо ждать. — Я знаю, — отозвался Бейлор. — И ещё одно, сын мой. — Да. — Если она скажет «да», знай, что это будет самое большое «да», которое тебе когда-либо говорили. Большее, чем «да» Джены в своё время. Не потому что Джена меньше любила, мир её душе. А потому, что Шаен иначе устроена. Джене «да» давалось мягко, оно у неё лилось, как вода покорная своей судьбе. У Шаен «да» — это отдать ключи от себя самой, и она отдаст ключи только тому, кому верит абсолютно. — Мирия посмотрела на него поверх чашки. — Ты к этому готов? Бейлор подумал не из вежливости, он действительно подумал. — Я готов, — сказал он. — И, признаться, мама, я давно не был так в чем-то уверен. Мирия посмотрела на него ещё одну долгую секунду. Потом протянула через стол свою сухую, маленькую, привычно теплую руку и накрыла его ладонь. — Тогда, — произнесла она, — иди. Иди к себе и отдохни. У тебя ещё впереди совет, разговоры, и эта ночь, и завтрашний день. Мать всё-таки имеет право один раз в жизни сказать сыну: «Я за тебя рада». Я сказала. — Я тебя услышал, — отозвался Бейлор. Он встал и поцеловал её в лоб, как делал в детстве, как давно не делал во взрослой жизни. Мирия не пошевельнулась, но глаза её на секунду закрылись.

***

Вечером собрались на ужин в малом зале. Никакой чрезвычайно важной информации, требующей действий прямо здесь и сейчас не было, поэтому решили отложить обсуждения до прибытия Мейкара. Незачем мусолить одно и то же по несколько раз, шли неспешные разговоры об обыденных делах. После ужина Шаен направилась к себе. Бейлор проводил её взглядом, но не двинулся следом. Он помнил слова матери и не пошёл маячить у её двери. Он пошёл в библиотеку — ту самую, где они когда-то проговорили до рассвета, и сел у окна с книгой, которую не читал. Ему хотелось быть там, где она найдёт его, если захочет, и не быть там, где она вынуждена была бы его обходить, если бы не захотела. Шаен не пришла в библиотеку. Она прошла в свои покои, велела никого не пускать. Села к открытому окну, у которого пахло апельсиновым садом и далёким морем, и долго смотрела на эту смесь зелёного и оранжевого, пока не стало ясно, что её глаза видят сад, а голова не видит ничего. Она думала. И, как всегда, делала это, не хватаясь за чувства, а складывая их в ряды, как собирает счёты человек, который всю жизнь привык считать. По одну сторону лежали разница лет, разница обычаев, чужой двор. Имя Десницы — не пряжка, которую можно носить на платье ради красоты, а тяжёлая медаль, которой её, Шаен, теперь будут мерить не только дома. Мать, которую придётся успокаивать. Отец, которому пришлось бы отпустить её гораздо дальше, чем он готов отпустить любую из дочерей. Близнецы — тут она остановилась, потому что в этом ряду счёты упирались в Дориана и Дерию, и плата выходила тяжелее всего: оставить их в одиннадцать лет, не быть рядом, не приходить в их «убежище», не делить с ними убежище в час нападения, не быть третьей в их шахматных партиях. С другой стороны лежало другое: что близнецы выросли, что у них есть Тристан, есть отец и мать, есть Адаар у двери и Кадар где-то в тени, и что её собственная жизнь, если она по-честному, дольше тянулась без её участия в их играх, чем с ним. Близнецы переживут, они есть друг у друга, и это важнее. Мартеллы устроены так, что переживают всё, кроме предательства, а никаким предательством здесь и не пахло. По другую сторону лежало ещё одно — то, в чём она боялась себе признаться, и чем именно из-за этой боязни нельзя было пренебречь. Ей было хорошо с ним. Не в смысле, в каком хорошо бывает на пирах или на охоте, не в смысле приятного развлечения, какое мужчина устраивает женщине, когда хочет ей понравиться. А хорошо в том самом редком смысле, когда не нужно держать спину особенно прямо, когда можно молчать рядом и не объясняться за молчание, когда можно сказать что-то наполовину и быть уверенной, что вторая половина будет понята без слов. Такого не было у неё ни с кем. Ни с матерью, потому что у матери была своя забота — оградить от мира; ни с Тристаном, потому что у Тристана была своя ноша — защитить от мира; ни даже с Левином, который её слышал лучше всех, но всё-таки слышал как брат, а это другое. С Бейлором было как с равным. И ещё одно, что она признала, едва позволив себе об этом подумать. Она хотела, чтобы он был. Не «нужно», а — хотела. Хотела, чтобы он сидел в библиотеке у окна со своей не читаемой книгой, потому что знала, что там он её ждёт. Хотела, чтобы он стоял у её плеча, когда она будет говорить с лордами, перед которыми трудно стоять одной. Хотела, чтобы вечером, после долгого дня, кто-то положил ладонь ей на плечо, и чтобы это была его ладонь, и чтобы ничего больше — потому что от его ладони на её плече уже было бы всё, что нужно. Шаен Мартелл, которая никогда не хотела ничего из того, что обычно хотят девушки её возраста, обнаружила, что хочет это. И этого открытия хватило бы одного, чтобы изменить ответ. И посидела так ещё немного, в темноте уже, не зажигая ламп, потому что в темноте лучше думать о том, что и без того видно. Когда наконец встала, она поняла, что приняла решение давно — кажется, ещё на дороге, под пылью и солнцем, когда он сказал «ты войдёшь в дом, который тебя ждал», — и что вся эта вечерняя бухгалтерия была не выбором, а способом дать себе разрешение на то, что внутри уже сказано. Она вышла в коридор. Ночь во дворце была мягкой, ламп горело мало, шаги стражников звучали у дальних арок. Шаен прошла одна, без лишних движений, тихо, как умела. Его не было в библиотеке. Она заглянула — пусто. Свеча на столе у окна ещё дотлевала, книга лежала закрытой, как лежат закрытыми книги, которые человек не читал, а только держал перед собой. Она на секунду улыбнулась этой свече и этой книге. Покои Бейлора были в восточном крыле. Шаен дошла до его двери и застыла перед ней на мгновение — то самое мгновение, что бывало у неё перед всякой незнакомой комнатой, когда она по привычке считала входы и выходы и прикидывала источники света. Только сейчас входы и выходы не имели значения, и единственным источником света была тонкая полоска под дверью. Она постучала негромко, своим обычным образом: один раз, потом пауза, потом ещё. Открыл сразу, как будто стоял близко. На нём была простая рубаха, без пояса, рукава закатаны, и плечо под повязкой — она это знала по тому, как он держал руку, — снова начало ныть к ночи. — Шаен. — Я ненадолго, — сказала она. — Не хочу мешать тебе спать. — Ты не мешаешь. Они стояли на пороге. Она не вошла. Это было важно, что она не вошла. Он заметил и не стал предлагать: понял. — Я подумала, — сказала Шаен, глядя прямо ему в глаза. — Я подумала так, как умею думать, со всех сторон. Со всеми плюсами и минусами. Он молчал. И молчание это было такое, какое бывает, когда человек умеет ждать. — Ответ на твой вопрос — "да", — наконец сказала девушка. Она сказала это тихо. Так тихо, что в коридоре, наверное, никто за два шага не услышал бы. И всё же это «да» легло между ними так, будто его выкрикнули на весь двор, потому что оба знали ему цену. Пусть сейчас за этим словом не скрывалось “я люблю тебя” или “я жить без тебя не смогу”, но оно значило “я доверяю тебе” и “я буду с тобой”. Бейлор не двинулся с места секунды две — то ли потому, что не хотел спугнуть это «да», то ли потому, что внутри у него поднималось что-то, чему ещё не было дано выхода. Потом, очень осторожно, как будто боялся неловким движением сделать ошибку, поднял здоровую руку и взял её ладонь в свою руку. — Хорошо, — произнёс он. И сам понял, как мало это «хорошо» весит против её «да», и поправил себя — не словом, а тем, что чуть-чуть надавил большим пальцем на её запястье, на ту самую тонкую, тёплую полоску под рукавом, которой он касался когда-то в Танце Драконов. И теперь это тоже было их, только уже не игра, не провокация. Шаен не убрала руку. Постояла так ещё короткое мгновение и тихо сказала: — Обо всём остальном — завтра. Отцам, матерям, братьям и сеcтрам... детям. По очереди и по уму. Сегодня — это только для нас с тобой. — Сегодня — нам, — согласился он. Она убрала свою руку — не отдёрнула, а спокойно вернула в темноту. И он, тоже спокойно, опустил свою. — Спокойной ночи, — сказала Шаен. — Спокойной ночи, — отозвался Бейлор. Она пошла к своему крылу той же тихой походкой, какой пришла. Бейлор стоял в проёме и смотрел ей вслед и пытался сдержать улыбку. Покои её встретили её той же темнотой, тем же запахом апельсинового сада из открытого окна. Шаен присела на край кровати, не зажигая огня, и долго сидела так, положив ладони на колени, прислушиваясь к самой себе. Внутри было тихо. Не пусто — тихо. Так бывает после того, как закончилось что-то важное и не успело начаться что-то новое — ровно ту минуту, что между двумя вдохами. Она знала, что завтра придёт в кабинет отца и скажет ему. Знала, что скоро будет тяжелое объяснение с королем и неизбежный, тяжёлый разговор с матерью, в котором будут слёзы — не злые, а те, какими плачут матери, когда отпускают. Знала, что Тристан придёт обнимать её крепко и неловко, как умеет, и что Левин будет смеяться от радости, как будто это его, Левина, выдают замуж. Знала, что в Гавани её ждёт двор, и шёпот, и платья из чужих тканей, и долгие ужины с лицами, на которые ей придётся учиться смотреть. И знала, что среди всего этого у неё будет он, и, что важнее, он у неё уже есть — с этого вечера, с этого «да», с этой одной короткой минуты в коридоре, которой никто из них ещё долго не забудет. Она подняла глаза на тёмное окно. Где-то очень далеко, на западе, над морем уже занимался следующий рассвет — другой, ещё не пришедший. Где-то в песках Мейкар наводил порядок в павшей крепости и ворчал на Левина за то, что тот слишком долго перевязывает Валлара. Где-то в Королевской Гавани, не зная ещё ни о чём, ложилась в свою постель леди Алира Веларион, и в этой её ночи всё было пока обычно. Где-то Исабель, выехавшая с малым эскортом по дороге на север, смотрела на звёзды над постоялым двором и повторяла про себя имена, которые ей нужно было запомнить. А здесь, в Водных Садах, в тёмной комнате четвёртой дочери Мартеллов, над раскрытым окном тихо качались апельсиновые ветви. Было сказано слово, которое нельзя забрать обратно. И Шаен, привыкшая знать наперёд почти всё, впервые за долгое время не знала, что будет дальше — и впервые за долгое время это знание её не пугало. Сон пришёл к ней быстрее, чем она ожидала, как приходит к людям, которые наконец-то перестали считать собственные шаги.