Глава 13. Долгая дорога домой

Эйрион уехал на рассвете второго дня. Не тихо — он никогда не делал ничего тихо, это было не в его природе, — но и без той суеты, какой обыкновенно сопровождают отъезд знатного человека. Слуги грузили седельные сумки, конюх выводил коня риверанских кровей, четверо гвардейцев терпеливо ждали у ворот с видом как у людей, которым платят именно за ожидание. Сам Эйрион стоял посреди двора и смотрел на верхние галереи — не на что-то определённое, просто туда, где утренний свет ещё не решил окончательно, каким ему сегодня быть. Мирцелла нашла его за час до отъезда. Она вышла во двор без накидки, прямо в утреннем платье, волосы убраны наспех, и одно это сказало бы внимательному человеку, что она не спала или спала плохо. Но Эйрион, обернувшись на её шаги, прочёл в её лице совсем не то, что ждал прочесть. Не бессонную тревогу. Не упрёк, готовый сорваться. Что-то спокойнее и оттого тревожнее — выражение человека, который уже всё для себя решил и пришёл не спорить, а поставить точку. — Уезжаешь, — сказала Мирцелла. — Уезжаю. — Сегодня. — Сегодня. — Он помолчал. — Мирцелла… — Я не за этим пришла, — не резко сказала она. Ровно настолько мягко, чтобы стало ясно: то, что она скажет, мягким не будет. Он замолчал. Она остановилась в нескольких шагах, не подходя ближе, и эта дистанция была частью того, что она пришла сказать, он понял это раньше, чем она открыла рот. Между ними всегда было меньше шагов. Теперь их стало больше. — Я отдала тебе письмо, — начала Мирцелла, — в тот день, когда ты уходил на Песчаник. — Я помню. — Помнишь. — Она чуть наклонила голову, разглядывая его, как разглядывают что-то, в чём прежде не замечали изъяна, а теперь заметили. — В письме был один вопрос. Один. Не загадка, не упрёк, не ловушка. Простой вопрос, на который есть два ответа, и оба — короткие. Сделаешь ли ты мне предложение. Да или нет. Эйрион хотел что-то сказать. Она подняла руку, просто прося не перебивать. — Я понимала, когда отдавала, — продолжила она, — что ты уходишь в поход и что отвечать на ходу, перед кровью и дорогой, ты не станешь. Я не настолько неразумна, чтобы ждать ответа в седле, на пути к чужой крепости. Я могла ждать. Я умею ждать, Эйрион. Это, как выяснилось, единственное, чему ты меня хорошо научил. В её голосе не было ни слезы, ни дрожи. И именно это было хуже всего, потому что слёзы можно утешить, а с этой ровной, выстуженной ясностью утешать было нечего. — Но потом ты вернулся, — сказала она. — Живой, целый, с победой. И прошёл день. И прошёл второй. Два дня, Эйрион. Два полных дня ты был здесь, под одной со мной крышей. Мы сидели за одним столом. Мы проходили по одним галереям. У тебя было время на разговоры с отцом, на дела, на сборы, на всё. — Она помолчала. — На два слова времени не нашлось. — Мирцелла, после возвращения было… — Объявление дяди Бейлора, — закончила она за него. — Знаю. Свадьба, неожиданность, неуместность. Ты скажешь, что не было подходящей минуты. Что говорить о нас на фоне всего этого было бы не ко времени. — Она едва заметно усмехнулась — невесело. — Я даже верю, что ты в это веришь. Эйрион промолчал. Потому что она угадала почти слово в слово то, что он собирался сказать, и в её устах оно прозвучало именно так, как оно и было: оправданием. — Но видишь ли, в чём дело, — сказала Мирцелла тихо и очень уж спокойно. — Молчание — это тоже ответ. Самый ясный из всех. Если бы ты хотел сказать «да», ты нашёл бы минуту. Одну минуту за два дня. Человек, который хочет сказать «да», находит её даже в горящем доме. А ты не нашёл. И я перестала ждать. — Она встретила его взгляд прямо. — Где-то к концу второго дня я поняла, что ты уже ответил. Тем, что не отвечаешь. И что глупо строить дальше что-то с человеком, которому даже не на «нет» не хватило духу, а просто на ответ. Глупо тратить на это своё время. Я слишком его ценю. Во дворе один из гвардейцев кашлянул. Конь переступил копытами. Рассвет наливался светом медленно, как вода наполняет чашу. — Поэтому я пришла не за ответом, — сказала Мирцелла. — Ответ у меня уже есть. Я пришла сказать, что он мне больше не нужен. Можешь не искать минуту. Можешь ехать налегке. Это ударило сильнее, чем любой упрёк. Потому что упрёк означал бы, что она ещё ждёт, ещё цепляется, ещё оставляет ему дверь. А она не оставляла. Она закрывала её сама, спокойно, своей рукой, и тем лишала его даже возможности отказать. Нельзя отказать тому, кто уже ушёл. — Мирцелла, — позвал Эйрион, и впервые за весь разговор в его голосе не было уверенности человека, привыкшего быть первым. — Это не так просто, как ты… — Я знаю, что не просто, — перебила она. И вот теперь, на одно мгновение, в её ровном спокойствии что-то дрогнуло, едва-едва, как трещина под гладкой поверхностью. — Я всё про тебя поняла, Эйрион. Не сегодня, раньше. Рядом со мной ты не можешь быть первым, а быть вторым ты не умеешь. И тебе проще промолчать два дня, чем произнести вслух то, что выставит тебя не в лучшем свете. — Она помолчала. — Я не виню тебя за то, какой ты есть. Я виню себя за то, что так долго ждала, что ты станешь другим. Он не нашёл, что ответить. Впервые на его памяти — не нашёл. — Поезжай, — сказала Мирцелла, и трещина снова затянулась, и лицо её стало прежним: спокойным, прямым, без надежды и без злости. — Тебя ждёт дорога. И, я слышала, что-то ещё — какое-то поручение. Не спрашиваю какое, знаю, что не вправе говорить. — Она отступила на шаг. Ещё один лишний шаг между ними. — Возвращайся живым. Это не забота о тебе. Это потому, что я не хочу, чтобы последним, что я тебе сказала, осталось всё вот это. — Мирцелла… — Живым, — повторила она. — Это приказ. Дорнийки всегда приказывают, а не просят. — Почему приказ? — спросил он тихо, не потому, что не знал ответа, а потому, что не хотел отпускать последние слова так скоро. — Потому что приказам подчиняются, — сказала Мирцелла, и продолжила с намеком. — А просьбы можно и пропустить мимо ушей. Как письмо. И, не дав ему ответить, повернулась и пошла к дому не оглядываясь, прямо, с той выправкой, которую не сломить ни усталостью, ни бессонной ночью, ни тем, что только что было сказано и не сказано между ними. Эйрион смотрел ей вслед дольше, чем следовало. Он так и не успел ответить на письмо. И теперь понимал с запозданием, которое и было главной его виной, что отвечать больше нечего и некому. Она забрала вопрос обратно. Унесла его с собой, нераскрытым, как уносят непринятый подарок, и оставила Эйриону только тишину да смутное, непривычное ему чувство, что в этой тишине он проиграл что-то, чего по-настоящему не успел оценить. Он постоял ещё мгновение. Потом взял поводья. И уехал на север первым, навстречу своему тихому королевскому делу, и увозя с собой другое, негромкое и личное, которое так и осталось недоговорённым, потому что договаривать его теперь было не с кем.

***

Накануне отъезда Дейнерис пришла к дочери сама. Это было не в её привычке. Дейнерис была из тех матерей, что вызывают, а не приходят, не из гордости, а из давно заведённого порядка вещей, в котором у каждого своё место и свой час. Но в этот вечер она пришла к Шаен в покои сама, без свиты, без повода, и Шаен, увидев мать на пороге, отложила то, чем была занята, и поняла: разговор будет не из лёгких. — Присаживайся, — сказала Шаен. — Хотя ты и так сядешь, ты же мать. — Сяду, — согласилась Дейнерис и села. Какое-то время она молчала, оглядывая комнату — наполовину уже разобранную, со сложенными сундуками, с тем особым нежилым видом, какой принимают покои перед отъездом хозяина надолго или навсегда. — Завтра ты уезжаешь, — сказала наконец Дейнерис. — Завтра я уезжаю, — подтвердила Шаен. — Ты пришла мне это сообщить? Я в курсе. Я сама укладывала сундуки. — Я пришла не за этим. — Дейнерис посмотрела на дочь прямо. — Я пришла сказать, что мне неспокойно. Шаен ничего не ответила, ожидая продолжения. — Я выдаю тебя замуж за человека, которого ты знаешь всего пару недель, — сказала Дейнерис. — И вместо того, чтобы знакомиться как подобает, вы расплетали клубок интриг, устраивали дуэль и захватывали корабль в компании пиратов. А после заключили… сделку. — Она чуть поморщилась на этом слове. — Уважение и покой. Я знаю, ты считаешь это разумным. Может быть, это и разумно. Но я твоя мать, и мне от этого не легче. — Большинство браков заключают и при меньшем знакомстве, — сказала Шаен. — Половина замужних женщин Дорна впервые как следует разглядела мужей уже после венчания. И ничего, живут. — Живут, — согласилась Дейнерис. — Кто как. Я знаю, как живут те, кто разглядел мужа слишком поздно. Я не хочу этого для тебя. Шаен помолчала. — Ты ведь не просто так пришла, — сказала она. — Ты что-то задумала, я тебя знаю. Дейнерис чуть усмехнулась — устало, по-матерински. — Я ничего не задумала. Я просто хочу тебя попросить. — Она подалась чуть вперёд. — Дорога долгая, Шаен, больше месяца. Бейлор едет с нами — вернее, рядом, в общей колонне, день за днём, у одних костров. Месяц — это много. За это время можно узнать человека лучше, чем за десять смотрин. Дорога снимает с людей всё лишнее. — Я это знаю лучше тебя, — сказала Шаен. — Я этим живу. Я людей и читаю как раз на дороге, в усталости, когда им некогда притворяться. — Вот и прочитай его, — сказала Дейнерис. — Не как… не как ты привыкла читать всех. Не вынюхивая слабости. А просто узнай его. Поговори с ним. Посмотри, каков он, когда устал, когда зол, когда добр. Узнай, можно ли с ним жить — не служить рядом, а жить. — Она помолчала. — Мне было бы спокойнее отдавать тебя ему, если бы я знала, что ты едешь к нему уже не вслепую. Что ты хоть немного узнала его за этот месяц. Тогда, что бы там ни ждало вас в Гавани, я буду знать, что ты вошла в это с открытыми глазами. Шаен долго смотрела на мать. — Тебе действительно неспокойно, — сказала она наконец. Уже без насмешки. — По-настоящему. — По-настоящему, — сказала Дейнерис. — Ты у меня — та, о ком я тревожусь молча. Старшие на виду, младших балуют. А ты всегда была посередине, и я всегда боялась, что посередине тебя недосмотрят. Что ты привыкнешь обходиться без того, чтобы о тебе заботились, и так и проживёшь всю жизнь, никого к себе не подпустив. — Голос её чуть дрогнул. — Я не хочу для тебя брака, где ты будешь и дальше одна. Даже если этот брак — уважение и покой. Уважение и покой — это хорошо для договора. Для жизни этого мало. Шаен молчала. Из всех вещей, какие могла сказать мать, эта попала ближе всего потому что Шаен и сама в глубине души знала, что «уважение и покой» она выбрала не потому, что верила в их достаточность, а потому, что большего не привыкла себе позволять. — Я не обещаю, что полюблю его, — сказала она наконец. Тихо. — Я не умею обещать такого. Я даже не уверена, что умею это вообще. — Я и не прошу любви, — сказала Дейнерис. — Любовь — не то, что выпрашивают и не то, что обещают. Я прошу другого. Просто узнай его. Дай ему эти недели, и дай их себе. Не закрывайся заранее. Ты ведь умеешь закрываться лучше всех, кого я знаю. — Она взяла руку дочери в свои. — Просто на этот раз — не надо. Хотя бы попробуй. Шаен посмотрела на материнские руки, держащие её ладонь. Подумала. И сказала — медленно, как говорят то, к чему не привыкли: — Хорошо. Я попробую. — И, помолчав, добавила, чуть криво усмехнувшись: — Если он окажется невыносим, я тебе об этом непременно скажу или напишу. Подробно. — Если он окажется невыносим, — сказала Дейнерис, поднимаясь, — ты напишешь мне из Гавани одно слово, и я приеду и заберу тебя обратно, и пусть Бейлор Таргариен судится со мной хоть до Стены. — Это почти угроза половине королевства. — Это обещание моей дочери, — сказала Дейнерис. — Они иногда совпадают. Она поцеловала Шаен в лоб — коротко, как целуют, когда боятся расчувствоваться, — и ушла так же тихо, как пришла. А Шаен ещё долго сидела среди собранных сундуков и думала о том, что мать, сама того не зная, попросила её сделать ровно то, чего Шаен всю жизнь избегала: не прочитать человека насквозь и спрятаться за этим знанием, а позволить человеку прочитать её в ответ. Месяц дороги был впереди. Она ещё не знала, что выполнит материнскую просьбу куда усерднее, чем собиралась.

***

Главный караван выступил три дня спустя. И выступил так, как тому и подобало. Впереди шёл король. Это не обсуждалось и не могло обсуждаться — ни здесь, в Дорне, на земле Мартеллов, ни где бы то ни было ещё. Король Дейрон ехал первым, и его люди открывали путь: дозорные уходили вперёд проверять дорогу, передовой отряд выбирал места для стоянок и становился лагерем раньше всех, гвардия плотным кольцом охватывала своего государя. Так было заведено, так было устроено, и в этом порядке заключалось больше, чем простое первенство, в нём была безопасность короля, его право и его бремя. Король всегда идёт первым. Король не следует ни за чьим обозом. Следом за королевским эскортом тянулся пёстрый, шумный поток дома Мартелл — семья, везущая на свадьбу всё, что положено вывозить большому дому: повозки, шатры, прислугу, охрану, детей и стариков, дары и припасы. Мартеллы были хозяевами этой земли, но в этом походе они были гостями — гостями на чужой свадьбе в чужом городе, и место их было позади короля, как место гостей всегда позади того, кому оказывают честь сопровождением. А ещё дальше впереди — на три дня пути, недосягаемый для глаз — двигался Эйрион. Так и шёл этот растянутый караван через треть Вестероса: король во главе, дом Мартелл следом, и одинокий всадник где-то там, за краем горизонта, прокладывающий дорогу первым. Дорога была долгой. Почти две недели через дорнийские пустоши, где солнце вставало белым и злым и садилось красным, где днём раскалённый воздух дрожал над песком, а ночами холод пробирал до костей. Потом ещё неделя через перевалы, где днём камни обжигали, а ночами выстуживали. И ещё полторы недели по Штормовым землям, где сухость сменялась влажной зеленью, где небо из выцветшего бирюзового делалось тяжёлым и серым, где дождь мог начаться без предупреждения и кончиться так же внезапно, словно его и не было. И именно за эту долгую дорогу всё и решилось — не у источника в Водных Садах, не за столом переговоров, не в красивых словах об уважении и покое, а здесь, в пыли, в усталости, у дорожных костров, в той честной обнажённости, в какую путь приводит людей помимо их воли.

***

Первый общий привал вышел неловким. Эйрион ушёл вперёд три дня назад, и без него за королевскими и мартелловскими кострами установился тот сдержанный порядок, в каком люди двух домов, ещё не обвыкшиеся друг с другом, держатся вместе, но порознь. Шаен сидела чуть в стороне от большого огня — там, откуда видно всех и где сама ты не на виду. Старая привычка. Самое удобное место в любом собрании. Бейлор нашёл её именно там. — Ты сидишь, как человек, который кого-то высматривает, — сказал он, останавливаясь рядом. — Я сижу, как человек, которому так удобнее, — отозвалась Шаен, не поднимая глаз от огня. — Отсюда видно всех. И костёр не слепит. — И никто не видит тебя. — И это тоже, — согласилась она. — Ты быстро учишься. Садись, раз уж разгадал. Бейлор сел не напротив, что было бы похоже на переговоры, и не вплотную, что было бы слишком, а рядом, на небольшом расстоянии. Шаен отметила это про себя. Он умел выбирать расстояние. Немногие умеют. Какое-то время они молчали. У большого костра кто-то затянул дорнийскую песню — длинную, заунывную, про песок и про смерть, как почти все дорнийские песни. — Ты весь день в седле, — сказал наконец Бейлор. — Многие женщины твоего положения предпочли бы карету или повозку. Тень, подушки, крыша от солнца. — Многие женщины моего положения предпочли бы не ехать вовсе, — отозвалась Шаен. — Из повозки ничего не видно, кроме спины возницы и собственных рук. А с седла видно дорогу, видно людей, видно, что вокруг. Я не из тех, кто согласен ехать вслепую. Ни в дороге, ни в жизни. — Спина болит, наверное, к вечеру. — Болит, — сказала Шаен без всякой жалобы. — Но это честная боль. От неё знаешь, что прожила день, а не пролежала его. — Она наконец повернула голову. — А ты странно говоришь для человека, который должен бы сейчас говорить о делах. О дворе. О том, чему мне предстоит научиться в Гавани. — Успеется, — сказал Бейлор. — Месяц впереди. Я подумал, в первый вечер можно и без дел. Шаен посмотрела на него внимательно и чуть удивлённо. — Это на тебя не похоже, — сказала она. — По всему, что я о тебе знаю, ты не из тех, кто откладывает дела. — Ты обо мне много знаешь, — заметил Бейлор без вызова, просто констатируя. — Это моя работа — знать. — И что же ты знаешь? Шаен чуть улыбнулась той своей улыбкой, что была наполовину предупреждением. — Хочешь, чтобы я тебе тебя пересказала? Это редко кому нравится. — Рискну, — не удержав дерзкую улыбку, сказал Бейлор. — Хорошо. — Она сложила руки на коленях, как ученица, готовая отвечать урок. — Бейлор Таргариен. Десница короля. Вдовец. С тех пор, как похоронил жену, холоден, замкнут, живёт долгом. Двор тебя уважает и боится, но при этом тебя любят, особенно сильно любит простой народ. Ты не пьёшь лишнего, не заводишь любовниц напоказ, не делаешь ничего, что можно было бы использовать против тебя. Ты выстроил себя как крепость без слабых мест. — Она помолчала. — Так пишут в донесениях. Бейлор слушал молча. Лицо его не дрогнуло. — Точно, — сказал он наконец. — Точно? — Каждое слово. — Он смотрел в огонь. — И почти ни слова правды, кроме любви народа. Но и её можно легко лишиться. Шаен не ответила сразу. Это её зацепило, потому что так отвечают редко. Обычно люди либо оскорбляются, либо начинают оправдываться, либо подтверждают всё, гордясь своей бронёй. А он сказал «каждое слово точно — и почти ни слова правды», и в этом было что-то такое, что не укладывалось в её донесения. — Объяснишь? — спросила она. — Не сегодня, — сказал Бейлор и поднялся. — Впереди долгая дорога. Я подумал, в первый вечер можно и без объяснений. И ушёл к своему месту, оставив её сидеть у огня с тем редким для неё чувством, что человек, которого она прочитала, только что аккуратно перевернул страницу и показал ей чистый лист. Шаен смотрела ему вслед и думала, что мать, пожалуй, была права. Месяц — это много.

***

На четвёртый день у одной из мартелловских повозок треснуло колесо. Это была мелочь, в большом караване всегда что-нибудь ломается, но повозка встала поперёк узкого места между двумя дюнами, и пока её чинили, задняя часть колонны вынужденно остановилась под полуденным солнцем. Король и его эскорт ушли далеко вперёд; Мартеллы ждали. Люди роптали негромко, но роптали, потому что стоять в зной хуже, чем идти. Шаен ожидала, что Бейлор, если и заметит, пошлёт кого-нибудь разобраться. Десница короля не чинит колёса. Вместо этого он спешился и подошёл к повозке сам. Она наблюдала издали — с того расстояния, с какого привыкла наблюдать. Бейлор не распоряжался, не отдавал приказов, не делал того, что делают знатные люди, желающие показать, что они снизошли. Он присел на корточки рядом с обозным мастером, посмотрел на трещину, что-то спросил, выслушал ответ. Потом сказал несколько слов вознице, и тот, до этого красный и злой, вдруг успокоился. Потом отошёл и велел двум гвардейцам помочь поднять ось и сам взялся вместе с ними, наравне. Когда колесо сменили и колонна тронулась, Шаен поравнялась с ним. — Ты испачкал руки, — сказала она вместо приветствия. Бейлор посмотрел на свои ладони — в пыли и смазке — без всякого смущения. — Отмоются. — Десница короля чинит обозные телеги, — сказала Шаен. — В донесениях этого не было. — Это была не моя телега, — сказал Бейлор. — Но это были мои люди, стоящие под жестоким солнцем, мои потерянные полдня и мой возница, который вот-вот начал бы кричать на мастера, а кричать на мастера, когда тот чинит твою же ось, глупо. Я просто сделал так, чтобы все занялись делом, а не только тратили слова в пустую. — Ты мог послать кого-то. — Мог, — согласился он. — Но пока послал бы, объяснил, дождался… Колесо уже починили бы и без посланного. Иногда быстрее сделать, чем распорядиться. — Он чуть пожал плечами. — Матарис всегда смеялся надо мной за это. Говорил, отец, ты Десница, а ведёшь себя как сотник. Это вырвалось у него само — имя сына, легко, мимоходом, как не вырывается то, что глубоко спрятано. И Бейлор сам, кажется, удивился, что произнёс его вслух — так буднично, впервые за долгое время не споткнувшись. Шаен это заметила, но не подала виду. Она умела не замечать вслух того, что человек обронил случайно, это было важнее многого другого. — Сотник, который стал Десницей, — сказала она вместо этого. — Это, пожалуй, лучше, чем Десница, который никогда не был сотником. — Почему? — Потому что сотник знает цену колесу, — сказала Шаен. — А Десница, который не был сотником, знает только цену казне. Это очень разные знания. От второго гибнут королевства. Бейлор посмотрел на неё. — Это в твоих донесениях тоже было? — Нет, — сказала Шаен. — Это я сейчас придумала. Глядя на тебя. И впервые за четыре дня пути они посмотрели друг на друга без брони — на одно короткое мгновение, в зное, в пыли, посреди ползущего по дюнам каравана. Потом Шаен тронула коня вперёд. Но мысль о том, что Бейлор «точен в донесениях и неправдив в них», легла рядом с мыслью о Деснице, который чинит чужое колесо, и две эти мысли никак не желали складываться в того расчетливого человека, за которого её предстояло выйти замуж.

***

Дорога снимает с человека шелуху — это Шаен знала давно и не из книг. На второй, на пятый, на десятый день, когда исчезают удобства, когда некуда уйти и закрыть за собой дверь, когда нет ни покоев, ни прислуги, ни возможности притвориться, что ты не устал, не голоден, не зол, люди делаются такими, какие есть. Не такими, какими хотят казаться. Дорога — честный судья. Она ничего не приукрашивает и никому не даёт спрятаться. И Шаен продолжала смотреть на Бейлора день за днём, сначала с тем профессиональным, прицельным вниманием, с каким привыкла изучать всякого, кто оказывался рядом, а потом всё меньше профессионально и всё больше просто так, и видела, что дорога его не портит. Это говорило о нём больше, чем все донесения, которые она когда-либо о нём читала. Усталость не делала его резким. Зной не делал капризным. Холод горных ночей не делал ворчливым. Это случилось на исходе второй недели, в самом сердце пустоши, когда солнце стояло так высоко, что тени съёжились в чёрные лужицы под копытами, а воздух дрожал и плавился над песком. Шёл один из обозных — немолодой уже человек, из тех жилистых, выносливых работников, что тянут любую лямку и не жалуются, — шёл рядом со своей повозкой, как шёл всё утро. А потом вдруг не стало шага. Он качнулся, будто его толкнули в спину, схватился за борт повозки, промахнулся и осел в пыль беззвучно, мешком, как оседают, когда тело уже не слушает. Кто-то крикнул. Колонна сбилась. Шаен видела всё со своего места, чуть в стороне, как обычно, и в первый миг подумала ровно то, что подумал бы всякий: сейчас набегут, засуетятся, пошлют за лекарем, а лекарь где-то в хвосте, и пока его дозовутся, пройдёт время. Но Бейлор уже был там. Он не звал лекаря, не отдавал приказов, не делал ничего из того, что делают, чтобы показать, как они встревожены. Он просто оказался рядом с упавшим раньше всех — спешился на ходу, так, что Шаен не уловила самого движения, — опустился в пыль на одно колено и первым делом расстегнул человеку ворот, рванув задубевшую от пота ткань. Потом подхватил его под плечи и стащил в узкую полосу тени от повозки, единственную тень на всю округу. — Воды, — сказал он. Негромко, но так, что подбежавшие забегали. — Не лить в рот. Смочить губы и затылок. Лить в рот тому, кто без памяти, — захлебнётся. Кто-то протянул мех. Бейлор намочил край собственного плаща и положил мокрую ткань человеку на затылок и на грудь, туда, где бьётся жилка на шее. Делал он это спокойно и сноровисто, без брезгливости, без того, чтобы хоть на миг отстраниться от чужого, потного, пропылённого тела простолюдина, так, как делает человек, который не впервые видит, как валятся люди в зной, и знает, что в такие минуты дорога каждая мелочь. — Тень и вода, — сказал он обозному мастеру, не поднимая головы. — Никуда его не везти, пока не очнётся и не напьётся как следует. Дать соли с водой, если есть. И не на солнце. Человек дёрнулся, застонал, веки его дрогнули. Бейлор придержал его за плечо, не давая вскинуться слишком резко. — Тихо, лежи. Ты упал от солнца, это пройдёт. Лежи и пей. Только когда подоспел наконец запыхавшийся лекарь и стало ясно, что обозный приходит в себя, Бейлор поднялся, отёр руки о и без того грязный плащ и отступил, возвращая больного тем, кому положено было им заниматься. Шаен подъехала к нему, когда колонна снова тронулась, а обозного, мокрого и слабого, но живого, уложили в повозку в тени. — И снова ты делаешь сам, — заметила она. — У тебя есть для этого люди. Лекарь. Слуги. Десятки рук. — Не вижу ничего плохого. У меня тоже есть руки, — сказал Бейлор. — И они были ближе. Пока добежал бы лекарь, человек лежал бы на солнце ещё сколько-то. В такой зной это “сколько-то” иногда решает всё. — Откуда ты знаешь, что нельзя лить в рот? — спросила она. — И про соль. Это знание не из тех, что нужны Деснице. — Это знание из тех, что нужны сотнику, — отозвался Бейлор, чуть усмехнувшись краем рта. — Я водил людей по жаре задолго до того, как сел в малый совет. Хоронил тех, кого не успели стащить в тень. Такое не забывается. Шаен ничего не ответила. Но отметила про себя, как отмечала всё, что это не было сделано ради впечатления: он не оглянулся ни разу, чтобы проверить, смотрит ли кто. Он поступил бы так же, если бы рядом не было ни единой живой души. И эта мысль, что человек одинаково склоняется над упавшим простолюдином и когда на него смотрят, и когда нет, никак не вязалась с холодным расчётливым Десницей из донесений.

***

Поскольку дом Мартелл шёл следом за королём, на дневных переходах две части каравана растягивались на добрую лигу, а то и больше: пыль королевского эскорта оседала впереди, а Мартеллы глотали её на своём отрезке пути. Но вечерами, когда передовые короля выбирали место для большой стоянки, оба потока стекались к одним кострам, и тогда у общего огня делалось людно, шумно и тепло. И именно тогда, на вечерних привалах, между Бейлором и Шаен начало происходить главное. Днём не было места для разговоров, тем более долгих — днём была дорога, пыль, забота о людях и конях, бесконечные мелочи большого перехода. Но вечером, когда лагерь разбит, когда костры разведены и котлы дымятся, когда усталость уже наступила, а сон ещё не пришёл, вот тогда находился тот час, который ни на что больше не был годен, кроме как сидеть и говорить. И они сидели. И говорили. Сначала — о делах. О том, что ждёт Шаен в Гавани, какие там люди, какие порядки, кому можно верить, кому нельзя и кому нельзя верить особенно. Бейлор рассказывал ей о дворе так, как рассказывают о метках на карте перед сражением, без украшений, с трезвой оценкой каждой силы и каждой слабости. Шаен слушала и запоминала, и иногда задавала вопросы, от которых Бейлор задумывался, потому что она спрашивала не о том, о чём спрашивают обычно. Но мало-помалу — он сам не заметил, когда именно, — разговоры перестали быть только о делах. — Расскажи мне о себе, — попросил он однажды, на исходе первой недели, когда они укрылись в тени придорожного валуна, пережидая злой полуденный зной, в который караван всегда вставал переждать самые жаркие часы. — Не про ремесло. Про него я знаю достаточно. Расскажи то, чего нет ни в одном донесении. Шаен посмотрела на него. — Этого мало кто спрашивает. — Я заметил, что про тебя много знают и мало спрашивают, — сказал Бейлор. — Это меня и удивляет. Она долго смотрела на дорогу. — Я была средней, — сказала она наконец. — Между Сильвой и близнецами. Не самая старшая, не самая младшая. Из тех, кого замечают первыми, и тех, кого балуют последними, — это не про меня. Я была посередине. И с детства поняла, что посередине удобнее всего наблюдать. Тебя меньше видят, а значит, ты видишь больше. — И тебе это нравилось. — Не знаю, нравилось ли. — Она чуть качнула головой. — Это просто стало мной. Когда что-то становится тобой так рано, потом уже не разберёшь, нравится оно или нет. Оно просто есть. — Я не выходила замуж, — продолжила она, хотя он не спрашивал. — Не потому что не было кого. Были предложения, и неплохие. Просто я не понимала, зачем менять то, что я есть, на то, чего от меня ждали бы. Дорнийская женщина имеет на это право. Это одно из немногих преимуществ места, где я родилась. — И всё-таки ты едешь со мной туда, где этих прав меньше. — Я еду не за тем, чтобы стать кем-то другим, — сказала Шаен. — Я еду как я. Если в Гавани это не подойдёт — значит, не подойдёт. Но менять в себе я ничего не собираюсь. — Я бы и не хотел, чтобы менялась. Это вышло у него тише, чем он рассчитывал. И прямее. Шаен посмотрела на него внимательно, оценивающим взглядом, проверяя, правда ли сказанное или просто сказано к месту. — Почему? — спросила она. Бейлор подумал. Он был не из тех, кто отвечает на такое сразу, и она, кажется, уже это понимала,потому что ждала, не торопя. — Потому что я устал от людей, которые меняются под обстоятельства, — произнёс он наконец. — Двор полон такими. Они меняют форму под каждую руку, что их держит. А ты не меняешь. С тобой всегда понятно, кто перед тобой. Это редкость. И это, — он помедлил, подбирая слово, — это покой. В каком-то смысле. Шаен молчала. Потом сказала медленно, осторожно, словно сама пробовала на прочность то, что говорит: — Я сказала сестре, что мне нужно от этого брака уважение и покой. Не больше. — Помню, — сказал Бейлор. — Ты говорила почти то же самое мне. У источника. — Я думала, что покой — это когда тебя не трогают, — продолжила она. — Когда оставляют как есть. — Пауза. — А ты только что описал покой как что-то другое. Как когда кто-то видит тебя как есть и не хочет, чтобы было иначе. Это не одно и то же. — Нет, — согласился Бейлор. — Не одно и то же. — Это лучше, — сказала Шаен. Тихо. Почти неохотно, как признают то, чего не собирались признавать так скоро. Бейлор не ответил. Не потому что нечего было сказать. Потому что некоторые вещи лучше оставить стоять там, где их поставили, не тревожа лишними словами. Так шли дни, и сухое «уважение и покой» мало-помалу обрастало плотью. Это происходило не в больших разговорах — большие разговоры лишь обозначали то, что уже совершилось в малом. Это происходило в мелочах, которых ни тот, ни другая поначалу даже не замечали. В том, как на десятый день пути, когда поднялась песчаная буря, Бейлор, не говоря ни слова, передал Шаен свой плащ — плотнее и грубее её собственного, лучше державший песок, — и сам остался в тонком, и не сделал из этого ничего, словно так и надо. В том, как Шаен, увидев однажды вечером, что Бейлор сидит у костра один и смотрит в огонь тем своим взглядом, в котором она научилась читать тяжёлые мысли, подошла и села рядом не спрашивая, не утешая, просто села, и сидела молча, пока его лицо не разгладилось. В том, как они привыкли вставать от костра почти одновременно, не сговариваясь, словно у них уже выработался общий ритм. В том, как Шаен рассказала ему — впервые кому бы то ни было — о той девочке, какой была в детстве: о том, как пряталась в нишах галерей и слушала разговоры взрослых, как научилась читать по лицам раньше, чем по книгам, как однажды раскрыла измену в собственном доме, когда ей было всего тринадцать, и как это раз и навсегда определило, кем ей быть. Бейлор слушал так же, как она слушала его, — не перебивая, не оценивая, — и когда она замолчала, сказал только: — Тринадцать. — И, помолчав: — Тяжёлый возраст, чтобы узнать о людях такое. — Тяжёлый, — согласилась Шаен. — Но кто-то узнаёт ещё раньше. А кто-то — никогда. Мне, в общем, повезло. Посередине. И они оба тихо усмехнулись над этим «посередине», которое для неё было не местом в семье, а способом смотреть на мир.

***

В горах, на семнадцатую ночь, Шаен не спалось. Холод стоял такой, что выстуживал даже сквозь меха, а тишина была той абсолютной горной тишиной, в которой собственные мысли становятся слишком громкими. Она встала, накинула плащ и вышла к догорающему костру и обнаружила, что не одна. Бейлор сидел у огня, подкидывая ветки. — Тоже не спишь, — сказала Шаен, садясь рядом. — Я плохо сплю в дороге, — сказал он. — Привычка. Когда отвечаешь за многих, перестаешь спать крепко. — Я думала, у тебя для этого есть дозорные. — Дозорные есть, — сказал Бейлор. — А привычка всё равно со мной. Они не отменяют друг друга. Шаен протянула руки к огню. — Я не сплю по другой причине, — сказала она. — Я думаю о столице. Чем ближе, тем больше думаю. Я привыкла приезжать в место, уже зная его. А туда я еду почти вслепую, знаю только о дворце. Это… неуютно. — Спрашивай, — предложил Бейлор. — Что хочешь. Сейчас ночь, торопиться некуда. Я расскажу тебе о городе то, что знаю сам. И он рассказывал долго, до самой смены дозора. Не о парадной Королевской Гавани, а о настоящей: где живут какие лорды и кто кого ненавидит за давние обиды; какие септоны честны, а какие торгуют верой; где можно ходить, а где нельзя; кто из малого совета чего стоит. Шаен слушала и запоминала, как умела запоминать, но мало-помалу заметила, что слушает не только сведения — слушает его. То, как он говорит о людях. Он был резок в оценках, но нигде не жесток; он видел в людях слабости, но не презирал их за них. Это было неожиданно для человека, выстроившего себя как крепость. — Ты говоришь о них без злобы, — сказала она наконец. — Даже о врагах. — Злоба — плохой советчик, —ответил Бейлор. — Если ненавидишь человека, перестаёшь видеть его ясно. А я предпочитаю видеть ясно. Это полезнее ненависти. — Это, — медленно произнесла Шаен, — почти то, чем живу я. Видеть ясно. Я не думала, что услышу это от тебя. — А от кого ты думала это услышать? — От себя, — сказала Шаен. — Я думала, что я в этом одна. Они помолчали. Сменился дозор; новые часовые прошли мимо, кивнув Деснице. — Знаешь, что страннее всего? — сказала Шаен в темноту. — Я всю жизнь читала людей и всегда была от этого… отдельно. Снаружи. Я смотрю на всех со стороны, со своего удобного места у края костра. — Она помолчала. — А с тобой я вдруг ловлю себя на том, что смотрю не со стороны. Что я внутри разговора, а не снаружи. Я от этого отвыкла. Я даже не сразу поняла, что это. Бейлор посмотрел на неё. — И что же это? — спросил он тихо. — Не знаю, — честно сказала Шаен. — Но мне это не неприятно.

***

В Штормовых землях их застал первый настоящий дождь. Он обрушился внезапно, как умеют только здешние дожди, стеной, без предупреждения, превратив дорогу в текущую глину. Из-за непогоды дорога затянулась, колонна встала; люди жались под повозками и навесами. Шаен укрылась под выступом скалы и Бейлор, оказавшийся рядом, втиснулся туда же, и места под выступом хватало ровно на двоих, не больше. Они стояли плечом к плечу, глядя на стену воды. — В Дорне дождь — это праздник, — сказала Шаен. — Дети выбегают под него. Старики выходят и стоят, подставив лицо. У нас вода — редкость, и потому радость. — Здесь дождь — это просто дождь, — сказал Бейлор. — Тут к воде привыкли. Никто не радуется ей и никто не благодарит за неё. Её слишком много, чтобы ценить. — Печально, — сказала Шаен. — Когда чего-то слишком много, перестаёшь это ценить. Это касается не только дождя. Бейлор посмотрел на неё. — Чего, например, ещё? Шаен помолчала. Дождь шумел. — Людей, — сказала она наконец. — Когда вокруг слишком много людей, перестаёшь по-настоящему видеть кого-то одного. Двор — это вечный ливень из людей. Я думаю, поэтому ты и выстроил вокруг себя крепость. Не от злобы. От того, что людей было слишком много, и проще закрыться от всех, чем выбирать. Бейлор долго молчал. — Ты опять читаешь меня, — сказал он без обиды. — Нет, — сказала Шаен. — В этот раз нет. В этот раз я просто… поняла. Это другое. Прочитать можно лишь снаружи. А понять — изнутри. — Она смотрела на дождь. — Я начинаю путать эти две вещи рядом с тобой. И, кажется, перестаю об этом жалеть. Они стояли под скалой, плечом к плечу, очень близко, потому что места было ровно на двоих. И ни тот, ни другая не отодвинулись, когда дождь стал тише и места сделалось больше.

***

За несколько дней до конца пути, на одной из вечерних стоянок, Бейлор разложил перед Шаен карту. — Гавань, — сказал он, проводя пальцем по линиям. — Я обещал рассказать тебе о неё всё. Вот Красный Замок. Вот Великая септа. Вот кварталы лордов, вот рыночные, вот те, куда тебе ходить не надо, но ты всё равно пойдёшь. — Он показывал, она запоминала. Это было дело — наконец-то дело, к которому оба привыкли, и оттого оно шло легко. Но в какой-то момент Шаен накрыла его руку своей, останавливая палец на карте. — Зачем ты на самом деле всё это мне рассказываешь? — спросила она. — Так подробно. День за днём. Ты мог дать мне человека, который ввёл бы меня в курс дел. А ты рассказываешь сам. Каждый вечер. Бейлор посмотрел на её руку, лежащую поверх его. — Потому что я хочу, чтобы тебе там было не одиноко, — сказал он просто и без прикрас. — Когда приезжаешь в место, ничего о нём не зная, ты в нём чужой. Я не хочу, чтобы ты была там чужой. Я хочу, чтобы ты приехала туда, уже наполовину зная его. Как будто уже немного дома. Шаен молчала. — Ты выстроил крепость без слабых мест, — сказала она наконец тихо. — Так писали в донесениях. А сейчас ты сидишь и день за днём строишь мне карту, чтобы мне не было одиноко в чужом городе. Это не похоже на крепость без слабых мест, Бейлор. — Я же сказал тебе в первый вечер, — отозвался он. — Каждое слово в твоих донесениях точно. И в них ни слова правды. — Теперь я понимаю, что это значит, — сказала Шаен. — И что же? — Что крепость можно выстроить не для того, чтобы никого не впускать, — сказала она. — А просто потому, что некого было впустить. Это разные крепости. Снаружи одинаковые. Изнутри — совсем разные. Бейлор повернул ладонь под её рукой — так же, как сделает это позже, у реки, — и их пальцы переплелись над картой города, который через несколько дней станет общим для них обоих. — Некого было, — сказал он тихо. — До сих пор. И они сидели над картой Гавани, держась за руки, и ни один из них больше не делал вид, что речь всё ещё о городе.

***

Когда позади остались уже и пустыни, и горы, и половина зелени Штормовых земель, между ними установилось то, для чего ни один из них пока не находил названия и оба не торопились его искать. Они остановились у реки, и передовые короля встали у неё на ночлег пораньше, потому что люди вымотались, а вода в пути была роскошью, какой грех не воспользоваться. Когда подтянулся обоз Мартеллов, лагерь уже стоял, и Бейлор отыскал Шаен у воды: она сидела чуть в стороне от костров, на плоском камне у самой кромки, разувшись и опустив ноги в реку. Это было так не похоже на ту собранную, всё подмечающую женщину, какой он привык её видеть, что он на миг остановился, не зная, подходить ли. Она почувствовала его раньше, чем он решил. — Можно, — сказала, не оборачиваясь. — Я не настолько нуждаюсь в одиночестве. Он подошёл и остался стоять, потом, секунду подумав, сел рядом и, ещё подумав, снял сапоги, закатал штанины и опустил ноги в воду рядом с её ногами. Вода была обжигающе холодной после дневного зноя. Бейлор не вздрогнул, но что-то в его лице сдвинулось. Шаен смотрела на это с выражением, какого он раньше у неё не видел. — Что? — спросил он. — Не думала, что ты это сделаешь. — Ты как-то сказала, что мы оба из тех, у кого всё зачем-то, — отозвался Бейлор. — Что мы не умеем сидеть у воды без причины. Я решил проверить. — И? — Вода действительно холодная, — с улыбкой в голосе ответил он. Шаен засмеялась. Это вышло неожиданно для него и, кажется, для неё самой. Не громко, не долго, всего несколько секунд, но это был настоящий смех, без той вечной собранности, в какой она держала себя. И когда смех затих, осталось что-то в воздухе лёгкое и тёплое. — Ты редко смеёшься, — сказал Бейлор. — Ты тоже. — Я давно разучился, — признался он. Просто, без жалости к себе. — После Джены. Какое-то время мне казалось, что смеяться — это предательство. Будто, если я смеюсь, значит, отпустил. А отпускать я не хотел. Шаен помолчала, глядя на воду, бегущую мимо их ног. — А теперь? — А теперь я думаю, что она бы не одобрила, — сказал Бейлор. — Чтобы я перестал смеяться навсегда из-за неё. — Он чуть помолчал. — Я долго до этого доходил. — До такого долго доходят, — сказала Шаен. — Или не доходят совсем. Они посидели молча. Где-то за спиной шумел лагерь — голоса, звон котлов, ржание коней, далёкий смех у костра, обычный гомон большой стоянки. Но здесь, у воды, было тихо. — Я думала, что этот брак будет не больше, чем служба, — сказала Шаен наконец. Тихо, не глядя на него. — Ещё одна задача. Ещё одно место, которое надо понять и в котором надо устроиться. Я всю жизнь так. Везде задача. Везде надо что-то понять, кого-то раскусить, чему-то научиться. — Она помолчала. — Я не помню, когда последний раз ехала куда-то просто потому, что хотела туда ехать. — А сейчас? Шаен повернула голову и посмотрела на него прямо, тем своим взглядом, который видел людей насквозь, но сейчас в нём не было ничего от того прицельного внимания. Был только вопрос заданный не ему, а скорее себе самой. — А сейчас я уже не уверена, что это только служба, — сказала она. — И это меня тревожит. Я привыкла понимать, что чувствую и зачем. А тут — не понимаю. Впервые за очень долгое время не понимаю себя. — Это плохо? — спросил Бейлор. — Не знаю, — сказала она честно. — Раньше сказала бы — плохо. Тревожиться о неясном — глупо, неясное надо прояснять. — Пауза. — А теперь думаю, что, может быть, есть вещи, которые лучше не прояснять до конца. Которые от ясности портятся. Бейлор смотрел на реку. — Я всю дорогу боялся одного, — сказал он. — Что довезу тебя до Гавани, и мы оба окажемся ровно теми, кем были у источника. Двое людей, которые заключили разумную сделку и честно её исполняют. Уважение и покой. Ни больше, ни меньше. — Он помолчал. — Я думал, что меня это устроит. Я сам это предлагал. — А теперь? — А теперь я не хочу, чтобы было только это, — сказал Бейлор. И прозвучало это просто, без нажима, как говорят правду, которую долго держали и наконец решились произнести. — Я не знаю, что я хочу взамен. У меня нет на это красивого слова. Но «только уважение и покой» — мне теперь мало. Шаен ничего не сказала. Но её рука, лежавшая на тёплом камне между ними, чуть сдвинулась и легла поверх его руки. Не сжала. Просто легла. И они сидели так, опустив ноги в холодную воду, в гаснущем свете дня, и оба понимали, что за эту долгую дорогу что-то решилось окончательно, и что это решилось не словами, а вот так, молчанием и рекой. — Я не умею быстро, — сказала наконец Шаен. — Если ты об этом. Я не из тех, кто бросается. Я слишком долго жила осторожно. — Я никуда не тороплюсь, — сказал Бейлор. — У нас впереди вся жизнь. Я подождал тебя двадцать лет, сам того не зная. Подожду ещё. — Это почти красиво, — заметила Шаен. — Не ожидала от тебя. — Дорога, — сказал Бейлор. — Она снимает шелуху. — Снимает, — согласилась Шаен. И впервые за весь разговор улыбнулась ему не уголком рта, как улыбалась обычно, а открыто. — Вот ты под ней и оказался не таким, каким был в донесениях. — И какой же я в донесениях? — Холодный, — сказала Шаен. — Замкнутый. Долг и расчёт. Человек, который похоронил всё, что в нём было живого, вместе с женой. — А под шелухой? Шаен посмотрела на него долго. — А под шелухой ты снял сапоги и сунул ноги в ледяную реку, чтобы посмеяться вместе со мной, — сказала она. — Это совсем другой человек. И он мне нравится больше. Бейлор не нашёл, что ответить, да и не нужно было. Он просто чуть повернул ладонь под её рукой так, чтобы их пальцы соприкоснулись по-настоящему, и она не отняла руки. Последняя часть пути далась легче не потому, что дорога стала проще, а потому, что они перестали быть на ней одиноки.

***

Не всё на той дороге было светлым. В одну из ночей, уже на исходе четвёртой недели, когда обоз стоял лагерем в предгорьях на самой границе Штормовых земель, у Дейрона случилось видение. Он сидел у затухающего костра, чуть в стороне от остальных и смотрел в угли ни о чём, как смотрят, когда мысли идут сами и не требуют участия. И вдруг угли перестали быть углями. Он знал разницу между сном и этим. Это пришло резко, без перехода, как пришла бы внезапная боль, умей боль показывать картины. Гавань. Не сверху, не с расстояния — изнутри. Узкая улица, спускающаяся к воде. Запах рыбы, соли, гниющих водорослей. Серое предгрозовое небо, в котором свет вроде бы есть, но он какой-то неживой. Дейрон стоял на этой улице, понимая, что не стоит на ней по-настоящему, и смотрел на дверь, обычную деревянную дверь дома, каких в рыбацком квартале тысячи. Дверь была приоткрыта и за ней кто-то ждал. Он не видел лица. Видел только фигуру в дверном проёме — неподвижную, с той терпеливостью, что страшнее любого движения. Фигура чего-то ждала. И Дейрон понял с той ясностью, которая в видениях бывает страшнее самих образов: она ждала их. Приезда. Короля. Всех. А потом из глубины дома, из-за спины терпеливой фигуры, донёсся звук — смех. Тихий, негромкий, почти дружелюбный — тот смех, каким смеётся человек, уверенный, что всё идёт так, как он задумал. И от этого смеха в Дейроне всё сжалось сильнее, чем сжалось бы от крика. Потому что в крике есть страх, а в этом смехе страха не было совсем. Была одна лишь холодная, спокойная, безграничная уверенность того, кто всё уже рассчитал. Дейрон дёрнулся и вырвался сам, без посторонней помощи, потому что видение отпустило его так же резко, как захватило. Он открыл глаза с тем коротким, задушенным вдохом, с каким выныривают из-под воды. Костёр. Ночь. Лицо было мокрым. А в нескольких десятках шагов, на своём месте, в тот же миг проснулась Сильва. Проснулась резко не от звука, не от холода, а от чувства. Острая, внезапная тревога поднявшаяся откуда-то изнутри так, словно её толкнули в грудь. Сильва села, дыша часто, прижав ладонь к рёбрам, туда, чуть левее, где в последнее время селилось всё, чего она не умела назвать словами. Она уже знала это чувство. Это было не её. Точнее — не только её. Это был тот остаточный отголосок, что остался после их второго эксперимента — после того, как они с Дейроном попробовали соединить то, что в них жило, и обнаружили, что соединяется оно куда легче, чем следовало бы, и потом долго не расцепляется до конца. С тех пор между ними протянулась нить — тонкая, едва ощутимая в обычное время, но в минуты, когда одному из них было плохо, она натягивалась и звенела, передавая другому чужую тревогу, как свою. Сейчас нить звенела. Где-то рядом, у соседнего костра, Дейрон видел что-то тяжёлое — настолько тяжёлое, что докатилось до неё через сон, через расстояние, через всё, что разделяло их в эту ночь. Сильва откинула покрывало и хотела встать. Хотела пойти к нему — разбудить, вытащить из видения, взять за руку, сделать то, что делала всегда. И остановилась. Потому что между её палаткой и местом, где был Дейрон, лежало пространство ночного лагеря, а в этом пространстве было слишком много глаз. Двое дозорных у ближнего костра. Третий — у обоза. Гвардейцы спали кругом, но спали чутко, как спят люди в дороге, готовые проснуться от первого неправильного звука. У входа в королевский шатёр стоял человек. Тристан, который, кажется, вообще никогда не спал по-настоящему, лежал ближе всех к этому шатру и не случайно. И если она, Сильва, дочь дома Мартелл, незамужняя девушка, встанет сейчас среди ночи и пойдёт через весь лагерь к месту, где спит Дейрон, и склонится над ним, и возьмёт за руку, это увидят. Все. И поймут не то, что есть на самом деле, а то, что подумает всякий, кто увидит девушку, идущую ночью к мужчине. Здесь, среди своих, в Дорне, на это, может быть, посмотрели бы иначе, Дорн снисходителен к таким вещам. Но впереди была Гавань, где судят строго и где доброе имя женщины — это оружие, которое легко вложить в чужие руки. Шаен учила её этому — не словами даже, а примером. Думать на шаг вперёд. Не давать повода. Видеть, как поступок будет выглядеть, прежде чем его совершишь. Сильва сидела на своём месте, сжав ладонь на груди, и нить между ней и Дейроном звенела, натянутая до боли, а она не могла пойти. Это было хуже всего — чувствовать чужой ужас и не иметь права сделать ни шага. Она закрыла глаза и сделала то единственное, что могла сделать отсюда, не вставая, не привлекая ни единого взгляда. Потянулась по нити сама. Она ещё плохо это умела, они и сами не понимали толком, как это работает, но попробовала. Нашла внутри себя то место, где звенела нить, и без слов, без движения потянулась по ней в ту сторону, где был Дейрон. Не словами — словам не было хода. Ощущением. Присутствием. Той твёрдой землёй под ногами, какую он всегда находил в ней. И на другом конце нити что-то дрогнуло. Тревога не исчезла, но стала чуть менее одинокой. Дейрон в темноте провёл ладонью по мокрому лицу и почувствовал это второе, тёплое, слабое, угасающее, как угли, но живое. Нить. Он повернул голову. Через лагерь, на своём месте, сидела Сильва. Она не шла к нему. Не звала. Не делала ничего, что заметил бы чужой глаз. Просто сидела, прижав ладонь к груди, с закрытыми глазами, и тянулась к нему единственным способом, каким могла дотянуться в эту ночь, полную чужих взглядов. И он понял всё сразу — и почему она не пришла, и чего ей стоило не прийти, сидя так близко и чувствуя его ужас как свой. Она думала на шаг вперёд. Не дала повода. Защитила их обоих и при этом всё равно нашла способ быть рядом. Он не пошёл к ней. Тоже не мог — по тем же причинам. Но посмотрел в её сторону, долго, и отправил по нити то единственное, что мог: я вернулся, я в порядке, спасибо. На другом конце дрогнуло тёплое и усталое облегчение. И Сильва, не открывая глаз, чуть кивнула самой себе и опустила ладонь. Нить начала тихо гаснуть — не рваться, а именно гаснуть, опускаясь обратно в ту глубину, где жила между ними в обычное время. Они оба чувствовали, как она уходит. И оба знали, что утром, при свете дня, если выпадет минута наедине, поговорят о том, что было. Но это будет утром. А наутро Дейрон рассказал Бейлору и королю про узкую улицу к воде, про приоткрытую дверь, про терпеливую фигуру и про смех. Бейлор выслушал молча, с тем вниманием, с каким слушают то, что собираются запомнить дословно. — Узкая улица к воде, — повторил он. — Запах рыбы, водорослей. Рыбацкий квартал или где-то рядом. Это сужает поиск, не намного, но сужает. — И, помолчав: — Смех — это важно. Тот, кто смеётся, уверен. А уверенность — это слабость. Уверенные делают ошибки, потому что не ждут отпора. Король выслушал иначе. Он не задавал вопросов. Стоял, глядя куда-то поверх головы Дейрона, и когда тот закончил, помолчал. — Смех, — произнёс он наконец. Тихо. Почти задумчиво. — Да, ваша милость. — Хорошо, — сказал король. Дейрон не понял. — Хорошо? — Пусть смеётся, — сказал король, и в голосе его было что-то такое, что заставило Дейрона на миг пожалеть человека, которого они ещё даже не нашли. — Пусть смеётся, пока может. Те, кто смеётся первыми, обычно замолкают раньше всех. Он отвернулся и пошёл к своему коню. И Дейрон, глядя ему вслед, подумал, что видел сейчас не короля, тревожащегося за свою жизнь. Он видел охотника, которому только что сказали, что зверь уже расслабился и не ждёт выстрела. После того разговора в короле что-то переменилось, едва заметно, так, что чужой бы и не уловил. Но те, кто ехал рядом изо дня в день, уловили. Король Дейрон всегда был молчалив в дороге. Но прежде это была молчаливость человека, занятого делом, он думал о людях, о припасах, о переходах, о тысяче забот, какие ложатся на того, кто ведёт за собой много жизней. Теперь же его молчание стало другим. Сосредоточенным. Внутренним. Он ехал впереди колонны, прямой и неподвижный в седле, и смотрел на дорогу, но Бейлор, поравнявшись с ним однажды ненадолго, заметил у его губ знакомую складку, едва уловимую, и понял, что король вовсе не смотрит на дорогу. Он репетировал. Снова и снова, лигу за лигой, он проигрывал в себе ту минуту, ради которой, в сущности, и затевался весь этот путь под видом отъезда на свадьбу. Минуту, когда он наконец окажется лицом к лицу с тем, кто предал. Он не репетировал гнев — гнев был бы расточительством, гнев выдаёт. Он репетировал улыбку. Ту самую, какой встретит изменника. Тёплую, приветливую, ничего не подозревающую улыбку человека, который рад вернуться домой и не догадывается, что везёт с собой приговор. Он отрабатывал её внутри, как воин отрабатывает удар, чтобы в нужный миг она вышла безупречной, чтобы предатель, увидев её, до последнего верил, что не раскрыт. Потому что в этом и была вся охота: дать врагу досмеяться. Дать ему дойти до самой вершины его уверенности и только там, на вершине, показать, что король всё знал. С самого начала. Всю дорогу. С улыбкой наготове. Иногда Бейлор смотрел на эту неподвижную спину впереди колонны и думал, что не хотел бы оказаться тем, кому эта улыбка предназначена.

***

Между тем дни шли, и где-то в недрах каравана Мартеллов зрело и другое — то, что не имело отношения к Бейлору и Шаен, но шло своим чередом, неотвратимо, как всё, что связано с приходом новой жизни. Близнецы переносили дорогу лучше всех. Для Дориана, Дерии и увязавшегося за ними Эйгона путь обернулся нескончаемым приключением: пустыни, где можно было искать следы змей; горы, где эхо отвечало на крик; чужие земли за дорнийской границей, где всё было иначе — деревья, дома, выговор людей. Эйгон был младше близнецов на целых два года, а в этом возрасте два года значат много, и поначалу терпел от них то снисходительное превосходство, с каким старшие дети дают младшему понять, что берут его в игру из милости. Близнецы бежали быстрее, забирались выше, знали больше, и Эйгону приходилось тянуться за ними изо всех сил, чтобы не отстать и не быть отправленным назад, к повозкам, «к малышам». Это его подстёгивало. К исходу первой недели он уже карабкался по склонам наравне с Дорианом, спорил с ним до хрипоты, чьё эхо в ущелье вышло громче, и научился не отставать от Дерии, что было труднее всего, потому что Дерия не желала никого ждать и не делала скидки на то, что кто-то младше. — Не угонишься — значит, не угонишься, — говорила она ему без всякой жалости. И Эйгон гонялся, просто чтобы не дать ей оказаться правой. Втроём они изводили Тристана вопросами, до которых тот, надо отдать ему должное, снисходил с терпением, поразительным для человека его склада: почему в горах холодно, если они ближе к солнцу; правда ли, что за Штормовыми землями море, и можно ли в нём утонуть, если умеешь плавать; сколько человек он убил и считал ли. Последний вопрос задал, разумеется, именно Эйгон — младшие всегда спрашивают самое страшное, не понимая, что спрашивают, — и Тристан ответил так, что все трое надолго притихли, а потом ещё дольше спорили шёпотом, что он имел в виду. Они подружились с обозными детьми и устроили среди повозок какую-то свою игру со сложными, ведомыми только им правилами, в которую втянули половину детворы каравана и из-за которой дважды чуть не сорвали дневной переход. Они один раз потерялись на стоянке так основательно — все трое разом, — что половина лагеря бросилась их искать, и Дейнерис впервые за всю дорогу повысила голос, а лорд Айронвуд молча пошёл в одну сторону, гвардейцы в другую. Нашлись беглецы преспокойно сидящими у костра обозного кузнеца, который, ничего не подозревая, учил их отличать хорошую подкову от плохой. Влетело за это, как ни странно, больше всех близнецам — как старшим, которые «должны были думать и присматривать за младшим», — и Дориан с Дерией приняли это с видом глубоко несправедливо обиженных, тогда как Эйгон, виновник не меньший, лишь старательно делал лицо пострадавшего вместе с ними и тайком радовался, что в кои-то веки достаётся не ему. Алиандра держалась упрямо, как держатся Мартеллы, когда им что-то втемяшится. Лорд Айронвуд не отходил от её повозки, и его всегдашнее спокойствие, кажется, было единственным, что удерживало жену от того, чтобы вовсе забыть о своём положении и пересесть в седло. На исходе четвёртой недели, уже в Штормовых землях, лекари переглядывались всё чаще, и Дейнерис всё чаще задерживалась у повозки дочери, и в воздухе появилось то особое, едва ощутимое напряжение, какое бывает, когда новая жизнь решает прийти в мир по собственному расписанию, не спрашивая ничьих планов. Но это была уже другая история, которой предстояло развернуться позже — может быть, в самой Гавани, под её серым небом, под звон её колоколов.

***

На исходе пятой недели, когда позади остались и пустыни, и горы, и большая часть Штормовых земель, дорога вывела караван на последний участок — вдоль Чёрной Воды, к устью, за которым уже угадывался город. И утром, поднявшись на пологий гребень, передовые короля увидели её. Королевскую Гавань. Она лежала впереди в дымке — огромная, серая, раскинувшаяся на холмах над рекой и заливом, ощетинившаяся стенами и башнями, увенчанная на холме Эйгона тёмно-красной громадой Замка. Над городом висела привычная пелена — дым тысяч очагов, испарения улиц, запах, который чувствовался задолго до самих стен. Где-то там звонили колокола — далёкие, едва слышные с этого расстояния, размытые ветром. Король Дейрон поднялся на гребень первым — как он шёл первым всю дорогу. Он остановил коня и долго смотрел на свой город, и никто не тревожил его в эту минуту. А следом подтянулись и Мартеллы, и Шаен, поравнявшись с Бейлором, остановила коня рядом и тоже долго смотрела. Она ехала к месту, которое отныне станет её домом. К городу, которого не знала, к двору, полному незнакомых ей сил, к жизни, в которой ей придётся быть собой среди людей, не привыкших к таким, как она. Где-то там, под этой серой пеленой, ждал тот, кто смеялся за приоткрытой дверью. И теперь, глядя на город сверху, Шаен впервые ощутила это не как чужую заботу, а как свою. Это был уже её город. Её угроза. Её дом. — Вот он, — сказал Бейлор негромко, глядя на столицу. — Не самый красивый город на свете. Грязный, шумный, опасный. Пахнет дурно почти всегда. — Он помолчал. — Но это дом. И через вскоре — твой дом тоже. Шаен смотрела на серые стены, на тёмно-красный Замок, на дым над крышами. — Я не из тех, кому нужна красота, — сказала она. — Мне нужно понять место. А понять можно любое место. Даже самое грязное. Особенно самое грязное — там понятнее всего, кто чего стоит. Бейлор повернул голову и посмотрел на неё. И что-то в его лице, она уже умела это читать, было очень похоже на то, чего ни один из них пока не называл вслух. — Ты подойдёшь этому городу, — сказал он. — Лучше, чем он того заслуживает. Шаен не ответила. Но протянула руку и накрыла ладонью его руку, лежавшую на луке седла. Коротко. Без слов. Тем жестом, какому они научились за пять недель дороги: быть рядом, не говоря лишнего. И они стояли так на гребне холма, бок о бок, чуть позади короля, который смотрел на свой город первым, как смотрел на дорогу все эти недели, а впереди, где-то за серыми стенами, их уже ждал Эйрион, вошедший в Гавань раньше всех; ждала Великая септа, где через несколько недель должно было совершиться венчание; ждал Красный Замок, где терпеливо сидел на троне король, ещё не доехавший, но уже сюда возвращавшийся; и ждала узкая улица где-то у воды, за приоткрытой дверью которой кто-то всё ещё смеялся, не зная, как мало осталось ему смеяться. Король тронул коня и начал спуск. И весь караван — сперва эскорт короля, а следом и дом Мартелл — потянулся за ним вниз, к городу. Пять недель дороги остались позади. Впереди была Гавань — и всё, что она держала про запас: свадьба и угроза, радость и расплата, новая жизнь, что вот-вот должна была прийти в мир, и старая ложь, которой вот-вот предстояло быть выведенной на свет. Но это уже была другая глава.