Глава 14. Тысяча и один глаз

Красная Гавань встретила их так, как встречает всякого, кто долго был в дороге, — разом, без передышки, без той учтивости, с какой иные города впускают в себя путников исподволь, давая привыкнуть. Едва караван миновал последний пологий гребень и втянулся в Королевские ворота, на путников обрушилось всё то, от чего они отвыкли за пять недель пустых дорог и тихих стоянок. Гомон. Давка. Крик торговцев, перебивающих друг друга. Скрип тысячи телег, что ползли по узким улицам, цепляясь осями за стены. Запах рыбы, дёгтя, человеческого пота и нечистот, что стекали к заливу по кривым переулкам, смешиваясь в один густой, ни на что не похожий дух, который чувствовался задолго до самих стен и не выветривался из ноздрей ещё долго после. Город не спрашивал, рад ли ему путник. Он просто смыкался вокруг, как смыкается толпа на рынке, и нёс дальше, вверх по холмам, к холму Эйгона, к тёмно-красной громаде Замка, под которой всё это шевелилось, кричало и жило своей нечистой, неугомонной жизнью. После Дорна это било особенно сильно. В Водных Садах тишина была роскошью, которую можно было себе позволить; здесь тишины не было вовсе, и Шаен поняла это в первые же минуты — поняла не разумом, а кожей, тем чутьём, которым жила. В Дорне человек, желавший спрятаться, искал тень. Здесь спрятаться можно было лишь в шуме — стать одним из тысяч голосов, одной из тысяч спин, раствориться в потоке так, чтобы никто не выхватил тебя взглядом. Это было другое ремесло. Те же законы, но вывернутые наизнанку. И Шаен, ещё не доехав до Красного Замка, уже начала переучиваться. Она ехала чуть позади Бейлора и смотрела. Не любовалась — она вообще редко любовалась чем бы то ни было, для неё мир делился не на красивое и уродливое, а на понятное и непонятное, — а именно смотрела, как смотрят на новую карту, которую предстоит выучить наизусть, потому что от неё будет зависеть жизнь. Где поднимается дым гуще — там, верно, кузни или красильни. Где ставят рогатки городские стражники — там либо опасно, либо чего-то стерегут. Где переулок круто уходит вниз, к воде, а где упирается в глухую стену. Где толпа течёт свободно, а где сбивается в пробку у моста или у ворот, и человек, знающий это, может либо затеряться, либо, напротив, оказаться в ловушке. Она отмечала всё это про себя без усилия, по многолетней привычке, складывая разрозненные мелочи в общий рисунок, и к тому часу, когда колонна одолела последний подъём и въехала в распахнутые ворота Красного Замка, у неё в голове уже сложился первый, грубый, но верный набросок города — не парадного, не того, что рисуют на гравюрах в книгах, а настоящего, того, что таился под дымной пеленой и жил по своим законам. «Здесь будет труднее, чем дома, — думала она, минуя ворота. — Дома я знала каждый камень и каждого человека под этим камнем. Здесь я не знаю ничего, и все знают, что я не знаю. Это придётся наверстывать месяцами, если не годами. Но наверстать можно. Любое место можно понять, было бы время и были бы глаза». Глаза у неё были. Своих она привезла с собой — десяток лучших, не считая тех, что остались держать связи в Дорне. А вот время — время покажет. Эйрион встречал их во дворе. Он прибыл в Гавань тремя днями раньше всех, и за эти три дня успел освоиться так, словно никуда и не уезжал. Стоял у нижней ступени широкой лестницы, ведущей в Замок, в чёрном с красным, прямой и значительный, с тем выражением сдержанной, благородной усталости, какое долго отрабатывал в седле по дороге, представляя себе именно эту минуту до мельчайших подробностей. Как он будет стоять. Как склонит голову. Как на него будут смотреть. Правда, минута вышла не совсем такой, как он её рисовал, и в этом несовпадении была вся горечь его положения, которую он сам себе не признавал. На загорелого героя, вернувшегося с настоящей войны, с настоящей кровью на руках, никто не смотрел дольше положенного. Король сошёл с коня первым, как сходил с него первым всю дорогу, и все глаза во дворе были обращены к нему. На Эйриона же смотрели мельком — как скользят взглядом по встречающему, отмечая, что он есть, и тут же забывая о нём ради того, кто важнее. Эйрион заметил это. Он всегда замечал такое — замечать, кто на него смотрит и как долго, было его второй натурой, тем самым внутренним зеркалом, в которое он глядел постоянно. И где-то под ребром у него привычно кольнуло, не больно, но знакомо, тем тупым уколом недооценённости, с которым он сжился, как живут с давней занозой. Но он не подал виду. Он держал лицо. Этому хотя бы дорога его научила — держать лицо. — Ваше величество, — он склонил голову перед королём, и поклон вышел безупречным, в меру глубоким, в меру достойным. — С возвращением. В городе спокойно. — Спокойно, — повторил король, и в одном этом слове, сказанном тихо, ровно, без всякого выражения, было больше смысла, чем в иной длинной речи. Спокойствие, о котором он спрашивал, было не тем спокойствием, что снаружи. Король обвёл взглядом двор — стражу у ворот, слуг, выстроившихся вдоль стен по случаю возвращения государя, знакомые лица придворных, что выходили встречать его, кланяясь и улыбаясь, — и среди всех этих лиц неспешно, словно невзначай, отыскал одно. Нашёл. И улыбнулся. Шаен, спешившись у коновязи и передав повод конюху, наблюдала эту сцену со своего места и разбирала её слой за слоем. Король улыбался одному из встречающих — человеку лет пятидесяти пяти, осанистому, хорошо одетому, с открытым приятным лицом, каким природа наделяет людей, чья жизнь прошла среди других людей и в постоянной нужде им нравиться. Волосы его были тронуты сединой на висках, руки — в перстнях, негромко дорогих. Он держался уверенно, но не надменно, с той мягкой значительностью, какая бывает у тех, кто давно привык к близости власти и чувствует себя в ней как рыба в воде. Человек из круга, не из толпы. Шаен знала его имя. Она слышала его ещё в Дорне — слышала так, как слышат звук за стеной, когда знаешь, что там кто-то есть, но не знаешь, как он выглядит. Лорд Доннел Аррен. Имя, что появлялось в донесениях по краям, вскользь, между строк, всегда рядом с деньгами и с теми, кто делал вид, что деньги его не интересуют. Имя, которое нигде не стояло первым, но всегда стояло где-то недалеко от первого. Теперь у этого имени появилось лицо — и лицо оказалось именно таким, каким она его и ожидала: располагающим. Именно такое лицо и бывает у тех, кто умеет быть незаменимым, — оно не кричит о себе, оно просто смотрит на тебя и говорит: я здесь, я свой, я давно здесь и никуда не денусь. Самый опасный сорт лица. Улыбка короля, обращённая к Аррену, была теплее всех прочих. Приветливее. С той особой отеческой сердечностью, с какой встречают не просто верного слугу, а человека близкого, почти родного, по которому скучали в отлучке. Аррен расцвёл, поклонился, ответил что-то, отчего король кивнул и тронул его за плечо — мимоходом, тепло. И все во дворе видели в этом ровно то, что им показывали: государь рад вернуться домой и рад видеть тех, кто ему дорог. Никто не уловил ничего иного. Никто, кроме Шаен. Лицо короля лучилось теплом. А руки, тронувшие плечо Аррена, тронули его ровно так, как трогают то, что собираются сломать, бережно, чтобы не насторожить раньше срока. Плечи короля под церемониальным платьем были чуть напряжены, но не от усталости дороги, эту усталость Шаен умела отличать, а от того особого напряжения, какое держит в себе человек, играющий роль перед тем, кого ненавидит. И ещё — взгляд. На одно короткое мгновение, когда Аррен отвёл глаза, кланяясь, взгляд короля, скользнувший по его склонённому затылку, был не взглядом любящего государя. Это был взгляд охотника, прикинувшего расстояние до зверя. «Вот ты какой, — подумала Шаен, разглядывая Аррена без спешки, пока тот не смотрел в её сторону. — Значит, вот как ты выглядишь вблизи. Приятный человек. Очень приятный. Я понимаю, почему в тебя верят двадцать лет — у тебя лицо человека, которому нельзя не верить, и ты, должно быть, это знаешь и этим пользуешься с той же привычностью, с какой пользуются хорошей саблей. — Она запомнила всё: посадку плеч, манеру держать голову, то, как он стоял — чуть боком к королю, всегда чуть боком, чтобы видеть двор краем глаза. — Осторожный. Привычка — не замок, с улицы не заметна, но давняя. Умный человек». Она занесла это в незримую книгу, что вела в голове, рядом с расположением улиц и местами, где ставят рогатки. Лицо — теперь есть. Имя — уже было. Этого пока довольно. — Идём, — сказал Бейлор, оказавшись рядом. Голос его был ровным, обыденным, но она уловила в нём ту особую сдержанность, с какой говорят при чужих о том, что не для чужих ушей. — Покажу, где вас разместят. С дороги нужно умыться и поесть. Дела — завтра. — Дела всегда сегодня, — отозвалась Шаен вполголоса, идя рядом. — Просто не все дела видны. Бейлор покосился на неё и понял, что она уже что-то поняла — может быть, всё. Он не удивился. Мартеллов поселили в восточном крыле Красного Замка — в тех покоях, что отводили обыкновенно не просто знатным гостям, а гостям королевской крови, родне по браку, тем, кого принимают не из долга, а из чести. Это само по себе было заявлением, и заявление это сделал король ещё в дороге, отправив ворона вперёд с точными распоряжениями: дом Мартелл — не проситель и не вассал на коротком поводке, а родня, и принимать его должно как родню, с почётом и без скупости. Восточное крыло было лучшим из гостевых — просторным, светлым, с высокими сводчатыми окнами, выходившими на залив, так что с верхних галерей видно было воду, и корабли на рейде, и дальний дымчатый берег за проливом. Из окон тянуло солёным ветром, и это было хорошо — он перебивал городскую вонь, что в иных частях Замка стояла даже на высоте. Крыло имело свой внутренний сад — чахлый и северный по дорнийским меркам, с чахлыми деревцами, которые в Водных Садах постыдились бы назвать деревьями, но всё же сад, с дорожками, с маленьким фонтаном, что журчал негромко и неуверенно, словно стыдясь сравнения с дорнийскими собратьями. Близнецов устроили рядом с покоями родителей. Иначе и быть не могло, ибо оставлять Дориана и Дерию без присмотра в незнакомом огромном замке, полном лестниц, переходов, потайных дверей и чужих людей, значило обречь себя на постоянную тревогу. Им отвели две смежные комнаты с общей дверью, и Дерия, едва войдя, первым делом обследовала стены, простукала их костяшками в поисках пустот и тайных ходов, чем немало напугала приставленную к ним замковую служанку, не привыкшую к тому, чтобы благородные дети вели себя как взломщики. Дориан же подошёл к окну, оглядел двор внизу, прикинул что-то своё и сообщил сестре вполголоса, что отсюда хорошо просматривается дорога к восточным воротам и что это «может пригодиться». К чему именно, он не уточнил, но Дерия кивнула с полным пониманием. Алиандру с мужем поселили в покоях потише и поукромнее, поближе к лекарским комнатам, потому что срок её был совсем близок — последние недели, а может, и дни, — и в воздухе вокруг неё уже висело то особое, едва ощутимое ожидание, какое предшествует приходу новой жизни. Дейнерис не отходила от старшей дочери далеко, лорд Айронвуд — тем более; его всегдашнее каменное спокойствие было, кажется, единственным, что удерживало Алиандру от того, чтобы, по мартелловскому упрямству, заняться делами наравне со всеми. Замковые повитухи уже были предупреждены, лучший мейстер — наготове, и всё, что можно было приготовить заранее, приготовили. Шаен отвели покои в дальнем конце крыла — те, что она сама и выбрала бы, доведись ей выбирать, и она заподозрила, что выбирал их для неё Бейлор, зная её нрав. Угловые. С двумя окнами на разные стороны, так что просматривались сразу два двора и кусок крепостной стены. С одной дверью в главный коридор и второй, неприметной, обшитой тем же деревом, что и стены, — её и не сразу заметишь, — что вела на узкую служебную лестницу, спускавшуюся куда-то в недра Замка, к кухням и кладовым. Шаен остановилась на пороге на то короткое, привычное мгновение, какое всегда задерживалось у нового места: посчитала входы, выходы, прикинула, откуда падает свет в какой час и куда ляжет тень к вечеру, отметила вторую дверь и мысленно одобрила её, отметила, что окна высоко и снаружи к ним не подберёшься без лестницы, а лестницу во дворе сразу заметят. Из этих покоев можно было уйти незаметно и в них можно было держать оборону. — Кадар уже здесь? — спросила она, не оборачиваясь. — С полудня, — ответил Бейлор, задержавшийся в дверях. — Ждёт тебя внизу, в служебном крыле. Я отвёл твоим людям несколько комнат у старых кухонь — тех, что давно не топят. Там тесно и неказисто, но есть одно достоинство: оттуда выходит старый ход прямо в город, в обход главных ворот. Им давно не пользуются, о нём мало кто помнит. Никто не записывает, кто приходит через них и кто уходит. Я подумал, что это нужнее, чем красивый вид и мягкие постели. Шаен повернулась к нему. В её лице мелькнуло что-то — не улыбка, для улыбки она была еще слишком сдержанна, но то, что заменяло ей улыбку, когда она бывала довольна по-настоящему: лёгкое потепление взгляда, едва заметное. — Ты подумал верно. Красивый вид нужен тем, кому нечего скрывать. Выход в обход ворот стоит дороже всех видов на свете. Спасибо. — Я начинаю понимать, что тебе дарить, — заметил Бейлор не без иронии. — Другому жениху пришлось бы ломать голову выбирая украшения. А тебе достаточно потайного хода и человека, который не записывает гостей. — Это лучший подарок, какой мне делали, — сказала Шаен совершенно серьёзно, и Бейлор не понял до конца, шутит она или нет, и заподозрил, что не шутит вовсе. — Сегодня отдохни, — сказал он, переходя на тон более мягкий. — Ты в дороге пять недель, и последние две почти не спала по-настоящему, я видел. Дела никуда не денутся за ночь. — Человек в доме у воды может деться, — возразила Шаен. — Если те, кто в нём собираются, что-то заподозрят. — Не переберутся за одну ночь, — сказал Бейлор. — А ты, не выспавшись, наделаешь ошибок, которых не наделала бы отдохнувшей. Усталый человек видит хуже. А тебе в этом городе надо видеть лучше всех. — Он помолчал. — Сегодня отдохни. Завтра я отведу тебя кое к кому. К человеку, без которого в этом городе тебе не обойтись, как бы хороши ни были твои люди. Шаен посмотрела на него, поняла, что он прав насчёт усталости, и оттого её кольнуло лёгкое раздражение — то, что появляется, когда тебе говорят неприятную правду, которую ты и сам знаешь. — К кому? — спросила она, уступая. — К Мастеру над шептунами, — ответил Бейлор. И, помолчав, добавил: — Я хочу, чтобы вы поладили. Очень хочу. Но скажу честно, потому что лгать тебе бессмысленно: я не уверен, что вы поладите. — Отчего же? — Оттого, — сказал Бейлор, — что вы слишком похожи. А похожие люди вашего ремесла либо сразу узнают друг в друге родню и держатся вместе, либо сразу — соперника, и тогда начинается тихая война без перемирий. Вы оба видите людей насквозь. Вы оба знаете цену словам. Вы оба не доверяете никому до конца. Двое таких в одном городе — это либо большая сила, либо большая беда. — Как его зовут? — спросила Шаен. — Бринден Риверс, — сказал Бейлор. Это имя она знала. Знала так же хорошо, как знала имя Аррена, по донесениям, по слухам, по тем коротким упоминаниям, что кочуют между людьми осведомлёнными как монеты известного чекана. Бастард королевской крови, признанный и поднятый. Наполовину Таргариен, наполовину Блэквуд по матери из старого дома, что чтит старых богов. Человек с тысячей глаз, что были везде и нигде, с теми самыми шептунами, о которых говорили: у короля тысяча и один глаз, и тысяча из них принадлежат Бриндену Риверсу. Мастер над шептунами, тихая рука власти, тень за троном. О нём говорили разное, и почти всё — с опаской. — Кровавый Ворон, — произнесла Шаен негромко, пробуя имя на вкус. — Я думала, это страшилка для непослушных лордов. — Он и есть страшилка, — отозвался Бейлор. — Это часть его работы. Но за страшилкой — живой человек. Умнее почти всех, кого я знаю. Я доверяю ему. — Он помедлил. — Это не значит, что я его понимаю. Это значит лишь, что за много лет он ни разу не дал мне повода усомниться, что мы на одной стороне. — А он тебе доверяет? — Настолько, насколько такой человек вообще способен доверять, — ответил Бейлор. — То есть достаточно, чтобы не лгать мне без крайней нужды, и недостаточно, чтобы рассказывать всё. — Понятно, — сказала Шаен. — Бережливый человек. — Очень, — согласился Бейлор. — Сегодня — отдых. Это первая просьба будущего мужа. Шаен посмотрела на него и позволила себе короткую усталую усмешку. — Первую просьбу уважу. Хотя бы для того, чтобы ты не привык, что я уважаю их все. Завтра, на свежую голову, веди меня к своему ворону.

***

Утром Бейлор пришёл за ней рано, раньше, чем проснулся Замок, в тот тусклый сизый час, когда ночные стражи ещё не сменились дневными, а кухни только начинали дымить. Шаен ждала его, одетая просто и неприметно, без единого украшения, которое могло бы выдать в ней дорнийку или знатную особу: серое платье, простые, но удобные туфли, волосы убраны строго. Она оделась так нарочно, и Бейлор это понял. — К нему лучше идти неприметной, — пояснила она, перехватив его взгляд. — Если человек живёт тем, что подмечает мелочи, не стоит давать ему лишних мелочей для разглядывания. Пусть смотрит на меня, а не на мои серьги. — Разумно, — сказал Бейлор. — Хотя он всё равно будет знать о тебе больше, чем тебе хотелось бы. Он всегда знает больше. — Посмотрим, — сказала Шаен. — В любую игру могут играть двое. Они шли долго и вниз. Бейлор вёл её той частью Замка, какой не водят гостей: старыми переходами, узкими лестницами, что спускались всё глубже, мимо забытых дверей и глухих коридоров, где факелы горели реже и воздух становился холоднее и неподвижнее, отдавая камнем, сыростью и чем-то ещё — едва уловимым птичьим духом, какой бывает там, где держат много птиц. Чем ниже они спускались, тем тише делалось вокруг, пока шум живого Замка не стих вовсе, и осталось только их собственное дыхание, шаги да изредка — где-то впереди, в темноте — сухой шорох крыльев и приглушённое, гортанное карканье. — Он живёт здесь? — спросила Шаен негромко. — Он живёт там, где удобнее всего слышать, — ответил Бейлор так же тихо. — А слышать удобнее всего отсюда. Сюда сходятся старые ходы половины Замка. Тут есть места, где, если встать в нужном углу, слышно, что говорят тремя этажами выше. Он знает все эти места. Он сам их и нашёл, я думаю. — Давно он здесь? — Достаточно, чтобы знать каждый камень. — Бейлор помолчал, подбирая слова. — Бринден на пять лет моложе меня. Но живёт так, будто пришёл в этот Замок прежде всех нас, — привык, врос, сделался его частью. Это его место. Другого у него нет и, думаю, не нужно. Наконец они подошли к двери. Тяжёлой, тёмной, окованной чёрным железом, без всяких украшений, просто дверь, какой запирают кладовую или темницу. Бейлор не постучал. Он только остановился перед ней и подождал — и спустя несколько мгновений дверь отворилась сама, без скрипа, плавно отойдя внутрь, в темноту. Шаен это отметила. Отметила и не подала виду. «Противовес, — подумала она спокойно. — Или верёвка через блок, к рычагу внутри. Или человек за дверью, которого не слышно. Фокус. Хороший фокус — он пугает тех, кто верит в колдовство, и заставляет уважать тех, кто не верит. И то и другое ему на руку». Комната за дверью была просторнее, чем можно было ждать, и почти вся тонула в полумраке. Окон не было вовсе — лишь несколько свечей горело там и сям, выхватывая из темноты то угол стола, заваленного свитками и картами, то корешки книг на полках, уходивших вверх во мрак, то блеск чьего-то чёрного глаза. Потому что повсюду были птицы. Вороны, десятки воронов, в клетках вдоль стен и просто на жёрдочках, на спинках кресел, на верхних полках, в темноте под потолком. Они сидели тихо, неподвижно, и только поворачивали головы вслед вошедшим, провожая их множеством маленьких чёрных немигающих глаз. Воздух был густым от птичьего духа, от запаха перьев и того сухого, пыльного аромата старых книг, что ни с чем не спутаешь. А в глубине комнаты, в высоком кресле с потёртой спинкой, сидел человек. Шаен увидела его не сразу, он сидел так неподвижно и так сливался с полумраком, что глаз сперва принял его за часть кресла, за тень. Потом тень шевельнулась, повернула голову, и на неё упал отсвет ближней свечи. Он не был стариком. Она ждала старика — возраст, имя, легенда, всё это рисовало перед ней образ человека, сгорбленного годами, — но человек в кресле был лет тридцати пяти самое большее, и в нём не было ни сгорбленности, ни дряхлости. Он был сухощав, жилист, с той плотной худобой, какая бывает у людей, что никогда не сидят без дела даже в неподвижности. Плечи прямые, посадка не напряжённая, а собранная, готовая. Руки лежали на подлокотниках кресла спокойно, но Шаен углядела в том, как они лежали, ту привычку, с какой кладут руку рядом с рукоятью — не хватаясь, но помня. Волосы у него были белыми — мертвенно-белыми, не серебряными, как у тех, что седеют с годами, а именно белыми, будто никогда и не были иными, — и это вместе с кожей, белой нездоровой белизной человека, что редко видит солнце, делало его похожим на нечто вырезанное из кости: белое, твёрдое, гладкое и холодноватое на вид. Таргариенская кровь, мелькнуло у Шаен, та порода, что несёт с собой это молочное, призрачное наследие. Один глаз у него был красным. Не красноватым, как бывает у больных или у тех, что не спали ночь, а по-настоящему красным, тёмным, как густое вино, как сердолик при плохом освещении, неподвижным и острым. Он смотрел на Шаен без всякой торопливости — так смотрят те, у кого нет нужды торопиться, потому что смотреть они умеют лучше всех в комнате и знают об этом. На месте второго глаза не было ничего. Пустая глазница, прикрытая запавшим, морщинистым веком. А по шее его, с правой стороны, поднималось тёмно-багровое пятно — тёмное, как старый ожог, как родимое вино, — и края его неровно заходили на нижнюю часть щеки, чуть не достигая скулы. Когда свеча бросала на него свет сбоку, пятно казалось почти чёрным. Кровавый Ворон. Вот откуда имя. Не только от птиц. На плече у него сидел ворон крупнее прочих, чернее, с поседевшими перьями вокруг клюва, и смотрел на Шаен так же пристально и немигающе, как смотрел его хозяин, и от этого двойного взгляда — человеческого и птичьего разом — по спине у неё прошёл холодок, который она тут же подавила, не дав ему дойти до лица. — Лорд Бринден, — сказал Бейлор, и голос его прозвучал почтительно, но без подобострастия — голос человека, который пришёл к равному, пусть и хорошо знакомому. — Я привёл её. — Я вижу, — сказал Риверс. Голос его удивил Шаен. Она ждала чего угодно — каркающего шёпота, замогильного хрипа, чего-то под стать обстановке. А голос оказался тихим, сухим, ровным и неожиданно ясным, голосом человека, который давно отвык повышать его, потому что вокруг него всегда было тихо и его всегда слушали. Так говорят те, кому не нужно бороться за то, чтобы быть услышанными. — Я знал, что Бейлор приведёт тебя сегодня, — продолжал он, не сводя единственного красного глаза с Шаен. — И знал, что ты оденешься неприметно и снимешь все украшения. Знал, что придёшь неотдохнувшей, как ни уговаривал бы тебя мой племянник отоспаться, — потому что такие, как ты, не отдыхают в чужом городе, пока не разведают его. — Тонкая, почти незаметная складка тронула его лицо — то, что заменяло ему улыбку. — Прости старику его маленькое тщеславие. Поправляю себя сам: не старику — человеку, который слишком давно занимается одним и тем же делом и потому видит его везде. В моём ремесле осталось мало радостей. Одна из немногих — наблюдать лицо человека, которому говоришь то, чего он не ждал. Я лишил тебя этого удовольствия первым, чтобы ты понимала, с кем имеешь дело, и не тратила сил на то, чтобы меня удивить. Это сбережёт нам обоим время. Шаен стояла спокойно. Внутри у неё что-то быстро и трезво считало. Он обратился к ней на «ты» сразу, не спрашивая. Это могло быть пренебрежением, но скорее всего было тем, что на самом деле: сигналом, что он не намерен тратить время на придворную учтивость, что для него она уже не гость и не незнакомка, а — что-то ещё, пока не названное, но уже решённое в его голове. Красный глаз смотрел без торопливости. Она посчитала: имя её он знал по очевидным причинам — Бейлор предупредил. Про одежду мог угадать, зная о её ремесле, или ему донесли те, кто видел её утром в коридоре, и тогда у него есть глаза в восточном крыле, что важно и что нужно запомнить. Про неотдохнувшую — либо наблюдение, верное для человека её склада, либо то же самое: глаза в крыле. Каждую из этих вещей по отдельности можно было объяснить без всякого колдовства. Но все вместе, сказанные разом, спокойно, с этой складкой вместо улыбки, все вместе они должны были ошеломить, выбить из колеи, заставить почувствовать себя голой под этим красным взглядом. «Ты открываешь мне дверь без рук, — думала Шаен, — и говоришь то, что мог узнать обычными путями, но говоришь так, будто прочёл это в воздухе. Ты хочешь, чтобы я приняла тебя за нечто сверхъестественное. Потому что тот, кого боятся, наполовину уже победил. Хорошая работа. Очень хорошая. Я и сама так умею». И вместо того, чтобы ошеломиться, она сделала единственное, чего он, при всём своём уме, не предвидел. Она улыбнулась. По-настоящему — не тенью, а открыто, почти весело, как улыбаются доброй шутке. — Благодарю, Бринден Риверс, — сказала она, и в голосе её было искреннее удовольствие. — Это было превосходно. Дверь, что открывается сама, — она чуть повела головой в сторону входа, — красивый фокус. Противовес, я думаю, или верёвка к рычагу под твоей рукой. А то, что ты перечислил: про одежду, про усталость, про то, что я не стану отдыхать в чужом городе… Всё это можно узнать обычным путём, и я почти уверена, что ты так и узнал. Но сказано было так, будто ты прочёл мои мысли в воздухе. Так, чтобы я испугалась. — Она чуть склонила голову, как воздают должное мастеру в его деле. — Я не испугалась. Но я оценила. Это работа человека, который понимает, что самый дешёвый страж — тот, что сидит в голове у врага и сторожит бесплатно. Я и сама держу таких сторожей в чужих головах. Поэтому своего у меня нет. В комнате стало тихо. Даже вороны, казалось, замерли неподвижнее прежнего. Бейлор за её спиной затаил дыхание. А потом Риверс издал звук. Тихий, сухой, надтреснутый, и Бейлор не сразу понял, что это смех. Кровавый Ворон смеялся — почти беззвучно, и плечи его под тёмным одеянием чуть вздрагивали, и старый ворон на его плече недовольно переступил с лапы на лапу, потревоженный этим непривычным движением хозяина. — Племянник, — сказал он наконец, отсмеявшись, и в единственном красном глазу теперь, кроме остроты, появилось что-то живое — настоящий, неподдельный интерес. — Ты сказал мне, что встретил необычную женщину. Ты, как обычно, поскупился на слова. — Она нашла меня, — ответил Бейлор, и в голосе его слышалось облегчение пополам с гордостью. — Если уж говорить точно. — Разумеется, — сказал Риверс. — Такие всегда находят сами. — Он поднял руку и указал на кресло напротив — простое, деревянное, явно поставленное здесь заранее, для неё. — Садись, Шаен Мартелл. Со мной давно никто так не разговаривал. Я уж почти забыл, каково это. Шаен села прямо, не вжимаясь в спинку, сложила руки на коленях. Старый ворон на плече Риверса наклонил голову набок, разглядывая её одним глазом, потом другим. — Отниму у тебя немного времени, — сказала она. — Ты ценишь его, как и я. Поэтому скажу прямо то, ради чего, как я понимаю, мой будущий муж и привёл меня сюда раньше всех прочих дел. В этом городе работают двое, кто занят одним и тем же ремеслом. Ты — давно и хорошо. Я — только наччинаю и пока вслепую. Двое таких в одном городе — это либо большая сила, либо большая беда. Я пришла узнать, кем мы будем друг для друга. И сказать, кем я предпочла бы, чтобы мы были. — И кем же? — спросил Риверс, и ворон на его плече склонил голову в точности так же, как он. — Союзниками, — сказала Шаен просто, чуть помотав головой. — Не друзьями — друзьями нам с тобой не быть, мы оба для этого слишком хорошо знаем цену дружбе. Не доверенными лицами — доверять до конца мы не будем, и оба это понимаем, и это правильно. А союзниками... Двумя сетями в одном городе, что не рвут друг друга, а ловят одну дичь. — Она помолчала на один удар сердца. — У нас один общий враг. Тот, кому король улыбался вчера во дворе теплее всех. Тот, кого он держит за пазухой, как держат нож. Имя его я слышала ещё в Дорне. Лорд Доннел Аррен. Вчера я увидела его в первый раз. И увидела, как король на него смотрит, когда тот отводит глаза. — Шаен чуть помолчала. — Я думаю, что ты знаешь об Аррене больше, чем я. И я думаю, что порознь мы будем долго ходить кругами, наступая друг другу на следы. А вместе — поймаем быстрее и вернее. Красный глаз Риверса сузился, и в нём не осталось ничего от недавнего смеха — остался холодный, острый, оценивающий блеск. — Ты видела это вчера, — сказал он медленно. — За один проход через двор. С коня. Усталая после пяти недель дороги. Имя знаешь, но лицо видела впервые. И всё равно поняла по тому, как король держал плечи и куда смотрел, когда тот отвернулся. — Это не был вопрос. — По имени в Дорне у тебя была только нить, конец верёвки. Лицо дало тебе остальное. — Лицо дало мне подтверждение, — поправила Шаен. — Это разные вещи. Нить я тянула давно, но нить обрывалась здесь, в Гавани, и дальше я шла вслепую. Вчера во дворе слепота кончилась. Риверс долго смотрел на неё. Потом откинулся в кресле. — Тогда расскажу тебе то, чего ты в Дорне знать не могла, — сказал он. — Послушай внимательно, потому что это важно, и важно не только то, что я скажу, но и то, что я сделал и чего не смог сделать, — и второе, пожалуй, важнее. Шаен кивнула. Ворон на плече Риверса шевельнул крылом и снова замер. — Первую нить я нашёл три года назад, — начал Риверс тем же ровным тихим голосом, от которого не хотелось отвлекаться. — Деньги, что должны были идти на одно, шли на другое. Письма, которых не должно было существовать, существовали. Люди, которых не должно было быть рядом с Арреном, оказывались рядом. Я потянул за нить, и за ней потянулась паутина. Большая. Старая. Терпеливо сплетённая. Та самая, к которой, я думаю, ведут и твои дорнийские концы, иначе тебя бы здесь не было. — Он помолчал. — Два года назад я счёл, что знаю достаточно. Я пошёл к королю. Здесь он остановился ненадолго, но Шаен уловила в этой паузе то, что он вкладывал в неё: что-то тяжёлое, не до конца переваренное, то, о чём люди его склада не говорят легко. — Это было, — произнёс он наконец, — тяжело. Немногие вещи в моей жизни давались мне тяжелее. Я видел немало лиц, которым сообщал дурные вести, и научился читать их все. Но лицо короля в тот час — это особое. Он любил Аррена почти двадцать лет. Сажал его дочь к себе на колени, когда та была мала. Называл его другом и не лгал, называя так, потому что для него это было правдой. Такие, как наш король, любят редко и трудно, и именно поэтому, когда любят — любят по-настоящему. Тем страшнее, когда такого предают. Шаен слушала, не шелохнувшись. — Я думал, что он поверит сразу, — продолжал Риверс, и в голосе его на миг мелькнуло нечто похожее на досаду — не на короля, а на самого себя, на то, что просчитался. — Я ошибся. Доказательств у меня было много, но среди них не было ни одного такого, которое нельзя было бы объяснить иначе. Деньги, ушедшие не туда? Ошибка писаря, нерасторопность казначея. Письма? Дела торговые, связи давние, ничего преступного на первый взгляд. Люди рядом с Арреном? Всегда найдётся объяснение, если человека любят и ему доверяют. — Он смотрел в одну точку, чуть поверх головы Шаен. — Король слушал меня. Выслушал всё, до конца, не перебивая. А потом сказал: «Бринден, ты умный человек, и именно поэтому иногда видишь связи там, где их нет. Доннел служит мне двадцать лет. Он не предатель». Вот и всё. — И ты отступил, — сказала Шаен. Не с осуждением — просто констатируя. — Я не отступил, — поправил Риверс без обиды в голосе. — Я принял то, что было. Пойти против воли короля, не имея доказательств, которые нельзя опровергнуть, — значит не только проиграть, но и потерять доверие. Потерять доверие — значит потерять возможность работать. А возможность работать — это единственное, что мне нужно. Поэтому я поклонился и вышел. И продолжил распутывать клубок. — И за эти два года ты нашёл больше. — Нашёл, — подтвердил Риверс. — Но снова идти к королю не стал. Потому что на этот раз я хочу прийти с таким, что нельзя объяснить иначе. С лицом или именем того, кто прячется за Арреном. С доказательством, от которого не отмахнёшься. — Он наконец перевёл красный глаз с той точки, куда смотрел, прямо на Шаен. — Король не верит мне об Аррене. Но он верит своим собственным глазам, уже начал верить в предательство. Дай мне то, что станет последним гвоздем в крышку гроба Аррена. Шаен приняла это молча, кивком. Потом сказала: — Двое нас в этом городе. Один враг. Союз выгоден нам обоим. Прежде чем ты расскажешь мне остальное, что знаешь, а я вижу, что знаешь ты больше, чем сказал, — мы с тобой условимся, на чём будет строиться наш союз. Подробно. До последней мелочи. Потому что союзы, заключённые без деталей, не стоят воздуха, которым их заключают. Риверс посмотрел на неё, и в единственном красном глазу появилась та самая складка — острая, лёгкая, вместо улыбки. — Именно это я и собирался предложить, — сказал он. — Давай торговаться, Шаен Мартелл. Они торговались долго — так долго, что свечи в тёмной комнате успели заметно осесть, а вороны под потолком не раз перебрались с жёрдочки на жёрдочку, устав от неподвижности. Это была не та торговля, что ведут на рынке, перебивая цену криком, и не та, что ведут лорды в большом совете, прикрывая корысть высокими словами. Это была торговля двух мастеров одного редкого ремесла, что говорили скупо, точно и понимали друг друга с полуслова, потому что оба знали наперёд все ходы, какими ведётся такой разговор, и потому могли пропускать пустое и говорить только о важном. Они условились о границах. Риверс держал нити по всему двору, по всем большим домам, по всем Семи Королевствам — паутину, сплетённую годами, которую не уступит и не разделит ни один человек в здравом уме. Шаен на это и не посягала. Её делом был город — улицы, гавань, рыбацкие кварталы, винные погреба и притоны, тот нижний, кишащий, безымянный мир, что копошился под Замком и в котором у Риверса, как он признал без обиняков, было меньше глаз, чем во всех прочих местах, вместе взятых. — Меня боятся все, — сказал он без тени хвастовства, как говорят о вещи давно известной и проверенной. — В этом моя сила и в этом же моя слабость, и я давно научился жить с обеими. Мои «тысяча и один глаз» уже вошли в поговорку. Лорд не доверяет своему стюарду, потому что думает, не мой ли это человек. Жена не говорит при муже лишнего, муж — при жене. Брат подозревает брата. Слуга боится слуги. Я добился того, что половина Семи Королевств шепчется только за запертой дверью, да и за запертой — вполголоса. — Он чуть склонил белую голову. — Это даёт мне многое. Люди, что боятся быть услышанными, выдают себя самим этим страхом. Но есть и оборотная сторона, и она мешает мне как раз там, где ты сильна. — Тебя слишком хорошо знают, — сказала Шаен. — Меня слишком хорошо боятся, — поправил Риверс. — Это не одно и то же. Знать меня в лицо не знает почти никто. Но имя моё знают все, и тень этого имени ложится на каждого чужака, что появляется в порту и задаёт лишний вопрос. Рыбак с пристани не скажет лишнего слова не потому, что узнал во встречном моего соглядатая, а потому, что в каждом встречном теперь чудится мой соглядатай. Я отравил их недоверием так глубоко, что мои собственные люди вязнут в нём, как мухи в смоле. Они приходят в квартал и квартал смыкается. Молчит. Они спрашивают и им лгут из одной только привычки бояться. Своих троих я там и потерял именно потому, что они были мои. Чужие. Их вычислили не по ошибке, а по самому тому, что они были чужими и что-то вынюхивали, а в этом городе всякий, кто вынюхивает, — мой. — Он помолчал. — Тебя же там не знают и бояться не будут. А если и узнают со временем — узнают тебя саму, а не тень за твоим именем. Ты для них — своя, или сделаешься своей быстрее, чем я мог бы за двадцать лет, как ни старайся. Им и в голову не придёт, что дорнийка, поселившаяся в рыбацком квартале, работает заодно с Кровавым Вороном. Это слишком далеко одно от другого. Этим мы и воспользуемся. — Город снизу — мой, — подытожила Шаен. — Двор сверху — твой. Там, где они сходятся, делимся честно. Без утайки в важном. — Именно, — сказал Риверс. — Ты пройдёшь туда, куда мой страх меня не пускает. А я открою тебе двери, что для тебя пока закрыты. Каждый из нас силён там, где другой слеп. Это и делает союз стоящим. — Своих людей я не выдаю, — продолжила Шаен. — Никому. Кто на меня работает знаю только я. Тебе нужно от моего человека дело — говоришь мне, я говорю ему. Это не недоверие. Это закон, на котором держится моё ремесло. — Справедливо, — кивнул Риверс. — Того же жду от тебя. Моих воронов и моих шептунов ты не считаешь и не ищешь. — Не буду. Чужих сторожей не трогают — это азбука. Так шли пункт за пунктом, каждый раз без лишних слов, без рукопожатий, без клятв богами — потому что оба знали, что клятва богами стоит ровно столько, сколько страха перед богами, а страха у них не было, и стоила лишь точно очерченная взаимная выгода, которую невыгодно нарушать. Когда последнее было сказано, Риверс откинулся в кресле и помолчал, разглядывая её красным глазом так, словно сверял в последний раз увиденное с тем, что ожидал. — Союз заключён, — сказал он наконец. — Теперь — остальное. Он не понизил голоса. В этой комнате, куда не доходил ни один чужой звук, понижать голос было незачем. — Аррен — не голова змеи. Это я понял ещё два года назад, когда тянул первые нити. Он — глаз. Умный, незаменимый, близкий к казне глаз, через которого паутина видит всё, что нужно видеть изнутри. Но голова — другая. — Риверс помолчал. — В рыбацком квартале, у самой воды, есть дом. Я знаю о нём два года. Я знаю, что туда сходятся разные люди. Знаю некоторых, кто туда ходит, — мелкую рыбу, посыльных, тех, кого не жаль. Но главного я не знаю. Есть один — он бывает там, похож на тех, кого нельзя заподозрить. Тот, кто приходит под чужим лицом. Кто стоит в дальней комнате за приоткрытой дверью и слушает, и ни один из тех, кого я туда подсылал, его лица не видел. Мои люди в том квартале чужаки, их чуют. Я обложил дом, но войти не могу. — Он посмотрел на неё прямо. — Твои люди там могут стать своими00. Войди в дом у воды. Узнай лицо за приоткрытой дверью. Вот первое, чего я хочу от нашего союза. Шаен молчала, и в её молчании Риверс, умевший читать молчание, прочёл работу мысли. — Войду, — сказала она наконец. — Не сама — рисковать собой в первый раз глупо. У меня есть та, что войдёт туда без всплеска. Ей нужно время — неделя, может две. Войти в квартал так, чтобы стать там своей. Спешка убьёт её и спугнёт их. Ты ждал два года. Подождёшь ещё две недели. — Подожду, — сказал Риверс. — Это я умею лучше всего. — Он снова помолчал, и в этом молчании было что-то новое — не торг и не дело, а нечто личное, чего Шаен от него не ждала. — Скажу тебе, почему этот союз нужен мне, пожалуй, больше, чем тебе. Не из скромности — от скромности я давно отвык, — а потому что это правда, и ты её так или иначе поймёшь сама. У меня много глаз. Много нитей. Много лет опыта. Но в этом деле я хожу кругами слишком долго. Один. Я подсылал людей в тот дом — они не возвращались или возвращались ни с чем. Я доносил королю — он не верил. Я тянул нити — они обрывались. — Риверс смотрел на неё без всякого смущения, с той прямотой, с какой говорят о неудаче только очень уверенные в себе люди, которым незачем её скрывать. — Мне нужен кто-то, кто подойдёт с другой стороны. Снизу, а не сверху. Из города, а не из Замка. Тот, для кого этот мир — свой, а не чужой. — Он чуть наклонил белую голову. — Я искал такого человека и не нашёл здесь. А мой племянник привёл его сам, не зная, что приводит. Жизнь иногда смеётся над нами добрее, чем мы заслуживаем. Шаен приняла это молча. Помолчала сама — не из учтивости, а потому что взвешивала, и взвесив, ответила так, как только и можно было ответить человеку, который только что был с ней честен: — Тогда я скажу тебе то же самое. Мне нужен тот, кто знает этот двор насквозь и кому этот двор верит. Мои люди умеют многое, но в коридорах Красного Замка они чужаки так же, как твои в рыбацком квартале. Ты знаешь каждое лицо наверху. Я буду знать каждое лицо внизу. Вместе у нас не останется слепых пятен. — Она помолчала ещё одно мгновение. — И ещё одно. Ты сказал, что король не поверил тебе два года назад, потому что доказательств было мало. Когда мы откроем ту приоткрытую дверь и узнаем лицо за ней, я хочу знать, что ты снова пойдёшь к королю. И на этот раз, с тем, что он не сможет объяснить иначе. Не один, если нужно. Я пойду с тобой, если это поможет. Риверс посмотрел на неё долгим взглядом. — Поверит король или нет — это его воля, — сказал он. — Но я пойду. Обещаю тебе это так же, как ты мне — нити снизу. Открыто и без утайки. Он снова откинулся в кресле и ненадолго закрыл единственный глаз, на несколько секунд, как закрывают его те, кому нужно собрать что-то разбросанное внутри. Потом открыл снова. — Дом у воды, — сказал он. — Улица Якорей, третий от угла с Рыбной площадью, с зелёной ставней на верхнем окне. Ставня давно не крашена, краска облупилась, но зелень ещё видна — это знак для своих, что дом открыт. Когда ставня закрыта — никого нет и приходить незачем. Туда сходятся по ночам, не каждую ночь, без порядка, который можно угадать заранее. Это тоже не случайно — тот, кто это придумал, умеет работать, и недооценивать его нельзя. — Он помолчал. — Ещё: в доме есть хозяин. Рыбак, зовут Аллар. Немолодой, хромой на левую ногу, говорит мало. На вид — простой человек, каких в том квартале сотни. Но это не так. Аллар — не рыба и не посыльный. Он держит дом и знает всех, кто в него приходит. Он — ключ. Войти в дом, не войдя сначала в доверие к Аллару, невозможно. — Как давно он там? — спросила Шаен. — Лет десять, не меньше. Возможно, с самого начала всей этой истории. Он врос в тот квартал так же, как я вырос в этот Замок. Его все знают, никто не боится, никто не подозревает. Хромой Аллар — он есть, он всегда был, он никуда не денется. Такие люди — самые опасные. Они невидимы именно потому, что слишком привычны. Шаен кивнула, запоминая. Улица Якорей, третий от угла, зелёная ставня. Аллар, хромой на левую ногу, десять лет в квартале. Приоткрытая дверь в дальней комнате и кто-то за ней. — Последнее, — сказала она. — Аррен знает о тебе? Знает, что ты его подозреваешь? Риверс посмотрел на неё с чем-то похожим на уважение — тем острым, коротким уважением, которое испытывают к тому, кто задал нужный вопрос в нужное время. — Хороший вопрос, — сказал он. — Я думаю об этом каждый день уже два года. И мой ответ таков: он знает, что я наблюдаю за всеми, потому что это моя служба и это ни для кого не секрет. Знает ли он, что я наблюдаю за ним в особенности? Не уверен. Я старался этого не показывать. Но Аррен — умный человек, и умные люди чувствуют слежку иначе, чем глупые. Глупый её замечает. Умный — чует. — Риверс снова прикрыл глаз на долю секунды. — Так что мой ответ: скорее всего — нет, не знает точно. Но, возможно — догадывается. И потому нам нельзя медлить дольше, чем нужно. — Понятно, — сказала Шаен. Она поднялась с кресла плавно, без спешки, как поднимаются те, кто не торопится, но и не задерживается дольше нужного. — Тогда я возьму две недели. Не больше. Ставни считать умею, хромых запомню. Дальше — сама решу как. Риверс тоже поднялся — неожиданно легко для человека, просидевшего так долго неподвижно. Ворон на его плече расправил крылья и снова сложил. Красный глаз смотрел на неё теперь иначе, чем в начале разговора, без той оценивающей остроты, с которой смотрят на незнакомца, которого ещё не решили куда отнести. Теперь в нём было что-то установившееся, определившееся, и Шаен поняла, что место ей отведено и что место это рядом, а не напротив. — Береги свою женщину, — тихо, без предисловий сказал он напоследок. — Ту, что войдёт в дом. Тот, кто за приоткрытой дверью… он не прощает ошибок и не оставляет свидетелей. Я знаю это потому, что троих своих людей в том квартале я уже похоронил. Официально — несчастные случаи. Один утонул. Двое погибли на пожаре. — Он не сказал это с горечью и не с жалобой, просто как говорят о погоде или о карте местности, которую нужно знать. — Будь осторожна. Не потому что мне жаль её жизнь больше, чем тебе самой, а потому что мёртвая она нам ничего не расскажет. А живая и осторожная расскажет всё. — Знаю, — сказала Шаен. — Я никогда не теряла людей по глупости. И начинать не собираюсь. Они стояли друг напротив друга — двое, которые только что из ничего выстроили то, что не выстраивается ни за какие деньги и не берётся ни у кого в долг: взаимное понимание между двумя людьми одного ремесла. Не дружба. Не доверие — не то полное, безоглядное, каким доверяют немногим и редко. Но нечто прочнее того и другого — общий враг, общий счёт и общее понимание того, что делить их невыгодно никому. Риверс чуть наклонил голову. Шаен ответила тем же. Бейлор, всё это время простоявший в стороне почти без движения, выдохнул беззвучно, так что никто бы не заметил, и понял, что можно идти. Они поднимались наверх долго и молча. Старые переходы сменялись более широкими, темнота — сумерками, сумерки — светом, и постепенно начинал просачиваться шум живого Замка: голоса, шаги, звон посуды откуда-то из кухонь, конское ржание со двора. Мир возвращался постепенно, как возвращается слух после глубокой тишины — не сразу и не весь. Заговорили лишь тогда, когда тёмные нижние переходы остались позади. — Вы поладили, — сказал Бейлор. Это не был вопрос. — Поладили, — подтвердила Шаен. — Ты был прав. Мы похожи. Настолько, что, окажись мы в одном городе в одно время и в одинаковых обстоятельствах, мы бы или убили друг друга в первый же месяц, или стали бы непобедимы. Но он старше меня опытом — не годами, опытом именно этого двора, этого города, — и ему нужно то, чего у него нет. А мне нужно то, чего нет у меня. Это лучший фундамент для союза из всех возможных. Когда людям есть, что дать друг другу, и нечего делить. — Ты знала что-нибудь об Аррене? — сказал Бейлор, понизив голос — на всякий случай, хотя коридор был пуст. — Имя знала. Лицо увидела вчера первый раз. — Она помолчала. — Лицо не разочаровало. Именно такой человек и должен быть на его месте. Приятный. Привычный. Давно вросший. Тот, на кого не смотришь дважды, потому что он всегда был рядом и никогда не давал повода. — Она говорила ровно, как говорят о деле, но в самом конце фразы в голосе её скользнуло что-то иное — не злость, не горячность, а то холодное, твёрдое, что страшнее злости. — Таких труднее всего ловить. И тем приятнее, когда поймаешь. Они шли дальше. За окнами галереи лежал двор, и над ним серое, неторопливое небо Гавани, с той обычной для этих мест хмарью, что не обещала ни солнца, ни настоящего дождя, а просто висела, как висит всегда. Где-то в восточном крыле Алиандра проживала последние дни перед родами. Где-то в городе, в рыбацком квартале, на улице с облупившейся зелёной ставней, стоял дом, и в нём дальняя комната, и в ней — приоткрытая дверь, и за ней — кто-то, кто стоял и слушал, и смеялся, и не показывал лица. Пока не показывал. — С чего начнёшь? — спросил Бейлор. Шаен остановилась у окна. Посмотрела вниз, на двор, потом дальше — туда, где за крепостными стенами угадывалась серая чешуя крыш, спускавшихся к серой воде залива. — С терпения, — сказала она. — Сегодня вечером я пошлю в квартал свою Тень. Она не пойдёт прямо к дому, она просто начнёт жить в квартале. Врастать. Становиться привычной. Хромого Аллара она не тронет первые дни — просто привыкнет к нему, даст ему привыкнуть к ней. Такие, как Аллар, чуют спешку. Их берут не торопясь, как ловят рыбу на удочку, а не сетью. — Она говорила тихо, размеренно, и Бейлор понял, что она не ему объясняет — она думает вслух, укладывает в слова то, что уже сложилось в голове, чтобы проверить, не рассыплется ли. — Пока она будет врастать, я буду изучать город. Камень за камнем, человека за человеком. Каждую улицу, где можно спрятаться, и каждую, откуда не выйти. Здесь мне это нужно так же, как дышать. Без этого я слепа, а слепой я не работаю. — Она помолчала, не отводя взгляда от далёкой воды. — А потом мы войдём в ту дверь. И посмотрим в лицо тому, кто за ней стоит. Она повернулась к Бейлору. В глазах её было то ровное, спокойное, чуть страшное выражение, которое он успел и полюбить, и немного бояться: выражение человека, который принял решение и который очень редко ошибается в принятых решениях. — Он смеётся за приоткрытой дверью уже два года, — сказала она. — Ничего. Тот, кто смеётся за приоткрытой дверью, забывает, что дверь открывается в обе стороны. И они пошли дальше. Наверх, к свету, к живому шуму большого Замка, что принял их в себя, как принимает всех, — не спрашивая и не объясняя своих правил: просто смыкаясь вокруг и неся дальше, туда, куда несёт всех.

***

Своих людей у Шаен под рукой почти не было — и в этом была вся трудность. Основной отряд ещё тянулся где-то по дороге и должен был войти в город лишь к концу недели; спешить им было незачем и небезопасно — большая группа дорнийцев, влившаяся в Гавань сразу следом за караваном, привлекла бы ровно те глаза, которых стоило избегать. С самой Шаен приехали лишь Кадар да двое молодцов для дороги. Исабель отбыла вперёд ещё из Дорна, налегке, с подорожными и письмом к нужному человеку, — но отбыла не сильно раньше, а врастать в чужой город дело не быстрое. Ждать от неё пока было нечего, кроме первых, осторожных вестей. Поэтому, выйдя от Ворона, Шаен пошла не к отряду — отряда не было, — а к Кадару, в ту тесную нетопленую комнату у старых кухонь, что Бейлор отвёл её людям. Кадар встретил её, как всегда, возникнув из тени прежде, чем она окликнула. — Один здесь? — спросила она. — Один, — ответил он. — Остальные на дороге. Раньше пятого-шестого дня их ждать не стоит. — Он чуть помолчал. — От Исабель есть весточка. Пришла нынче утром, через того человека, к которому ты её послала. Шаен отметила это про себя с тем коротким удовлетворением, какое бывает, когда механизм, запущенный заранее, начинает работать раньше, чем рассчитывал. — Говори. — Немного, — честно сказал Кадар, и в этом «немного» была его всегдашняя точность: он не выдавал догадку за факт. — Она в городе четвёртый день. Сняла угол в рыбацком квартале, у воды. Актрисой и певицей — как умеет. Её ещё сторонятся, чужая. Пишет одно, что стоит знать: квартал чего-то боится, и боится тихо. Не стражи, не Ворона. Чего-то ближе. Своего. Имени не называют, крестятся на старый манер и меняют разговор. — Он развёл руками. — Это всё. На четвёртый день большего и не бывает. Она просит времени. — Времени, — повторила Шаен. И усмехнулась чуть — не весело, а тому, как одно ложится к одному. — Я ей дам времени. А пока скажу, что услышала, и посмотрим, сойдётся ли её «немного» с тем, что мне дал Ворон. Она села к колченогому столу, при одной чадящей свече, и Кадар сел напротив — слушать. — Аррен — не голова, — сказала она. — Лишь глаза. Близкий к казне, незаменимый, давно вросший. А голова в городе, у воды. Есть дом. Улица Якорей, третий от угла с Рыбной площадью, зелёная ставня. Краска облупилась, но зелень видна — это знак для своих, что дом открыт. Закрыта ставня — никого нет. Сходятся по ночам, без порядка, который угадаешь заранее. Держит дом хромой рыбак по имени Аллар — на вид простой, на деле ключ; десять лет в квартале, все его знают, никто не боится, никто не подозревает. А в дальней комнате дверь, и за ней кто-то, кого ни один человек Ворона не видел в лицо. Тот, кто приходит под чужим лицом. — Она помолчала. — Ворон обложил этот дом, да войти не может. Его людей там чуют за лигу. Троих он уже похоронил. Утопленник да двое на пожаре. Кадар медленно провёл большим пальцем по шраму — от кончика к основанию, как делал всегда, когда думал. — И Исабель пишет про квартал у воды, что боится своего, — сказал он. — Это, может статься, тот же страх. Тот самый дом. — Может статься, — сказала Шаен. — Пока — только может. У неё четыре дня и общее слово «боятся». У меня — точный адрес и хромой Аллар. Сведём, когда у неё будет больше, чем общее слово. — Она побарабанила пальцами по нечистому дереву. — Но направление одно. И это уже немало. Она замолчала, и Кадар не торопил — он знал это её молчание, рабочее, в котором она перестраивала схему под новые камни. — Войти в тот дом, — сказала наконец Шаен, — Исабель не сможет. И не должна. Её ремесло — трактир, песня, разговор за кружкой, увеселительные дома, где языки развязываются от вина. Её сила в том, что её видят и любят. А в дом у воды нужно войти так, чтобы тебя не увидел никто. Это другое ремесло. — Она подняла взгляд на Кадара. — Это дело для Нимары. Кадар кивнул без удивления, как кивают тому, что и сам бы назвал. — Нимара в дороге, — сказал он. — С отрядом. — Знаю. Потому и не лезем в дом сейчас, даже будь у нас десять адресов, — сказала Шаен. — Войти вслепую, без своих, в дом, где режут чужаков, — глупость, которой я себе не позволю. Ворон ждал два года. Подождём и мы неделю. — Она чуть наклонила голову, и в голосе её появилась та ровная твёрдость, что у её людей значила: решение принято. — Слушай, как будет. Исабель пока живёт, как живёт. Поёт, выступает, слушает. К хромому Аллару не лезет — просто примелькается, даст ему привыкнуть к себе как к новой соседке, а не как к делу. Такие, как Аллар, чуют спешку; их берут удочкой, не сетью. Её задача на эту неделю — не дом. Её задача — квартал. Кто чего боится, кто куда ходит, чья ставня и в какие ночи открыта, кто появляется в трактире накануне. Глаза и уши. Не руки. — А когда подойдёт отряд? — спросил Кадар. — А когда подойдёт отряд и Нимара отдохнёт с дороги, — сказала Шаен, — Исабель введёт её в квартал. Тихо, как вводят родню или подругу, что приехала на заработки. Под крыло. К тому времени Исабель там будет уже своей, и при своей чужая приживётся вдесятеро быстрее. Дальше — Нимара. Она найдёт, как подобраться к дому и к двери. Это её работа, и она её сделает лучше всех нас. А Исабель останется при ней — снаружи. Голосом, прикрытием, лишней парой ушей в трактире напротив. Одна внутри, другая снаружи. Так вернее. Кадар обдумал это и снова кивнул. — Разумно. Нимара пройдёт там, где Исабель приметна. А Исабель удержит квартал на себе, пока Нимара работает в тени. — Именно, — сказала Шаен. — И заметь ещё одно. — Она чуть подалась вперёд, к свече. — Ворон дал мне дом и Аллара — это «сверху», из его паутины. Исабель даст мне квартал изнутри — это «снизу». А Нимара свяжет одно с другим, войдя туда, куда не дотянулись ни его люди, ни пока наши. Три разных подхода к одной двери. Порознь каждый слеп. Вместе — нет. Свеча осела, выхватив на миг угол стола, где Кадар, по привычке не доверяя бумаге, чертил углём грубый излом улиц у воды. Шаен взяла уголёк из его руки и поставила на чертеже одно тёмное пятно — там, где, по слову Ворона, стоял третий дом от угла с зелёной ставней. Обвела дважды, сама не заметив. — Пиши Исабель, — сказала она, возвращая уголь. — Коротко, как умеешь. Пусть знает: дом у воды нашёлся и без неё, спешить и лезть к нему не надо. Её дело на неделю — квартал, а не порог. И пусть бережётся: тот, кто за приоткрытой дверью, не оставляет свидетелей. Живая и осторожная она расскажет всё. Мёртвая — ничего. — Она помолчала. — То же скажу Нимаре, когда подойдёт. Но ей — потом, в лицо. Такое лучше говорить, глядя в глаза. — Скажу, — отозвался Кадар. — А до отряда? — А до отряда, — сказала Шаен, поднимаясь, — я делаю то, без чего здесь слепа, — учу город. Камень за камнем, человека за человеком. Где спрятаться, откуда не выйти, где ставят рогатки, кто чем дышит. Дома я знала каждый камень. Здесь — ни одного. За неделю, что отряд в пути, я хочу знать хотя бы те улицы, что ведут к воде. — Она посмотрела на тёмное пятно на чертеже, что завтра сотрётся вместе с углём. — Когда Нимара войдёт в ту дверь, я хочу стоять снаружи, зная каждый переулок вокруг наизусть. На случай, если выходить придётся быстро. Кадар встал тоже и затушил свечу.