Глава 16. Одна плоть, одно сердце

Утро в покоях Шаен началось раньше рассвета. Не так, как начинались обычные утра в Красном Замке — с осторожных шагов служанок за дверью, с тихого звона кувшина о таз, с приглушённых голосов в коридоре, с шелеста ткани, принесённой на примерку или на выбор. Сегодня всё было иначе. Тишина стояла плотная и глубокая, будто сам замок на несколько мгновений задержал дыхание перед тем, как вспомнить, какой день наступает. Шаен проснулась сама. Сразу. Без мягкого перехода из сна, без ленивого полумрака, когда мысли ещё путаются с видениями ночи. Она открыла глаза и в тот же миг поняла, где находится, какой сегодня день и почему сердце бьётся так ровно, но сильно, будто готовится не к страху, а к долгому бегу. Сегодня. Это слово было слишком коротким для всего, что вмещало. Сегодня она должна была войти в Великую Септу Бейлора под плащом своего дома и выйти из неё под плащом Таргариенов. Сегодня её имя произнесут под сводами главного храма королевства рядом с именем Бейлора. Сегодня сотни людей увидят, как Дорн и драконы связываются не договором на пергаменте, а клятвой перед богами. Сегодня её будут разглядывать, оценивать, обсуждать — не как дочь Марона, не как сестру Мирцеллы, не как тихую девушку с острыми глазами, а как жену Десницы короля. Жену. Шаен медленно села в постели. Полог вокруг кровати был ещё погружён в тень. За плотными занавесями окно едва серело. Город под стенами Красного Замка только начинал просыпаться, но его первые звуки уже поднимались вверх, просачиваясь через камень, дерево и ткань: далёкий скрип колёс, крик чайки над заливом, чей-то хриплый оклик на дворе, стук копыт, быстро заглохший в переулке. Королевская Гавань никогда не спала по-настоящему. Даже ночью она только притворялась мёртвой, а утром снова начинала шевелиться, как огромное существо, недовольное тем, что его потревожили. В комнате пахло холодным камнем, лавандой, погашенными свечами и морским воздухом. Накануне служанки оставили у окна чашу с апельсиновыми цветами, но к утру их сладкий запах стал почти горьким. Шаен откинула покрывало и опустила босые ноги на ковёр. Холод пола через мягкий ворс всё равно чувствовался. Она поднялась и подошла к окну. Занавесь подалась тяжело. За стеклом небо над заливом было серо-синим, с узкой бледной полосой на востоке. Башни и крыши Красного Замка ещё стояли в полутьме, но края их уже начинали проступать, будто день осторожно обводил их углём. Ниже, в городе, кое-где мерцали огни. На воде залива двигались тёмные силуэты кораблей. Шаен задержала взгляд на горизонте. Где-то далеко, за морем и дорогами, оставались Водные Сады. Дорн. Тепло камня под солнцем, запах пыли после редкого дождя, тени пальм, голоса детей, бегающих по галереям. Она не позволяла себе думать об этом слишком часто с тех пор, как приехала в столицу. Тоска — опасная роскошь. Если дать ей место, она займёт всё. Но сегодня Дорн лежал в комнате рядом с ней. На столе у окна был разложен свадебный плащ Мартеллов. Шаен повернулась к нему. Ткань лежала широкой тяжёлой волной, тёмно-песочная, почти золотисто-коричневая в предутреннем свете. По краю шла вышивка красной и золотой нитью — тонкие языки солнца, копья, переплетённые линии, похожие на следы змей на песке. Застёжка у горла изображала солнце, пронзённое копьём. Металл был тёплого цвета, и даже сейчас, когда в комнате было прохладно, казался будто нагретым днём. Этот плащ наденут на неё до церемонии. Потом отец снимет его с её плеч. Потом Бейлор укроет её своим. Обычай был древний, красивый и жестокий в своей простоте. Женщина приходила под защитой одного дома и переходила под защиту другого. Все это называли союзом. Все говорили о чести, плодородии, продолжении рода, крови и имени. Но никто не говорил, как ощущается миг, когда с твоих плеч снимают цвета, в которых ты родилась. Шаен протянула руку и коснулась края плаща. Ткань была плотной, дорогой, подбитой лёгким мехом, хотя для Дорна это казалось почти насмешкой. В Королевской Гавани мех был нужен. На ступенях будет ветер. Она провела пальцами по вышивке солнца. Она не боялась Бейлора. Мысль пришла, как приходила уже много раз за последние дни, и снова удивила её своей ясностью. Она боялась двора. Боялась чужих комнат, в которых стены слышали слишком много. Боялась улыбок, за которыми прятались просьбы, угрозы и расчёты. Боялась того, что после сегодняшнего дня её больше не смогут недооценивать так легко, как прежде. Недооценка была удобной тенью. Жену Десницы короля недооценивать будут осторожнее. Она боялась того, что её сеть — её Тени, её тихие люди, её нити в Дорне и теперь первые нити в столице — окажутся слишком заметны. Боялась, что человек из Вольных городов, которого они ещё не видели, но чьё присутствие уже чувствовали, поймёт быстрее, чем им нужно, что охота идет и на него тоже. Она боялась завтрашнего дня. Но Бейлора — нет. И это было почти страннее страха. Дверь открылась без стука, но так тихо, что это не было вторжением. — Ты уже не спишь, — сказала Мирцелла. Шаен обернулась. Сестра стояла на пороге в утреннем платье цвета тёплого янтаря, наспех подпоясанном, но всё равно сидевшем на ней так, будто небрежность была тщательно продумана. Волосы ещё не уложили полностью; часть тёмных прядей была собрана заколкой, часть свободно падала на плечи. Лицо у Мирцеллы было свежее, чем полагалось человеку, который, по её собственным словам, ненавидел ранние утра, но глаза выдавали её: она тоже спала мало. — Ты тоже, — ответила Шаен, разворачиваясь к ней целиком. — Я вообще не уверена, что спала, — призналась Мирцелла, входя и закрывая за собой дверь. — Несколько раз пыталась, но каждый раз вспоминала, что моя сестра выходит замуж, и мой разум считал нужным заново перебрать все возможные бедствия. — Все? — Шаен чуть подняла бровь. — Большинство. — Мирцелла прошла к креслу у окна и устроилась в нём с привычной для себя вольностью — поджав одну ногу под себя, будто это были её покои, а не опочивальня невесты перед венчанием. — До пожара в септе дошла, до нападения на пир — тоже. До того, что ты сбежишь через окно — с большим удовольствием. Но потом вспомнила, что ты слишком практична для побега в свадебном платье. — Я бы выбрала служебный ход, — сказала Шаен без улыбки, но с интонацией, в которой улыбка угадывалась. — Вот именно! — Мирцелла ткнула в её сторону пальцем. — Поэтому я и не спала. Пришлось мысленно охранять все служебные ходы. Шаен посмотрела на неё. — Ты пришла приободрить меня? — Разумеется. — Мирцелла сложила руки на колене с видом человека, вполне довольного своей методологией. — Я решила начать с напоминания, что сегодня ты наденешь самое неудобное платье в своей жизни, будешь улыбаться людям, половину которых хотела бы допросить, а потом весь двор станет делать вид, что не знает, зачем тебя провожают в спальню. Шаен молча смотрела на неё несколько секунд. Мирцелла выдержала взгляд ровно до момента, когда стало очевидно, что выдержать дольше не получится, и подняла руки в примирительном жесте. — Ладно. Возможно, я ошиблась с тоном. — Было честно, — сказала Шаен. — Честность переоценена, если от неё не становится легче. — Мне стало легче. Мирцелла остановилась. — Потому что ты странная. — Потому что ты сказала всё худшее вслух, — возразила Шаен спокойно. — Теперь оно меньше. Мирцелла смотрела на неё секунду-другую. Потом улыбнулась — не насмешливо, как обычно, а тепло и чуть смущённо, будто сама не ожидала от себя такой реакции. — Тогда буду считать это успехом. Некоторое время они молчали. За окном свет медленно становился ярче, будто нехотя, и первые птицы уже подавали голос с крыш. Мирцелла смотрела на плащ у стола. — Хотела поговорить с тобой до того, как сюда войдут швеи, мать, тётя Мирия, септы, служанки и все женщины Красного Замка, которые считают своим долгом трогать твои волосы, — сказала она, не отводя взгляда от вышивки. — О чём? — спросила Шаен. — О тебе. И немного обо мне. — Мирцелла поднялась с кресла и прошлась по комнате, остановившись у зеркала. — Но начнём с тебя, потому что сегодня твой день и я благородна. — Подозрительно. — Да, сама удивлена. Мирцелла провела пальцем по подлокотнику кресла, словно собираясь с мыслями, что само по себе было редкостью: обычно она говорила легко, не заботясь о последствиях каждого слова. — Ты спокойна, — сказала она наконец. — Это вопрос? — спросила Шаен. — Наблюдение. Вчера ты была напряжена. Позавчера — собрана так, что я боялась, если кто-нибудь тронет тебя за плечо, ты сломаешь ему запястье. А сегодня… спокойна. Не весела. Не беззаботна. Но спокойна. — Я проснулась и поняла, что всё уже решено. — Это помогает? — Мирцелла повернулась к ней. — Иногда. Когда выбор сделан, остаётся только пройти путь достойно. — А если путь окажется плохим? — Тогда его нужно изучить и найти, где свернуть, — ответила Шаен ровно. Мирцелла покачала головой с видом человека, привыкшего удивляться сестре, но так и не привыкшего полностью. — Ты говоришь о браке как о вражеском лагере. — О браке я так не думаю, — поправила Шаен. — А о чём думаешь? — О жизни после него. Мирцелла долго смотрела на неё. Потом тихо сказала: — Ты не боишься его. — Нет. — Хорошо, — сказала Мирцелла, и в этом коротком слове было больше облегчения, чем она, вероятно, хотела показать. — Ты боялась за меня? — спросила Шаен. — Конечно. — Мирцелла посмотрела на неё так, будто вопрос был глупым, но не обидным. — Я всегда боюсь за тебя. Просто обычно делаю вид, что занята собственными бедами. — И сегодня? — Сегодня тоже. Шаен улыбнулась. — Тогда расскажи о своих бедах. Мирцелла сразу скривилась — выразительно, всем лицом. — Не начинай с таким лицом. Ты выглядишь как мейстер перед вскрытием. — Я слушаю. — Это ещё хуже. Но она всё же заговорила. Прошлась ещё раз по комнате, снова остановилась у зеркала, поправила заколку в волосах — совершенно лишнее движение, просто чтобы не стоять неподвижно. — С Эйрионом всё закончено, — сказала она наконец. Голос был ровным, слишком ровным для того, о чём шла речь. Шаен молчала, ожидая продолжения. — Я не жалею. Не так, как думала, что буду. — Мирцелла повернулась к ней спиной, глядя в окно. — Было обидно. Было унизительно понять, что я ждала ответа от человека, который слишком занят тем, каким будет выглядеть в моих глазах, чтобы подумать о самих глазах. Но теперь будто место освободилось. И я не знаю, чем его заполнить. — Не обязательно заполнять сразу, — сказала Шаен. — Это ты так говоришь, потому что умеешь жить с пустыми местами. — Мирцелла обернулась. — Я — нет. Мне нужно, чтобы всё сверкало, шумело, двигалось. Если становится тихо, я начинаю слышать себя, а это не всегда приятно. Шаен чуть наклонила голову. — Ты пришла сказать это мне? — Да. — Мирцелла усмехнулась, но невесело. — Странно, правда? — Нет. — Лжёшь. — Немного. Мирцелла засмеялась — коротко, почти против воли. — Вчера в зале я видела Лионеля Баратеона, — сказала она, понизив голос, будто это был секрет, хотя секретом он не был. Шаен не изменилась в лице. Только взгляд стал немного внимательнее. — Видела? — Не смотри так, — предупредила Мирцелла. — Как? — Как будто уже начала расставлять людей на доске. — Я всегда расставляю людей на доске, — сказала Шаен без извинений, но с улыбкой. — Именно. Мирцелла снова прошлась — на этот раз к столу, где стоял кувшин с водой, налила себе немного, отпила, поставила кубок. — Он смеялся, — сказала она. — Громко. Совершенно не заботясь о том, сколько людей решат, что это слишком громко. И знаешь, что самое странное? — Что? — спросила Шаен. — Это было неожиданно. — Мирцелла смотрела в кубок, будто разговаривала с водой, а не с сестрой. — После Эйриона, который будто каждый жест примеряет перед невидимым зеркалом, Баратеон показался… настоящим. Не обязательно умным. Не обязательно тонким. Но настоящим. — Он не глуп, — сказала Шаен. — Просто не прячет всё под слоями придворной гладкости. Это иногда принимают за простоту. Мирцелла резко повернулась к ней. — Ты уже изучила его. — Он Баратеон. Вскоре должен занять место своего отца. Человек, который говорит слишком громко и потому слышит больше, чем о нём думают, — сказала Шаен без смущения. — Конечно, изучила. — Шаен. — Что? — Если ты начнёшь оценивать его как потенциального союзника, я выброшу тебя из окна. — В свадебном платье? — Нет, в служебный ход. Я запомнила. Шаен засмеялась тихо. Мирцелла опустилась рядом с ней на край сундука. — Я не говорю, что он мне нравится, — начала она тоном человека, который говорит именно то, от чего только что отказался. — Конечно. — Один взгляд ничего не значит. — Разумеется. — И то, что он отвернулся, вместо того чтобы смотреть, как остальные, тоже ничего не значит. — Совсем ничего. — Ты невыносима, — сказала Мирцелла. — Я молчу. — Ты даже молчишь с выражением. Шаен накрыла её руку своей. — Не торопись, — сказала она мягко. — Ни к нему, ни от него. Пусть эта дверь пока будет приоткрыта. Не обязательно входить сразу. Мирцелла долго смотрела на их руки. — А если за дверью снова пустая комната? — спросила она наконец. — Тогда ты выйдешь. — А если там буря? — Ты Мартелл. Бурю можно переждать или использовать. — Ты всегда говоришь так, будто всё можно превратить в план, — сказала Мирцелла с лёгким раздражением. — Не всё. Но лучше план, чем ожидание у окна. Мирцелла смотрела на неё несколько секунд. Потом в глазах её мелькнула благодарность, которую она не стала произносить вслух, потому что произносить её вслух было бы слишком много для Мирцеллы. — Сегодня твой день, — сказала она вместо этого. — Я не буду больше говорить о себе. — Это невозможно, — сказала Шаен. — Невозможно, но благородно попытаться. В этот момент дверь открылась. На пороге появилась Дейнерис. Она вошла не как мать невесты в суете, а как женщина, привыкшая, что в комнатах меняется воздух, когда она переступает порог. За ней следовали две служанки с коробками, швея с подушкой для булавок на запястье, молодая септа, несущая футляр с украшениями так торжественно, будто внутри лежало сердце святой, и пожилая женщина с выражением человека, которому известен окончательный приговор по всему, что касается ткани, линий и вкуса. Дейнерис окинула взглядом комнату. Плащ. Дочерей. Открытое окно. Мирцеллу на сундуке. — Мирцелла, — сказала она ровно, — если ты уже успела напугать сестру, отойди и дай нам исправить вред. — Я её приободрила, — возразила Мирцелла, поднимаясь. — Вот именно, — ответила Дейнерис тем же тоном. Мирцелла с достоинством выпрямилась. — Я оставляю её вам целой, спокойной и почти готовой. — Почти? — переспросила Дейнерис, не глядя на неё и уже направляясь к плащу. — Ей ещё нужно пережить платье. Пожилая швея обиженно выпрямилась и набрала воздух. — Платье великолепно, — сказала она голосом человека, привыкшего отстаивать свои работы. — Я не сомневаюсь, — согласилась Мирцелла самым сладким тоном. — Именно великолепные вещи чаще всего мешают дышать. Шаен поймала взгляд сестры у двери. Мирцелла едва заметно скорчила лицо — быстро, чётко, именно так, как обещала. Шаен не рассмеялась. Но страх отступил ещё на шаг. Утро началось по-настоящему. Подготовка к свадьбе оказалась не делом, а осадой. Шаен знала, что её будут одевать долго, но знание и переживание — разные вещи. Сначала её усадили перед зеркалом и начали расчёсывать волосы. Две служанки работали молча и почти синхронно: одна отделяла пряди, другая вплетала тонкие золотые нити, третья, появившаяся откуда-то позже, подавала шпильки. Волосы Шаен были густыми, тёмными, и белые пряди у лица сегодня решили не скрывать. Напротив — Дейнерис велела уложить их так, чтобы они мягко обрамляли лицо. — Пусть видят, — сказала она, стоя за спиной дочери и наблюдая в зеркало. Шаен встретилась с матерью взглядом в зеркале. — Что именно? — Что ты не кукла, которую можно покрасить заново под нужный дом, — сказала Дейнерис спокойно, почти буднично. В комнате на миг стало тише. Потом началась работа с платьем. Белое. Не снежное, не молочное, а с едва заметным тёплым оттенком, чтобы не делать кожу бледной. Нижняя сорочка была тонкой и мягкой, поверх неё — первый слой шёлка, потом второй, более плотный, потом расшитая верхняя часть. Вышивка шла по рукавам и лифу золотом, красным и почти незаметной чёрной нитью. На первый взгляд платье было южным — светлым, текучим, с дорнийской мягкостью линий. Но если смотреть дольше, в узоре проступали драконьи чешуйки, вплетённые среди солнечных лучей. — Мам, — позвала Шаен, когда заметила это. Дейнерис чуть приподняла уголок рта — не настоящая улыбка, скорее её предчувствие. — Да? — Ты заранее знала? — Что однажды придётся соединить солнце и дракона? — Дейнерис подошла ближе, провела пальцами по рукаву. — Я надеялась. Шаен не нашла ответа. Платье было тяжёлым, но не грубым. Оно ложилось на неё как доспех из света. Каждая застёжка, каждая складка имела значение. Швея несколько раз отходила, чтобы посмотреть на силуэт целиком, потом снова возвращалась, поправляла рукав, чуть подтягивала ткань у плеча, расправляла нижний край — с видом человека, недовольного половиной мира, но готового его исправить. Мирцелла, устроившаяся в кресле сбоку, комментировала со всей серьёзностью, которую была способна изобразить. — Если ещё немного затянуть, — сказала она задумчиво, — она сможет только кивать. Это удобно для брака, но вредно для дипломатии. — Я слышу тебя, — произнесла Шаен ровно. — На это и рассчитываю, — откликнулась Мирцелла. Септа подала украшения. Серьги — тонкие, золотые, с маленькими гранатами. Ожерелье — не слишком тяжёлое, но заметное, с солнцем и драконом, сплетёнными в один знак специально для этого дня. Браслеты на запястья. Кольца. Шаен терпеливо позволяла надевать всё это, хотя с каждым новым украшением чувствовала, как её собственное тело превращается в послание для чужих глаз. Дейнерис подошла последней. В руках она держала тонкую золотую цепочку с маленьким подвесом в виде капли. Она не сразу заговорила — подержала цепочку несколько мгновений, глядя на неё. — Это носила моя мать, — сказала она наконец. Шаен подняла глаза. — Бабушка? — Да. — Дейнерис подошла к ней. — Не на свадьбе. В день, когда покинула свой дом. Я не знаю, думала ли она тогда, что когда-нибудь её внучка наденет это в Красном Замке. Она застегнула цепочку на шее Шаен. Пальцы её были твёрдыми и спокойными. Подвес лёг ниже остальных украшений, почти скрытый тканью. — Это не для них, — сказала — Это не для них, — сказала Дейнерис, поправляя цепочку так, чтобы маленькая красная капелька оказалось спрятана ближе к сердцу. — Это для тебя. Шаен коснулась подвеса пальцами. Камень был прохладным, но от прикосновения быстро согрелся. — Спасибо, — тихо сказала она, глядя на мать в зеркало. Мирцелла отвернулась к окну слишком быстро. — Ты плачешь? — спросила Шаен, не поворачивая головы. — Нет, — ответила Мирцелла, делая вид, что чрезвычайно заинтересована видом сереющего неба. — У меня аллергия на семейные реликвии. Дейнерис посмотрела на неё поверх плеча Шаен. — Мирцелла. — Я держусь, — сказала Мирцелла, всё ещё не оборачиваясь. — Держись тише, — велела Дейнерис. Служанки опустили глаза, но Шаен увидела в зеркале, как одна из них едва сдержала улыбку. И почему-то этот крошечный, почти домашний смех — не произнесённый даже, только проскользнувший по лицам — сделал утро легче. Свадьба снова стала не только церемонией, не только союзом домов, не только днём, который будут обсуждать при дворе. Она стала утром, в котором мать застёгивала дочери украшение, сестра прятала слёзы за насмешками, а служанки знали, когда молчать и когда улыбнуться. Когда наконец принесли плащ Мартеллов, Шаен поднялась. Две служанки расправили ткань. Плащ в утреннем свете казался почти живым: тёмный песок, золото, красный огонь вышивки. Солнце и копьё у застёжки блеснули так ярко, будто поймали первый настоящий луч. Дейнерис взяла плащ обеими руками. На мгновение её лицо стало неподвижным. — Я должна была бы сказать многое, — произнесла она, подходя к дочери. — Не нужно, — тихо сказала Шаен. — Нужно, — возразила Дейнерис. — Но я не стану. Не сейчас. Она опустила плащ на плечи Шаен. Тяжесть легла сразу — знакомая, родная, почти успокаивающая. Дейнерис провела руками по ткани, расправляя складки, и задержала пальцы у застёжки. — Ты не уходишь из нашего дома, — сказала она низким голосом. — Ты несёшь его с собой. Шаен вдохнула медленно. — Да, — сказала она. Дверь открылась снова. На пороге стоял Марон. Отец был одет в тёмные цвета Дорна — сдержанно, без излишней пышности, но каждая деталь говорила о доме Мартеллов. Золотая застёжка на плаще изображала солнце и копьё; на рукавах камзола тонкая вышивка повторяла тот же знак. Он остановился, увидев Шаен, и на его лице появилась странная смесь гордости и боли. Он попытался скрыть её почти сразу. Не вышло. — Папа, — сказала Шаен. Марон вошёл медленно. Его взгляд скользнул по платью, по плащу, по лицу дочери, и остановился на её глазах. — Ты похожа на свою мать в день, когда я впервые понял, что она меня погубит, — сказал он серьёзно. Дейнерис приподняла бровь. — Очень трогательное воспоминание, — заметила она сухо. — Я говорю как есть, — ответил Марон, даже не обернувшись. Мирцелла тихо фыркнула. Марон подошёл к Шаен и взял её руки. Его ладони были тёплыми, сухими, сильными. Несколько мгновений они молчали. Мирцелла перестала улыбаться. Дейнерис тоже не вмешивалась. — Ты готова? — спросил Марон. Шаен посмотрела ему прямо в глаза. — Нет, — честно сказала она. Марон улыбнулся. — Хорошо. Если бы сказала «да», я бы забеспокоился. — Это должно утешить? — спросила Шаен. — Нет, — сказал Марон, сжимая её пальцы. — Это должно напомнить, что готовность редко приходит до шага. Обычно она догоняет после. Шаен опустила взгляд на их соединённые руки. — А если не догонит? — Тогда иди медленнее, — сказал Марон. — Но иди своим шагом. Шаен кивнула. И эти слова она потом вспомнит у алтаря.

***

Бейлор тоже не спал. Он проснулся ещё до того, как слуга постучал в дверь, и некоторое время лежал неподвижно, глядя на потолочные балки своих покоев. Свет был серым. Город за окнами едва начинал шуметь. Но в соседней комнате уже кто-то ходил: слуги проверяли одежду, раскладывали плащ, грели воду, спорили шёпотом о том, в каком порядке подавать камзол и пояс. Бейлор позволил себе ещё несколько вдохов тишины. Сегодня он женился. Странная мысль. Не потому, что брак был неожиданностью. Свадьба готовилась не один день. Переговоры, соглашения, письма, советы, разговоры с отцом, с Мейкаром, с самим собой. Всё было обдумано, взвешено, принято. И всё же именно утром мысль стала настоящей. Не союз. Не политическая необходимость. Не укрепление королевской власти. Не связь с Мартеллами. Не возможность удержать Дорн ближе к трону. Шаен. Сегодня он женился на Шаен. На женщине, которая смотрела на двор так, будто видела под коврами ямы, под улыбками ножи, под словами пустоты и возможности. На женщине, которая умела молчать так, что люди начинали сами заполнять тишину. На женщине, рядом с которой он, Бейлор, слишком привыкший нести ответственность за всех, вдруг чувствовал не облегчение даже, а опасную возможность разделить груз. Он сел. В зеркале напротив увидел мужчину старше того, кем иногда себя ощущал. Морщины у глаз, серебро в волосах, следы усталости, которые не могла скрыть ни дорогая ткань, ни хорошая осанка. У него были сыновья. Было прошлое. Были обязанности, враги, ошибки, долги. Шаен входила не в чистую жизнь. Эта мысль тревожила больше прочих. Слуги вошли через несколько минут. Началось облачение. Сначала льняная рубаха. Потом плотный тёмный камзол. Потом пояс. Затем второй слой — чёрная ткань с тонкой красной подкладкой, вышитая почти незаметным узором драконьих крыльев. Манжеты с золотой нитью. Застёжки в виде маленьких драконьих голов. Всё было сделано безупречно и неудобно. Бейлор терпел. Один из слуг слишком долго возился с воротом. Другой спорил, какая застёжка должна лечь поверх другой. — Если вы продолжите, — сказал Бейлор, глядя на их отражение в зеркале, — я пойду в септу без камзола. Оба слуги замерли. — Милорд… — начал один из них осторожно. — Это была шутка, — сказал Бейлор. Слуги не выглядели уверенными. Дверь открылась без стука. — Я вижу, тебя уже упаковывают, — сказал Мейкар, входя так, будто это были его покои, его свадьба и его право вмешиваться во всё сразу. Бейлор поднял глаза. Брат был уже одет к церемонии, но выглядел так, как выглядел всегда: будто одежда вынуждена смириться с ним, а не наоборот. Волосы были зачёсаны небрежно, на лице — выражение человека, которому слишком рано дали повод смеяться над кем-то родным. — Доброе утро, — сказал Бейлор. — Доброе? — Мейкар подошёл к столу, взял яблоко из серебряной чаши и откусил. — В день свадьбы доброе утро бывает у гостей. Жениху предстоит стоять, слушать септона, носить мех в жаркой септе, улыбаться тёткам, принимать тосты от людей, которые желают ему здоровья только потому, что хотят дожить до следующего пира, и делать вид, что он не думает о том, как бы быстрее всё закончилось. Один из слуг кашлянул, явно подавив смех. Бейлор бросил на него взгляд. Слуга мгновенно заинтересовался манжетой. — Ты пришёл помочь или издеваться? — спросил Бейлор у брата. — Помочь издевательством, — сказал Мейкар с полным спокойствием. — Это древний братский обычай. — Насколько древний? — Я придумал его по дороге сюда, — признался Мейкар, снова откусывая яблоко, — но уже чувствую в нём вес традиции. Он обошёл Бейлора кругом, рассматривая камзол. — Неплохо, — сказал Мейкар наконец. — Благодарю. — Слишком торжественно, — добавил он. — Ты выглядишь так, будто собираешься не жениться, а объявить войну всем Семи Королевствам. — К вечеру, возможно, захочу, — сказал Бейлор. — Не советую, — ответил Мейкар. — Половина королевств пришла пить за твоё здоровье, другая половина — смотреть, как дорнийская невеста выдержит столицу. Если объявишь войну, пир испортится. — Ты утешаешь великолепно. — Я не утешаю, — сказал Мейкар, бросая быстрый взгляд на слуг. Те тут же сделали вид, что у них есть срочные дела у сундука. — Я возвращаю тебя к реальности. Реальность в день свадьбы полезна малыми дозами. Бейлор посмотрел на плащ, лежавший на стуле. Чёрный. Алый. С драконом. Тяжёлый, подбитый мехом, расшитый так искусно, что каждая чешуйка на крыльях казалась отдельной. Этим плащом он укроет Шаен. В глазах всех — возьмёт её под защиту своего дома. В собственных — попросит её войти в жизнь, которая была далеко не безопасна. Мейкар перестал жевать. — Беспокоишься? — спросил он уже тише. Бейлор помолчал. — Да, — сказал он. Слуги внезапно обнаружили, что им необходимо проверить сундук в другом конце комнаты. Мейкар подошёл ближе. — Из-за неё? — спросил он, прислоняясь плечом к столбу кровати. — Не так, как ты думаешь, — ответил Бейлор. — Я пока ничего не думаю, — сказал Мейкар. — Это редкий миг, пользуйся. Бейлор усмехнулся, но быстро посерьёзнел. — Я старше, — сказал он, не глядя на брата. — У меня сыновья. У меня обязанности, которых не станет меньше после свадьбы. Я не могу предложить ей лёгкую жизнь. — Никто из нас не может предложить женщине лёгкую жизнь, если уж честно, — сказал Мейкар. — Я говорю не о придворных неудобствах. — Я тоже, — ответил Мейкар. Бейлор встретил его взгляд. Мейкар бросил огрызок яблока в чашу и скрестил руки на груди. — Она не ребёнок, Бейлор, — сказал он. — И не хрупкая вещь, которую тебе выдали на хранение. Она Мартелл. А судя по тому, как она смотрит на людей, она ещё и опасная Мартелл. Не оскорбляй её, решая за неё, что она не понимает, куда идёт. — Я не решаю, — возразил Бейлор. — Решал бы, если бы я не вошёл, — сказал Мейкар. — Ты слишком уверен в своей пользе. — Я всегда был полезен, — сказал Мейкар. — Просто вы все слишком заняты, чтобы ценить это должным образом. Бейлор покачал головой. Мейкар подошёл к плащу и провёл пальцами по вышивке дракона. — Ты боишься не того, что она войдёт в твою жизнь, — сказал он неожиданно тихо. — Ты боишься, что она увидит её целиком. Усталость, сыновей, долг, то, как часто ты не знаешь, что делать, но всё равно делаешь вид. Бейлор молчал. — Это не слабость, — продолжил Мейкар, не отводя взгляда от плаща. — Это брак. Если повезёт. — Ты стал мудрым? — спросил Бейлор после паузы. — Отвратительно, правда? — Мейкар поморщился. — Сам страдаю. Бейлор всё же рассмеялся. — Она тебе подходит, — сказал Мейкар, поворачиваясь к нему. — Ты говорил. — Повторю, чтобы дошло, — сказал Мейкар. — Она тебе подходит не потому, что красива, хотя красива. Не потому, что Мартелл, хотя это удобно. А потому что рядом с ней ты перестаёшь выглядеть так, будто несёшь весь замок на плечах и ещё извиняешься перед ним за то, что несёшь недостаточно ровно. Тишина стала мягче. — Все видели? — спросил Бейлор. — Что ты устал? Да, — ответил Мейкар. — Просто большинство называло это величием. — А ты? — А я твой брат, — сказал Мейкар. — Я знаю разницу между величием и привычкой терпеть. Бейлор отвернулся к окну. За стеклом светлело. Скоро придут звать. Мейкар хлопнул его по плечу — осторожно, не по больному месту. — А теперь стой прямо, — сказал он уже привычным насмешливым тоном. — Женишься на женщине, которая способна заметить складку на твоём рукаве и сделать вывод о состоянии державы. Нельзя подвести ткань. — Ты невозможен, — сказал Бейлор. — Зато полезен. Мейкар направился к двери, но остановился на пороге. — И ещё, — сказал он, обернувшись. — Что? — спросил Бейлор. — Если на пиру кто-нибудь начнёт отпускать слишком грубые шутки во время провожания, я сломаю ему нос, — сказал Мейкар с таким видом, будто сообщает о погоде. — Мейкар! — Один, — уточнил тот. — Самый заслуженный. Не больше. — Не ломай носы на моей свадьбе, — сказал Бейлор. — Тогда пусть ведут себя прилично. Бейлор улыбнулся. — Спасибо. Мейкар сделал вид, что не понял серьёзности. — За угрозу насилия? Всегда пожалуйста. И вышел.

***

Великая септа Бейлора сияла так, будто в ней действительно зажгли все свечи Семи Королевств. Снаружи она поднималась над городом белым мраморным чудом — огромная, строгая и воздушная одновременно. Семь башен тянулись к небу, каждая завершалась тонким шпилем, ловившим утренний свет. Широкие ступени были усыпаны цветами и людьми. Рыцари в праздничных плащах, леди в шёлке и бархате, септы в белых и серых одеждах, слуги, оруженосцы, послы, младшие сыновья, старшие дочери, родственники, союзники, наблюдатели — все стекались к дверям, как река к морю. Колокола начали звонить ещё до прибытия невесты. Их звук катился над городом густыми волнами. Он проходил по крышам, ударялся о стены, спускался в переулки, заставлял торговцев останавливаться, детей поднимать головы, моряков у причалов ругаться и креститься одновременно. В Королевской Гавани редко что-то принадлежало всем. Но колокольный звон принадлежал городу целиком. Под сводами септы было прохладно. Белый мрамор пола отражал свет витражей: красные пятна ложились на камень, как кровь; синие — как тени воды; золотые — как разлитое масло. Семь статуй стояли у алтаря, каждая на своём месте. Отец с весами и суровым лицом. Мать с руками, протянутыми к невидимому ребёнку. Воин с мечом. Кузнец с молотом. Дева с опущенным взглядом. Старица с фонарём. Неведомый, чьё лицо скрывал капюшон. У их ног горели свечи. Их было столько, что воздух дрожал от тепла, несмотря на каменную прохладу. Запах воска, ладана и цветов смешивался с запахом дорогих духов и мокрой шерсти плащей тех, кто пришёл с улицы. Бейлор стоял у алтаря. Он чувствовал тяжесть собственного плаща на плечах, хотя ещё не надел его окончательно для обмена. Слышал шёпот за спиной, шорох платьев, редкие покашливания. Видел перед собой верховного септона, чьё лицо в свете свечей казалось старше, чем утром, когда тот приветствовал короля. Слева от Бейлора стоял Мейкар. Справа — один из сыновей, слишком серьёзный для своих лет. Ниже по ступеням — король с супругой, Дейнерис, представители домов. Каждый находился на своём месте, как фигура на доске, расставленная по правилам, которым было больше лет, чем любому из присутствующих. Бейлор не смотрел на них. Он смотрел на двери. Когда они открылись, шум в септе изменился. Не стих полностью — такая толпа не умела становиться бесшумной. Но шёпот стал другим. Ожидающим. Шаен вошла под плащом Мартеллов. Марон вёл её под руку. Первым Бейлор увидел не платье и не украшения, а её лицо. Спокойное. Слишком спокойное для тех, кто не знал, как читать напряжение в углах губ, в ровной линии подбородка, в том, как она держала плечи под тяжёлой тканью. Потом он увидел платье. Белое и золотое, с тёплым оттенком света, с дорнийской мягкостью линий и драконьим узором, который не бросался в глаза, пока свечи не задевали вышивку. Волосы были уложены сложно, но не строго; тёмные пряди падали так, что белые у лица казались не слабостью, а знаком. Плащ Мартеллов лежал на её плечах, как закат на песке. Она шла медленно. Не робко. Своим шагом. Шаен чувствовала взгляды. Их было слишком много, чтобы воспринимать отдельно, но она всё равно выхватывала лица: леди, подающаяся вперёд; старый лорд, прищурившийся, будто оценивает невесту как договор; молодая девушка, смотрящая с завистью и страхом; септа, шепчущая молитву; рыцарь, которому больше интересна политика, чем красота. Она не позволяла себе задерживаться ни на ком. Только вперёд. К алтарю. К Бейлору. Марон шёл рядом молча. Его рука была твёрдой. У самого алтаря он остановился и слегка сжал её пальцы. — Иди, — сказал Марон так тихо, что слышала только она. — Своим шагом. Шаен кивнула. И сделала последний шаг одна. Верховный септон поднял руки. Гул под сводами осел. — Перед лицом Семерых, перед лицом богов и людей, мы собрались, чтобы соединить Бейлора из дома Таргариенов и Шаен из дома Мартелл, — произнёс верховный септон глубоким, ровным голосом, который будто вкладывал каждое слово в мрамор. — Пусть Отец взвесит их клятвы. Пусть Мать благословит их союз. Пусть Воин защитит их дом. Пусть Кузнец укрепит то, что они создадут. Пусть Дева сохранит чистоту их намерений. Пусть Старица озарит их путь мудростью. Пусть Неведомый отступит от их порога, пока не придёт назначенный час. Септоны запели. Сначала семь голосов. Чистых, медленных, расходящихся под куполом. Потом к ним присоединились другие. Звук поднялся, расширился, наполнил пространство. Гимн был древний, и даже те, кто не знал слов, чувствовали их смысл: просьба, благословение, предостережение. Брак был радостью, но не лёгкостью. Союз был праздником, но и обетом. Одна плоть, одно сердце, одна душа — слова красивые, но тяжёлые, если вдуматься. Шаен смотрела на Бейлора. Он стоял рядом так близко, что она чувствовала тепло его плеча, но они ещё не касались. Его лицо было спокойным. Но пальцы правой руки чуть сгибались и разгибались, едва заметно. Он волновался. Эта маленькая деталь помогла ей больше, чем все молитвы. Верховный септон повернулся к собравшимся. — Если есть среди присутствующих тот, кто знает причину, по которой этот брак не может быть заключён перед лицом Семерых, пусть назовёт её сейчас — или молчит отныне, — произнёс он, и его голос прокатился по септе, ударился о своды и вернулся тишиной. Тишина. Огромная, полная, почти живая. Шаен услышала, как где-то в глубине септы кто-то задержал дыхание. Услышала потрескивание свечи. Услышала собственное сердце. Никто не заговорил. — Тогда произнесите обеты, — сказал верховный септон, снова обращаясь к ним. Бейлор повернулся к ней полностью. Шаен повернулась к нему. Их взгляды встретились. Всё вокруг не исчезло — нет. Толпа оставалась, статуи оставались, свечи горели, септон ждал. Но пространство между ними стало отдельным. — Отец, Кузнец, Воин, Мать, Дева, Старица, Неведомый… — начали они вместе. Голоса их сперва не совпали идеально. Бейлор начал чуть ниже, Шаен чуть тише. Потом ритм выровнялся. — Я — её, — сказал Бейлор, глядя только на неё. Слова прозвучали просто, но у Шаен дрогнуло что-то внутри. — И он мой, — ответила Шаен, не отводя взгляда. — Она — моя, — произнёс Бейлор. — И я его, — сказала Шаен. — С этого дня и до конца моих дней, — произнесли они вместе. Верховный септон благословил их семь раз. Каждое благословение сопровождалось жестом и короткой молитвой. Над головами — чтобы разум их не был омрачён гордыней. Над руками — чтобы труд их был общим. Над сердцами — чтобы верность не стала только словом. Над домами — чтобы союз не обратился в цепь. Над ложем — чтобы близость была не принуждением, а согласием. Над будущими детьми — если боги дадут им детей. Над именами — чтобы ни одно не поглотило другое. Шаен слушала. Некоторые слова проходили мимо, но некоторые оставались. Чтобы союз не обратился в цепь. Она почти незаметно вдохнула. Бейлор услышал или почувствовал. Его рука, всё ещё не касаясь её, чуть сдвинулась ближе. Потом настал черёд плащей. Марон шагнул вперёд. Он поднял руки к застёжке на её горле. На мгновение пальцы его остановились. Шаен смотрела прямо перед собой, но чувствовала это. Как отец медлит. Как плащ ещё лежит на её плечах. Как все смотрят. Застёжка раскрылась. Марон снял с неё плащ Мартеллов. Ткань скользнула вниз с мягким, тяжёлым шорохом. Прохлада септы коснулась плеч и спины через платье. Шаен вдруг почувствовала себя странно открытой, словно с неё сняли не просто знак дома, а тень, в которой она стояла всю жизнь. Марон сложил плащ на руках. Бейлор взял плащ Таргариенов. Чёрный и красный. Тяжёлый. Подбитый мехом. С алым трёхглавым драконом, вышитым так искусно, что в свете свечей крылья казались живыми. Он подошёл ближе и поднял ткань. На одно мгновение их взгляды встретились снова. В этом мгновении не было толпы. Только вопрос без слов. Шаен едва заметно кивнула и Бейлор опустил плащ ей на плечи. Тяжесть легла сразу. Не как клетка, а как крыша. Как обещание, которое ещё предстояло доказать. Он застегнул драконью застёжку у её горла. Металл был холодным, но быстро согрелся от кожи. Затем Марон передал плащ Мартеллов. Бейлор надел его поверх своего одеяния. Солнце и копьё легли на его плечи. Дорн оказался на нём так же явно, как дракон на Шаен. Под сводами прокатился шёпот. Не все понимали красоту этого обмена. Но все понимали его значение. Верховный септон поднял священный семигранный кристалл. Свет свечей прошёл сквозь грани и рассыпался по лицам цветными осколками. — Поцелуем скрепите свои клятвы, — сказал верховный септон. Бейлор наклонился. Не быстро. Не напоказ. Даже здесь, перед всеми, он оставил ей мгновение. Шаен подняла лицо. Поцелуй был коротким. Сдержанным. Достаточным для богов, людей и церемонии. Но его пальцы коснулись её руки, спрятанной складками плаща, и сжали её на одно короткое мгновение. Остальное — потом. Верховный септон воздел кристалл выше. — Пред ликами богов и людей торжественно объявляю Бейлора из дома Таргариенов и Шаен из дома Мартеллов мужем и женой, — произнёс он торжественно. — Одна плоть, одно сердце, одна душа отныне и навеки, и да будет проклят тот, кто станет между ними. Септа взорвалась звуком. Колокола ударили снаружи. Гимн поднялся снова. Люди зашевелились, встали, заговорили. Мраморные своды вернули шум многократно, делая его почти морским. Шаен стояла под драконьим плащом и держала руку Бейлора. И впервые за всё утро не считала чужие глаза. В дальнем приделе Великой септы, за резным мраморным экраном, стояли двое. Они были не единственными, кто наблюдал за церемонией из тени. В таком месте всегда находились люди, не желавшие привлекать внимание: поздно прибывшие лорды, немолодые дамы, уставшие от толпы, слуги, присматривающие за господами, охрана, те, кому было позволено присутствовать, но не положено стоять близко. Поэтому двое мужчин за экраном ничем не выделялись. И именно поэтому были опасны. Первый выглядел как придворный среднего значения. Одежда хорошая, но не новая. Цвета нейтральные. Лицо такое, какое забывается через несколько минут после разговора. Он умел быть частью фона. Второй был заметнее, если знать, куда смотреть. Не из-за богатства одежды — она тоже была достаточно сдержанной. Не из-за осанки — он держался спокойно. Но в нём было что-то чужое. Неуловимое. Манера стоять чуть иначе, чем стояли вестеросские лорды. Взгляд, который не задерживался на священных изображениях. Борода, подстриженная по моде одного из Вольных городов. Тёмные волосы. Глаза человека, который привык считать людей не лицами, а путями. Он смотрел на алтарь. На Шаен под чёрно-красным плащом. На Бейлора рядом. На то, как они держались за руки. — Змейка, — сказал мужчина на ломаном общем, почти ласково, — стала опасной. Придворный рядом не ответил. Он был из тех людей, которые знают: если хозяин говорит сам с собой, лучше не мешать. — Раньше она была только дорнийской проблемой, — продолжил мужчина, чуть наклонив голову. — Маленькая сеть в песках. Несколько верных людей. Несколько писем. Острые глаза. Досадно, но терпимо. Он наблюдал, как толпа приветствует новобрачных. — Теперь она жена Десницы короля, — сказал он тише. — Двери, которые были закрыты, станут приоткрываться. Люди, которые не говорили с ней, начнут говорить ради него. Слуги, которые боялись дорнийки, будут бояться обидеть жену Бейлора. А если она соединит свою сеть с тем, что уже знает Риверс… Он замолчал. Придворный всё же тихо спросил: — Считаете, она способна? Мужчина улыбнулся без веселья. — Способна? Она уже начала. Ты видел её глаза на пиру вчера? Она слушает, когда другие улыбаются. Считает паузы. Запоминает руки. Женщины вроде неё редко кажутся опасными тем, кто ждёт опасность с мечом. — Прикажете действовать? — спросил придворный, не меняя выражения лица. — Да, — сказал мужчина. — Когда? Мужчина не ответил сразу. Он смотрел, как Бейлор чуть наклоняется к Шаен, что-то говорит ей, и она едва заметно улыбается. — Не сегодня, — сказал он наконец. — Сегодня слишком много света. Слишком много глаз. Смерть невесты в день свадьбы — песня, которую будут петь слишком долго. Нам нужна не песня. Пусть немного пообвыкнется, перестанет чувствовать опасность за каждым углом, но еще не пустит корни. — Несчастье? — уточнил придворный. — Несчастье, — подтвердил мужчина. — Горячка. Яд, похожий на болезнь. Падение. Женщины умирают. Молодые особенно, если все уже привыкли думать, что судьба жестока. Придворный кивнул. — А Десница? — Не трогать, если можно, — сказал мужчина резко. — Смерть Бейлора поднимет королевство на дыбы. Даже рана привлечёт слишком много внимания. Он нужен живым. Скорбящим — может быть. Рассеянным — лучше. Но живым. — А если он вмешается? — Он вмешается, — сказал мужчина. — Поэтому удар должен прийти не там, где он ждёт. Он повернулся к выходу из придела. — До того, как она привыкнет к Гавани, — продолжил он. — До того, как король поверит ей так, как верит сыну. До того, как змейка поймёт, в какой траве мы лежим. Он сделал шаг, потом остановился. — И ещё, — добавил он, не оборачиваясь. — Да? — спросил придворный. — Найди, кто из её дорнийцев привёз с собой людей, — велел мужчина. — Особенно тех, кто не выглядит важным. Служанки. Конюхи. Музыканты. Тихие мальчики с подносами. У неё должны быть глаза. Мне нужны имена. — Будут, — сказал придворный. — Чем быстрее, тем лучше, — бросил мужчина. Он ушёл прежде, чем толпа начала выливаться из септы. Придворный остался ещё на мгновение. Посмотрел на алтарь, где новобрачные уже поворачивались к людям. Потом растворился среди гостей.

***

Пир в Красном Замке начался ещё до того, как солнце опустилось к западу. Большой зал был украшен так щедро, что даже старые придворные, привыкшие к королевским праздникам, вынуждены были признать: этот вечер задуман не как обычный пир, а как заявление. Алые, золотые, чёрные и песочно-красные ткани спускались со стен широкими волнами. На них рядом сияли дракон Таргариенов и солнце с копьём Мартеллов. Между ними вплетали белые цветы, ветви мирта, дорнийские апельсины и тонкие серебряные ленты, которые дрожали от движения воздуха. Столы ломились от еды. Жареные лебеди с позолоченными клювами. Оленина в густом соусе. Рыба из Черноводной, запечённая с травами. Дорнийские блюда, от которых северные и штормовые лорды сперва краснели, потом тянулись за вином, потом снова пробовали. Пироги с голубями. Сыры. Оливки. Медовые груши. Миндальное печенье. Чаши с гранатами, апельсинами и виноградом. Вино из Арбора, дорнийское красное, светлое рейнское, пряные напитки для тех, кто хотел казаться осторожным. Музыканты играли почти без перерыва. Сначала торжественные мелодии, подобающие свадьбе великих домов. Потом, когда первый голод гостей был утолён, музыка стала живее. Столы шумели. Кубки звенели. Слуги скользили между рядами, подливая, унося, подавая, исчезая. Шаен сидела рядом с Бейлором за высоким столом. Драконий плащ уже сняли, но его тяжесть словно оставалась на плечах. На ней было то же белое платье, но несколько украшений убрали после церемонии, чтобы ей было легче дышать. Волосы держались благодаря множеству шпилек, и каждая из них к середине пира начала напоминать о себе. Поздравления шли потоком. Леди, лорды, рыцари, послы, дальние кузены, септоны, старые женщины, которые знали всех умерших предков лучше живых потомков. Каждый говорил что-то правильное. Каждый смотрел чуть дольше, чем требовала вежливость. Каждый пытался понять, кто она теперь. Шаен улыбалась. Не слишком тепло, чтобы не обещать близости. Не слишком холодно, чтобы не обидеть. Достаточно внимательно, чтобы собеседник чувствовал себя услышанным. Достаточно сдержанно, чтобы ничего не получить бесплатно. Бейлор сидел рядом и иногда вмешивался, когда разговор становился слишком длинным или слишком любопытным. Девушка заметила это на третьем поздравлении. На пятом поняла, что он делает это не из недоверия к её способности справляться, а потому что хочет дать ей возможность вдохнуть. На седьмом перестала возражать. Лорд Доннел Аррен подошёл ближе к середине пира. Он двигался легко, без спешки, но так, что люди расступались. Не потому, что боялись, а потому, что признавали. В нём было всё, что ценил двор: хорошие манеры, приятное лицо, правильная родословная, умение говорить так, чтобы его слушали, и умение молчать так, чтобы его приглашали продолжить. Он поклонился Шаен. — Принцесса Шаен, позвольте поздравить вас, — сказал Аррен, выпрямляясь и улыбаясь с безупречной учтивостью. — Семь Королевств обрели сегодня не только союз двух великих домов, но и женщину, о разуме которой уже говорят с уважением. Шаен улыбнулась в ответ. — Лорд Аррен, вы щедры на слова, — сказала она спокойно. — Только когда слова заслужены, — ответил Аррен. — Тогда буду надеяться, что заслужу и молчание, — сказала Шаен, чуть наклонив голову. Аррен слегка прищурился. — Молчание? — Оно ценнее похвалы, — объяснила Шаен. — Похвалу часто дают в долг, надеясь получить что-то взамен. Молчанием обычно платят за уважение. На миг между ними возникла тишина. Аррен улыбнулся шире. — Осторожный ответ, — сказал он. — Осторожность — добродетель, если верить Старице, — ответила Шаен. — А подозрительность? — спросил Аррен, будто продолжая лёгкую игру, но взгляд его стал внимательнее. — Зависит от того, кто спрашивает. — Если спрашивает друг? — решил уточнить лорд. — Тогда он не обидится на честность. — А если враг? — Тогда не заслужил ответа. — серьезно, но с вежливой улыбкой дала ответ девушка. Аррен рассмеялся негромко. — Теперь я понимаю, почему о вас говорят, — сказал он. — О людях часто говорят больше, чем они стоят, — ответила Шаен. — Вы занижаете цену или проверяете покупателя? Шаен встретила его взгляд. — Я не продаюсь, лорд Аррен, — сказала она мягко. Его улыбка не исчезла, но изменилась. Стала внимательнее. — Рад слышать, — сказал Аррен. — Двор полон тех, кто уже назначил себе цену и ждёт, пока её предложат. — Тогда двор нуждается в лучших привычках. — Двор редко меняет привычки, — заметил Аррен. — Значит, придётся менять способы разговора с ним, — сказала Шаен. Аррен склонил голову. — Принц Бейлор нашёл себе достойную собеседницу. — Принц Бейлор не искал забаву для разговоров, — ответила Шаен. — Нет, — сказал Аррен после короткой паузы. — Думаю, нет. Бейлор появился рядом так естественно, будто всё это время стоял в тени её плеча. — Доннел, — сказал Бейлор тепло, кладя руку на спинку кресла Шаен. — Надеюсь, ты не пытаешься украсть у меня жену в первый же вечер? Аррен повернулся к нему с безупречной лёгкостью. — Только её внимание, милорд Десница, — сказал он. — И то ненадолго. — Его я тоже намерен охранять, — ответил Бейлор, слегка прищурив глаза. — Тогда уступаю, — сказал Аррен. — Мудро, — заметил Бейлор. Аррен поклонился им обоим. — Принцесса, ещё раз мои поздравления, — сказал он Шаен. — Надеюсь, у нас будет возможность продолжить разговор в менее шумный вечер. — Если вечер будет менее шумным, я подумаю, — ответила Шаен. — Это уже больше, чем я мог просить, — сказал Аррен. Он отошёл, а Бейлор сел рядом. — Ты справлялась, — сказал он негромко. — Знаю, — ответила Шаен, беря кубок с вином. — Я всё равно пришёл, — сказал Бейлор. — Знаю. — Помешал чему-то? — спросил он, повернувшись к ней. Шаен посмотрела на него. Вокруг гремел пир. Люди смеялись, пили, ели, строили планы, шептались, наблюдали. А он спрашивал это так, будто её ответ был важнее всей праздничной толпы. — Нет, — сказала она. Короткое слово стало между ними чем-то тёплым. — Хорошо, — сказал Бейлор. — Но я могла бы закончить сама, — добавила Шаен. — Не сомневаюсь, — ответил он. — Ты вмешался не поэтому. — Нет. — Почему? — любопытство было сильнее. Бейлор посмотрел на зал. — Потому что сегодня у тебя уже достаточно людей, которые хотят что-то получить, — сказал он. — Я хотел просто дать тебе передышку. Шаен молчала, потом она отпила вина. — Тогда спасибо, — сказала она. Бейлор чуть улыбнулся.

***

Ниже по залу Мейкар стоял рядом с Сильвой Мартелл. Он не сразу заговорил. Для человека, который обычно предпочитал прямоту удару в щит, молчание было почти признанием сложности. Сильва заметила это и не торопила.Она держала в руках кубок с разбавленным вином, но почти не пила. На ней было платье глубокого зелёного цвета с тонкой золотой вышивкой, не такое яркое, как наряды многих дорнийских женщин, но удивительно ей подходящее. В её лице было спокойствие лекаря — не равнодушие, а привычка видеть боль и не отводить взгляд. Мейкар смотрел на Дейрона. Старший сын стоял неподалёку, рядом с двумя молодыми рыцарями и дорнийским кузеном. Он смеялся. Не громко, не так, как люди, которым никогда не приходилось бороться с собой. Но смеялся искренне. И в руке его был кубок с водой. Мейкар заметил это уже третий раз за вечер.Каждый раз это било сильнее, чем он ожидал. — Я должен поблагодарить тебя, — сказал Мейкар наконец, не отрывая взгляда от сына. Сильва повернула к нему голову. — За что, принц? — спросила она спокойно. — За сына, — сказал Мейкар. Сильва посмотрела на Дейрона. — Он сам делает выбор. — Не надо, — сказал Мейкар резче, чем хотел. Он тут же выдохнул и смягчил голос. — Я много лет пытался заставить его делать правильный выбор. Злостью. Стыдом. Приказом. Уговорами, когда был достаточно умён, чтобы не кричать. Ничего не помогало надолго. — Потому что стыд редко лечит, — сказала Сильва. Мейкар усмехнулся без веселья. — Это я понял поздно. — Многие не понимают вовсе, — ответила она. Он посмотрел на неё. — Ты попросила? — спросил он. — Я попросила один день, — сказала Сильва. — Потом ещё один. Потом сказала, что если он сорвётся, это не значит, что всё потеряно. Просто следующий день снова должен быть одним. — Звучит слишком просто, — сказал Мейкар. — Простое не значит лёгкое, — ответила Сильва. Мейкар снова посмотрел на сына. Дейрон в этот момент заметил Сильву. Лицо его изменилось сразу — не резко, не театрально, но светлее. Он сказал что-то своим собеседникам и направился к ней. — Он стал меньше пить, — сказал Мейкар. — Да, — подтвердила Сильва. — Спит лучше? — Иногда. — Видения? — спросил Мейкар тише. Сильва помолчала. — Не исчезли, — сказала она. — Но он меньше боится говорить о них. Мейкар закрыл глаза на мгновение. — Я не знал, как быть ему отцом, — признался он. Сильва не ответила быстро. И этим уже отличалась от многих, кто поспешил бы утешить. — А сейчас? — спросила она. — Сейчас тоже не знаю, — сказал Мейкар. — Но, возможно, впервые не пытаюсь сделать вид. Сильва мягко сказала: — Это уже начало. Дейрон подошёл. — Отец, — сказал он, чуть склонив голову. — Дейрон, — ответил Мейкар. Между ними всё ещё стояло много лет — слишком много тяжёлых слов, слишком много молчания, слишком много попыток исправить друг друга неправильно. Но сегодня воздух был чуть легче. Дейрон посмотрел на Сильву. — Ты обещала танец, — сказал он. — Я сказала «может быть», — ответила Сильва, но улыбнулась. — Я решил услышать это как обещание. — Опасная привычка, — заметила она. — Я работаю над собой, — сказал Дейрон. Мейкар хмыкнул. — Иди, — сказал он девушке. — Пока музыка хорошая. Дейрон протянул руку Сильве. Она вложила свою ладонь в его, и они ушли в круг танцующих. Мейкар остался один. Он смотрел, как они танцуют. Дейрон двигался не идеально. Иногда сбивался. Иногда смеялся, когда Сильва поправляла его шаг. Она говорила что-то тихо, он наклонялся ближе, отвечал, и на несколько минут они казались просто молодыми людьми на свадьбе, а не сыном, которому снятся страшные вещи, и девушкой, которая решила помочь ему дойти до следующего дня. Дарра подошла к Мейкару незаметно. — Вы выглядите так, будто сейчас скажете что-то важное и испортите момент, — сказала она, становясь рядом. — Я молчу, — ответил Мейкар. — Вот и продолжайте, принц, — сказала Дарра. — Это у Вас сегодня хорошо получается. Мейкар посмотрел на эту дерзкую дорнийскую женщину. — Он танцует с водой в кубке, — сказал он. Дарра бросила взгляд на Дейрона. — Кубок сейчас у него вообще не в руке. — Ты поняла. Дарра смягчилась. — Поняла, — сказала она. — Я не думал, что это будет так… — Мейкар не договорил. — Больно? — спросила Дарра. — Да, — сказал он. — И хорошо. Дарра встала рядом, но ровно настолько, чтобы не пошли ненужные разговоры. — Иногда надежда болит, когда долго её не трогали. Мейкар выдохнул. — Ты тоже стала мудрой? — спросил он. — Я всегда была, — ответила Дарра. — Вы просто были слишком громким, чтобы это услышать. Он усмехнулся. На площадке Сильва рассмеялась. Дейрон тоже. Мейкар впервые за много лет смотрел на сына без тяжёлой беспомощности.

***

Мирцелла стояла у колонны. Она выбрала это место не потому, что хотела спрятаться. Мирцелла редко пряталась. Она выбирала позиции. У колонны было удобно: видно высокий стол, видно танцующих, видно входы, видно тех, кто смотрит на неё, думая, что она не замечает. Она выглядела слишком хорошо для женщины, которая будто бы решила «не привлекать внимания». Платье цвета тёплого янтаря мягко ловило свет свечей. Волосы были уложены так, будто несколько прядей случайно выбились у висков, хотя над этой случайностью трудились две служанки и сама Мирцелла в течение получаса. На губах лёгкая улыбка, ровно настолько живая, чтобы казаться доступной для разговора, и ровно настолько отстранённая, чтобы не обещать ничего. Мужчины подходили. Младший сын какого-то речного лорда попросил танец. Мирцелла отказала, сославшись на усталость. Рыцарь из Простора сказал, что её платье напоминает ему закат над виноградниками. Мирцелла ответила, что никогда не видела этих виноградников, и он растерялся. Один штормовик сообщил, что в Дорне слишком жарко. Мирцелла согласилась так серьёзно, будто он открыл ей великую тайну. После Эйриона она стала осторожнее.Но не холоднее. Просто теперь каждый красивый жест казался ей возможной ловушкой. Каждое промедление — знаком трусости. Каждая слишком выверенная фраза — попыткой выглядеть лучше, чем быть. И всё же ей было скучно. Скука опаснее грусти. Грусть хотя бы честна. Скука начинает искать себе развлечения. — Негоже, — сказал голос рядом, — такой прекрасной девушке стоять у колонны и грустить на таком празднике. Мирцелла повернула голову. Лионель Баратеон стоял рядом с кубком в руке и выражением человека, который прекрасно понимает, что фраза слишком прямолинейна, но произносит её именно поэтому. Он был крупным, темноволосым, с открытым лицом и улыбкой, которая не просила разрешения появиться. От него пахло вином, дубовой бочкой, кожей и чем-то свежим, как воздух перед бурей. Он был чуть навеселе, но не пьян: глаза ясные, движения уверенные. — А если я не грущу? — спросила Мирцелла, чуть склонив голову. — Тогда негоже такой прекрасной девушке стоять у колонны и заставлять всех думать, что она грустит, — сказал Лионель. — Это вредно для общего настроения. — Вы берёте ответственность за настроение всего зала, лорд Баратеон? — Кто-то же должен, — ответил Лионель, оглядывая зал с преувеличенной серьёзностью. — Жених занят. Король задумчив. Десница выглядит так, будто мысленно составляет список угроз даже во время собственной свадьбы. А ваша сестра смотрит на гостей так, будто уже знает, кто из них неправильно держит вилку и почему это политически важно. Мирцелла рассмеялась. Не притворно. Это раздражало. — Вы наблюдательны, — сказала она. — Нет, — признался Лионель. — Просто боюсь вашей сестры и потому слежу, где она. — Разумно. — Очень. Я дорожу жизнью. — Тогда почему подошли ко мне? — спросила Мирцелла. — Решил, что сестра опасной женщины может оказаться милосерднее. — И это ошибка. — Уже понял, — сказал Лионель и протянул руку. — Но отступать поздно. Один танец? Чтобы я мог сказать потом, что спас праздник от бури. — Один, — сказала Мирцелла после короткой паузы. — И только один. — Я запомню эту ложь, — сказал Лионель. Она прищурилась. — Самоуверенно. — Совершенно, — ответил он. — Но я танцую лучше, чем говорю. — Это невысокая планка. — Жестоко, — сказал Лионель, улыбаясь шире. — Мне нравится. Она вложила ладонь в его руку. Оказалось, он действительно танцует хорошо. Не безупречно, не так, как мужчины, которых с детства учили превращать каждый шаг в доказательство воспитания. Лионель танцевал иначе — легко, надёжно и внимательно. Он не тянул её за собой, не пытался показать силу, не прижимался ближе, чем позволял танец. Его рука была тёплой, уверенной, но не властной. Он вёл так, будто рад, если она решит спорить с ритмом. — Вы правда боитесь моей сестры? — спросила Мирцелла, когда они повернули в кругу. — Да, — сказал Лионель без промедления. — Почему? — Она смотрела на меня вчера три секунды, — ответил он, наклоняясь чуть ближе, чтобы не перекрикивать музыку, — и, я уверен, узнала обо мне больше, чем мой оружейник за пять лет. — И что она узнала? — Что я слишком много говорю, плохо скрываю скуку и однажды проиграл спор охотничьей собаке. Мирцелла снова рассмеялась. — Как можно проиграть спор собаке? — Она хотела идти налево. Я — направо, — объяснил Лионель с полной серьёзностью. — Мы пошли налево. Через полчаса нашли кабана. С тех пор я признаю её мудрость. — И как зовут эту мудрую собаку? — Лорд Брык. — Лорд? — Мирцелла подняла брови. — Он заслужил титул. — Вы даёте титулы собакам? — Только достойным, — ответил Лионель. — Людям — реже. Один танец закончился слишком быстро. Лионель отпустил её руку, но поклонился не сразу. — Ещё один? — спросил он. — Я сказала один, — напомнила Мирцелла. — Да, — сказал Лионель. — Но вы сказали это до того, как узнали, что я такой приятный собеседник. — Вы считаете себя приятным? — Сегодня — да. Завтра, возможно, буду скромнее. — Сомневаюсь. — И правильно, — сказал он. Она подарила ему второй танец. Потом третий. А потом перестала считать.

***

С другой стороны зала Эйрион наблюдал за ними. Он стоял рядом с леди Веларион — Алирой, сереброволосой, спокойной, прекрасной так, как прекрасны тихие воды перед рассветом. Она говорила ему что-то о музыке, о цветах, о церемонии. Эйрион отвечал, но не слышал себя. Мирцелла смеялась. Лионель Баратеон наклонялся к ней, говорил что-то, и она смеялась снова — не той придворной улыбкой, которую Эйрион знал, а настоящим смехом, быстрым и ярким. Эйрион сжал кубок. Алира заметила. — Вы смотрите на неё, — сказала она мягко. — На кого? — спросил Эйрион слишком быстро. — Не оскорбляйте меня глупостью, принц, — сказала Алира, не повышая голоса. Он повернулся к ней. Она улыбалась мягко, слишком мягко. — Если собираетесь ревновать, делайте это хотя бы честно, — сказала она. — Я не ревную, — ответил Эйрион. — Тогда вы держите кубок так, будто он виноват в государственных изменах, по другой причине? Эйрион разжал пальцы. — Вы слишком наблюдательны, — сказал он. — Нет, — ответила Алира. — Просто вы слишком очевидны. Он посмотрел обратно на танцующих. — Она быстро утешилась, — сказал он глухо. — А вы ожидали, что она будет ждать у окна? — спросила Алира. Он резко взглянул на неё. Та не отступила. — Женщины иногда устают быть чьим-то нерешительным сожалением, — сказала она. — Особенно красивые женщины. Особенно умные. Эйрион ничего не ответил.Впервые за долгое время ему нечего было сказать так, чтобы выглядеть красиво.

***

Валлар нашёл Левина среди рыцарей. Это было, впрочем, несложно. Левин всегда каким-то образом оказывался там, где смеялись. Не обязательно в центре — он не тянул внимание грубо, не требовал его. Но люди сами поворачивались к нему. Он умел слушать так, будто история собеседника действительно лучше всех историй вечера, а потом отвечал так, что становился частью этой истории. Вокруг него стояли рыцари разных домов. Один рассказывал о неудачной охоте, другой спорил, что дорнийское вино слишком крепкое, третий пытался повторить дорнийское слово и безнадёжно коверкал его. Левин смеялся, поправлял, подливал, отмахивался от похвалы. Валлар остановился на полшага. Неприятное чувство шевельнулось в груди. Он не сразу назвал его. Ревность была глупостью. Нелепостью. Они с Левином ничего не обещали друг другу, кроме трёх месяцев ожидания, осторожности и честности у источника. Левин имел право смеяться с кем угодно. Имел право стоять среди рыцарей, быть любимым, лёгким, доступным для разговора. И всё же Валлару не понравилось, как один из рыцарей хлопнул Левина по плечу. Слишком свободно. Левин обернулся, словно почувствовал взгляд. И что-то в его лице изменилось. Не сильно. Не так, чтобы заметили другие. Но Валлар увидел: внимание сразу стало полным. — Принц? — сказал Левин, улыбаясь уже иначе — не для всех, а для него. — Мне нужна помощь, — сказал Валлар чуть понизив голос и подойдя ближе. Рыцари вокруг заинтересованно притихли. — Серьёзно? — спросил Левин, изучая его лицо. — Очень. Меня преследуют. Левин моргнул. — Кто? — спросил он. — Дочери лордов, — сказал Валлар с мрачной торжественностью. — Три. Возможно, пять. Одна уже спросила, люблю ли я соколиную охоту. Я ответил, что не особенно, а она сказала, что тоже не любит, но готова научиться. Один из рыцарей прыснул, но быстро взял себя в руки. Левин прикрыл рот рукой, но смех всё равно вырвался. — Это страшнее Песчаника, — сказал он со всей серьезностью, на которую был способен в этот момент. — Я знаю, — ответил Валлар. — Поэтому пришёл к тебе. Ты говорил, что прикроешь меня в битве. — Не думал, что битва будет с девицами в шёлке, — сказал Левин, уже откровенно смеясь. — Враг выбирает поле сам, — ответил Валлар, пытаясь сохранить невозмутимый вид. Рыцари уже смеялись открыто. — Господа, — сказал Левин с преувеличенной торжественностью, поворачиваясь к ним, — прошу простить. Принцу требуется срочное отступление. Я, как человек чести, не могу отказать. — Беги, дракончик! — крикнул один из рыцарей, поднимая кубок. — Если не вернусь, — сказал Валлар, уже отступая вместе с Левином, — скажите отцу, что я пал красиво. — Скажем, что тебя унесли ленты и духи, — пообещал другой рыцарь. Они вышли из зала быстро, но не настолько, чтобы привлечь внимание. Сначала свернули в боковую галерею, потом прошли мимо двух слуг с подносами, потом оказались в саду. Ночь встретила их прохладой. Музыка осталась позади, приглушённая стенами. В саду пахло влажной землёй, цветущим жасмином, розами и камнем, который весь день нагревался солнцем, а теперь медленно отдавал тепло. Фонари висели вдоль дорожек, но многие углы оставались тёмными. — Налево, — сказал Левин, кивая в сторону живой изгороди. — Ты знаешь этот сад? — спросил Валлар, следуя за ним. — Я знаю все сады, в которых можно прятаться от людей, — ответил Левин. — Это важное умение. — Семейное, — сказал Левин, оглянувшись через плечо. Они почти побежали. Не как бегут от опасности, а как бегут мальчишки, сбежавшие с урока. Валлар неожиданно рассмеялся. Левин оглянулся, улыбнулся, и это только усилило странное, лёгкое, опасное чувство в груди. Они свернули за живую изгородь. И тут впереди показалась другая группа девушек. Три юные леди и одна септа-компаньонка, утомлённая жизнью настолько, что, вероятно, могла бы видеть сквозь стены, но предпочитала не вмешиваться. — Левин Мартелл! — воскликнула одна из девушек, заметив их. — Как удачно! Мы как раз надеялись… Левин развернулся мгновенно. Схватил еще не вышедшего из-за угла Валлара за рукав и втянул его за узкий поворот, в тень беседки, почти скрытой плющом. — Тихо, — прошептал Левин. — Но они… — начал Валлар. Левин зажал ему рот ладонью. Валлар замер. Они оказались слишком близко. Слишком — для безопасности. Слишком — для договорённости ждать. Слишком — для людей, которые пытались убедить себя, что всё под контролем. Валлар чувствовал тепло его ладони на губах. Запах вина, мяты и ночного воздуха от его кожи. Дыхание у щеки. Быстрый удар собственного сердца, который казался неприлично громким. Шаги девушек прошли совсем рядом. — Куда же они делись? — спросила одна из них. — Мужчины, — вздохнула септа-компаньонка. — Всегда исчезают, когда от них требуется приличный разговор. Левин смотрел Валлару в глаза. Его ладонь всё ещё закрывала рот принца, но давление стало легче. Он, кажется, тоже понял, насколько близко они стоят. Понял — и не отступил. Валлар не двигался. Левин медленно убрал руку. Их губы оказались на расстоянии одного вдоха. Это не было решением. Не было смелым поступком, к которому они шли осознанно. Скорее — ошибка дыхания. Неверно рассчитанное движение. Мгновение, в которое оба забыли о трёх месяцах, о договоре, о страхе, о том, что осторожность существует не просто так. Левин наклонился — или Валлар потянулся первым. Губы коснулись губ. Едва. Коротко. Не поцелуй даже, а проверка реальности. Вопрос, заданный телом раньше, чем разум успел запретить. Левин отстранился на волосок, но не дальше. Валлар смотрел на него, не дыша. — Это… — начал Валлар едва слышно. — Не говори, — прошептал Левин, и голос его впервые за вечер был совсем не лёгким. — Если скажешь, станет настоящим. — А сейчас? — спросил Валлар так же тихо. Левин сглотнул. — Сейчас можно притвориться, что это была тень. — Я не хочу притворяться. Левин закрыл глаза на мгновение. — Я знаю, — сказал он. И тут за их спинами послышался голос: — Принц Валлар? Вы здесь? Первая стайка девушек. Та самая. Левин отступил первым. Лицо его в тени было слишком спокойным. Глаза — нет. — Я прикрою твоё отступление в этой битве, — сказал он быстро, почти шёпотом. — Через беседку направо, потом вдоль стены. Там маленькая калитка в служебный двор. Иди. — Левин… — Валлар задержался, не желая уходить именно сейчас. — Иди, пока я ещё героически настроен, — сказал Левин, пытаясь улыбнуться. Валлар задержался на долю секунды. — Найду тебя позже, — сказал он. — Лучше найди сначала воздух, — ответил Левин, снова надевая привычную насмешку, хотя голос дрогнул. — Ты покраснел как флаг Таргариенов. — Ты тоже, — сказал Валлар. — Ложь, — ответил Левин. — Дорнийцы не краснеют. Валлар исчез в тени беседки. Левин остался один на несколько мгновений. Он вдохнул. Выдохнул. Поправил рукав. Провёл рукой по волосам. Потом вышел навстречу девушкам с улыбкой, которая стоила ему всех сил. — Леди, — сказал он легко, будто ничего не случилось. — Кажется, вы кого-то потеряли? — Принца Валлара, — сказала одна из девушек, заглядывая ему за плечо. — Принца? — Левин изобразил искреннее удивление. — Здесь? В саду? На свадьбе? Какое неожиданное место для принца. Септа-компаньонка посмотрела на него с усталой подозрительностью. — Вы его не видели, принц Левин? — Я видел многих людей, септа, — сказал Левин. — Это свадьба. Люди появляются и исчезают с пугающей скоростью. — Он был с вами, — сказала вторая девушка, прищурившись. — Был, — согласился Левин. — А потом пал жертвой долга. — Какого долга? — спросила первая. — Королевского, разумеется, — сказал Левин с невозмутимым лицом. — Принцы всё время кому-то нужны. Это их природная беда. Девушки разочарованно переглянулись. — А вы, принц Левин? — спросила третья, мгновенно сменив цель. — Вы ведь не заняты королевским долгом? Левин посмотрел в сторону, куда исчез Валлар, всего на миг. Потом улыбнулся. — Боюсь, я занят ещё более страшным делом, — сказал он. — Каким? — оживилась девушка. — Исполняю обещание невесте не потеряться до конца вечера, — сказал Левин. — А она, как вы знаете, Мартелл. Обещания Мартеллам нарушать опасно. Септа-компаньонка хмыкнула. — Вот это, пожалуй, правда, — сказала она. Левин поклонился девушкам и, продолжая улыбаться, отступил к другой дорожке. Только когда он оказался в тени, улыбка исчезла. Он поднял пальцы к губам — быстро, почти сердито, будто хотел стереть прикосновение и одновременно удержать его. Потом услышал далёкий смех из зала, шум музыки, звон кубков. Свадьба продолжалась. А у него за один короткий миг всё стало сложнее.

***

Провожание молодых началось ближе к полуночи. К этому времени пир уже перестал быть строгим. Высокие речи закончились, тосты стали короче и громче, музыка — быстрее, лица — румянее. Даже самые степенные лорды сидели расслабленнее, а некоторые леди уже смеялись над шутками, которые в начале вечера сочли бы неприличными. Шаен знала об этом обычае. Знала заранее. После свадебного пира гости-женщины должны окружить жениха, мужчины — невесту, поднять их или провести к спальне, снимая по пути части одежды, ленты, украшения, отпуская фривольные шутки. Старый, шумный, грубоватый обычай, который будто напоминал всем: сколько бы богов ни благословляли союз, брак должен быть осуществлён не перед алтарём, а за закрытой дверью. Она надеялась, что всё пройдёт быстро. Это было наивно. Кто-то первым затянул песню «Снял король корону, королева — башмачок». Музыканты тут же подхватили мелодию. Зал оживился, словно только этого и ждал. Женщины окружили Бейлора. Шаен увидела, как несколько леди со смехом попытались снять с него плащ. Бейлор поднял руки в знак сдачи, но взглядом нашёл Шаен через толпу. Он улыбнулся — устало, тепло, чуть виновато, будто извинялся за весь Вестерос сразу. Мужчины окружили Шаен. Марон, к счастью, стоял достаточно близко, чтобы самые смелые вспомнили о приличиях. Левин тоже оказался рядом, а Мейкар, хотя формально должен был следить за Бейлором, так выразительно посмотрел на одного пьяного рыцаря, что тот проглотил уже начатую шутку. Тем не менее шума хватало. — Берегите дорнийскую розу! — крикнул кто-то из гостей, поднимая кубок. — Не розу, солнце! — возразил другой, смеясь. — Дракону жарко будет! — выкрикнул третий. — А змее — тепло! — добавил кто-то сзади. — Кто снял башмачок? По обычаю нужно! — потребовал совсем молодой голос. Шаен сняли перчатки. Потом одну ленту из волос. Потом браслет, который Мирцелла тут же перехватила, словно защищая семейную честь от пьяных рук. — Осторожнее, — сказала Мирцелла сладким голосом одному юному лорду. — Это моя сестра, а не кубок вина. Юный лорд побледнел. — Конечно, принцесса, — пробормотал он. — Какой понятливый, — сказала Мирцелла и улыбнулась так, что он отступил на шаг. Бейлора тем временем вели женщины. Кто-то снял с него пояс. Кто-то пытался забрать застёжку, но он вежливо и твёрдо не позволил. Мейкар шёл рядом с видом человека, выбирающего, кому именно сломать нос. Король остановил его за рукав. — Не ломай носы на свадьбе брата, — сказал он тихо. — Я выбрал только один, — ответил Мейкар, не сводя глаз с предполагаемой жертвы. — Не сегодня. — Он заслужил. — Завтра, — сказал король. Мейкар подумал. — Завтра уже будет поздно. — Тогда считай это жертвой богам, — сказал король. Шаен, услышав обрывок, едва не рассмеялась. Песня становилась громче. Гости двигались по коридору к покоям молодожёнов. Свечи на стенах дрожали от сквозняка и множества голосов. Слуги заранее открывали двери, убирали с пути подносы, улыбались в пол. Кто-то бросал лепестки. Кто-то продолжал шутить. Кто-то уже не помнил слов песни и заменял их смехом. И всё же, к удивлению Шаен, в этом не было злобы. Было смущение. Неловкость. Грубоватость. Но не жестокость. Возможно, потому что слишком много людей, любивших их, шло рядом. Возможно, потому что Бейлор смотрел на неё через толпу каждый раз, когда мог. Возможно, потому что Мирцелла, Марон, Левин и Мейкар создали вокруг неё невидимый круг. У дверей покоев толпа остановилась. По обычаю гости должны были уложить новобрачных в постель и выйти. Но здесь вмешались сразу несколько сил: королевское достоинство, дорнийская гордость, мрачный взгляд Мейкара и спокойный голос Бейлора. — Дальше мы справимся сами, — сказал Бейлор с улыбкой, но так, что спорить не захотелось никому. Шутки посыпались снова. Но дверь всё же открыли. Бейлор и Шаен вошли. На пороге Мирцелла поймала руку сестры и быстро, незаметно сжала. — Дыши, — прошептала она. — Я дышу, — ответила Шаен так же тихо. — Хорошо, — сказала Мирцелла. — Продолжай. Мейкар, проходя мимо Бейлора, сказал вполголоса: — Если кто-то останется под дверью, я всё-таки сломаю нос. — Постарайся не начинать войну, — ответил Бейлор. — Никаких обещаний, — сказал Мейкар. Дверь закрылась. Левин и Мейкар действительно остались в коридоре ещё несколько минут, лично проследив, чтобы самые любопытные гости удалились. Валлар, проходя мимо Левина, ничего не сказал, но их взгляды встретились на долю секунды. Этого оказалось достаточно, чтобы Валлар снова вспомнил беседку, плющ и невозможную близость.

***

Когда за ними закрылась дверь, шум пира будто не исчез сразу, а отступил — медленно, неохотно, как море от камня. Ещё несколько мгновений Шаен слышала его за спиной: глухой гул голосов в зале, всплески смеха, звон кубков, музыку, которая то поднималась, то снова терялась в толще стен. Где-то там всё ещё праздновали их брак. Где-то там гости продолжали пить за здоровье нового союза, за будущих детей, за мир между домами, за богов, старых и новых, за всё, что полагалось говорить в такие ночи. А здесь было тихо. Не совсем. В покоях потрескивал огонь в широком камине. За окном слышался ветер, цеплявшийся за стены замка и шевеливший тяжёлые занавеси. Где-то далеко, ниже, на дворе перекликались стражники. Но всё это казалось другим миром — приглушённым, отдалённым, почти нереальным. Реальными были только они двое. Шаен стояла посреди комнаты в свадебном платье, слишком тяжёлом после долгого дня. Шёлк тянул плечи, золотая вышивка по рукавам царапала запястья, драгоценные шпильки в волосах будто за день стали вдвое тяжелее. Ей казалось, что она всё ещё чувствует на себе сотни взглядов: придворных, родственников, союзников, любопытных чужих людей. Весь день она улыбалась, кланялась, принимала поздравления, слушала тосты, держала спину прямо, говорила нужные слова в нужное время. Теперь слов не осталось. Бейлор вошёл следом и остановился у двери, не подходя сразу. Это почему-то оказалось важным. Он не сделал вид, будто эта ночь — просто следующая часть церемонии, такая же неизбежная, как обмен клятвами или первый танец. Не шагнул к ней с уверенностью человека, которому уже всё разрешено. Он стоял на расстоянии, в полутени, всё ещё в праздничной одежде — тёмной, расшитой серебром, с застёжками, которые отражали огонь тонкими бликами. Он тоже устал. Шаен заметила это только сейчас. Днём он казался спокойным, почти неуязвимым: когда стоял рядом с ней перед септоном, когда принимал чашу, когда произносил слова клятвы. На пиру он улыбался гостям, отвечал на тосты, танцевал с ней так уверенно, будто вокруг не было никого, кроме них. Но теперь, в тишине, усталость проступила в нём: в чуть опущенных плечах, в медленном дыхании, в том, как он провёл рукой по лицу, будто стирая с себя день. — Они наконец отпустили нас, — сказал Бейлор негромко, опуская руку и прислонившись к двери. Шаен посмотрела на него через плечо. — Ты говоришь так, будто тебя держали в плену, — ответила она. — Меня держали за столом три лорда подряд, — сказал он, направляясь к камину. — Один рассказывал о своих охотничьих псах. Второй — о налогах. Третий, кажется, о том и другом сразу. Шаен не хотела смеяться. У неё не было сил. Но смех всё равно вырвался — тихий, короткий, почти детский. Бейлор улыбнулся. И от этой улыбки комната изменилась. Не стала менее торжественной — нет. Но напряжение, стоявшее между ними с того момента, как закрылась дверь, чуть ослабло. Шаен вдохнула глубже. Пальцы, сжатые на складках платья, медленно разжались. Бейлор сделал шаг ближе. — Ты устала, — сказал он, глядя на неё внимательно. — Очень, — согласилась Шаен. — Тогда начнём с самого важного, — сказал он, поворачиваясь к столику. Она приподняла брови. — И что же это? Он подошёл к столику, где служанки заранее оставили кувшины с водой и вином, два кубка и тарелку с фруктами, почти нетронутую. Налил воды, вернулся и протянул ей кубок. — Вода, — сказал он серьёзно, как будто это был государственный вопрос. — Я видел, сколько вина тебе пытались налить за ужином. Шаен приняла кубок. Их пальцы соприкоснулись совсем легко, случайно или почти случайно. И всё, что днём терялось среди голосов, взглядов и музыки, теперь стало отчётливым. Тепло его руки. Близость. Тишина. Она выпила несколько глотков. Вода была прохладной, почти сладкой после вина и пряностей. Бейлор не отводил взгляда, но в нём не было нажима. Он смотрел так, будто ждал не позволения на что-то одно, а ответа на всё сразу: можно ли подойти ближе, можно ли остаться, можно ли быть здесь не только мужем по клятве, но человеком рядом с ней. Шаен вернула ему кубок. — Спасибо, — сказала она. Он поставил его на столик. И снова тишина. На этот раз она не была неловкой. Просто глубокой. Шаен повернулась к зеркалу. В отражении она увидела себя — невесту, жену, женщину в белом и золоте, с волосами, собранными слишком тщательно, с лицом, которое казалось ей одновременно знакомым и новым. За её спиной стоял Бейлор. Не слишком близко. Но достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие, как тепло огня. — Поможешь? — спросила она тихо, глядя на его отражение. Бейлор помедлил. — С платьем? — уточнил он. — Для начала со шпильками, — сказала Шаен. — Если я начну вынимать их сама, то, боюсь, останусь без половины волос. Он подошёл. Встал позади неё так, как утром стояла Мирцелла. От этого воспоминания у Шаен на мгновение сжалось сердце — не больно, а нежно. День замкнулся кругом: утром сестра заплетала её прежнюю жизнь, вечером муж должен был помочь снять с неё последний знак церемонии. Бейлор поднял руки к её волосам и замер. — Я не знаю, с чего начать, — признался он, разглядывая сложную укладку так, будто перед ним был военный план, в котором что-то шло не так. Шаен встретилась с ним взглядом в зеркале. — Осторожно, — сказала она. — Это я умею, — ответил Бейлор, хотя в голосе его слышалась лёгкая неуверенность. И он действительно был осторожен. Его пальцы находили шпильки одну за другой, медленно вытягивали их из тёмных прядей, складывали на край столика. Металл тихо звякал о дерево. Иногда он задевал её волосы, и тогда Шаен чувствовала лёгкое натяжение, потом освобождение. С каждой вынутой шпилькой причёска теряла строгость. Несколько прядей упали ей на шею. Потом ещё. Потом волосы начали рассыпаться по плечам, тяжёлые, тёплые, пахнущие маслами и дымом свечей. Бейлор работал молча. Но молчание его было внимательным. Когда последняя шпилька легла на стол, он не сразу убрал руки. Его пальцы едва коснулись её волос — не как хозяин, не как человек, которому принадлежит право, а как тот, кто впервые видит что-то близко и боится нарушить. Он провёл ладонью по длине её волос от затылка вниз — один раз, медленно, почти невесомо. Шаен почувствовала это всем позвоночником. — Так лучше? — спросил он тихо. — Намного, — выдохнула она. Он убрал руки. Она могла бы отойти. Могла бы сказать что-нибудь, рассмеяться, попросить позвать служанку, сослаться на усталость, на длинный день. И Бейлор, она знала это вдруг с полной уверенностью, отступил бы. Не обиделся бы. Не стал бы требовать. Просто кивнул бы и лёг бы рядом, или ушёл бы в соседнюю комнату, если бы она попросила. Именно это знание лишило её страха. Шаен посмотрела на их отражение. На его лицо за своим плечом. На себя — с распущенными волосами, в свадебном платье, уже не такой торжественной, как утром, и не такой чужой самой себе, как днём. — Бейлор, — позвала она. Он поднял взгляд на её отражение. — Да? Она не нашла слов сразу. Все слова, которые подходили к этой ночи, казались либо слишком холодными, либо слишком прямыми, либо слишком чужими. Поэтому она просто протянула руку назад. Он понял. Его ладонь легла в её ладонь. Тёплая, сильная, чуть шершавая от рукояти меча и поводьев. Шаен сжала его пальцы — сначала осторожно, потом крепче. Бейлор сделал шаг ближе, и теперь она чувствовала его дыхание у своего виска. — Я не боюсь, — сказала она наконец. Он выдохнул так тихо, что она скорее почувствовала это, чем услышала. — Я рад, — сказал он. — Но я не знаю, что делать, — призналась она. — Я тоже не уверен, что знаю, — сказал он после паузы, и в голосе его не было ни привычного спокойствия лорда, ни уверенности человека, которому всё ясно. — Не так, как должен был бы. Она удивлённо посмотрела на него в зеркале. Бейлор чуть улыбнулся, но улыбка вышла не насмешливой, а смущённой — той редкой смущённостью, которую он тщательно прятал весь день. — Меня учили многим вещам, — сказал он, опуская взгляд. — Как держать меч. Как говорить с лордами, которые лгут тебе в лицо. Как распознать плохое вино до первого глотка. Я знаю, как быть с женщиной, но не с той, которая смотрит на тебя так, будто ты можешь всё испортить одним неверным движением. Шаен опустила глаза. Щёки потеплели. — Я так смотрю? — спросила она. — Немного, — ответил он. — Прости. — Не проси прощения, — сказал он, наклонившись чуть ближе, но всё ещё не касаясь её губ. — Просто скажи мне, если я сделаю что-то не так. Она повернулась к нему. Теперь между ними не было зеркала. Только воздух, свет огня и расстояние в один вдох. Шаен подняла руку и коснулась его щеки. Это было первое прикосновение, которое она выбрала сама — не в танце, не во время церемонии, не под взглядами чужих людей. Кожа у него была тёплой, чуть колючей после долгого дня. Бейлор закрыл глаза на мгновение, словно это прикосновение оказалось для него важнее, чем он ожидал. Когда он снова посмотрел на неё, взгляд стал тише. — Можно? — спросил он, и в этом слове была та же серьёзность, что утром в септе, но без свидетелей. Она не уточнила, о чём именно. Не нужно было. — Да, — ответила Шаен. Первый поцелуй в их покоях был совсем не похож на тот, которого требовала церемония. Там — перед всеми — он был коротким, сдержанным, почти символом. Здесь всё началось иначе: Бейлор наклонился медленно, давая ей возможность отстраниться, если захочет. Его губы коснулись её — едва, почти вопросительно. Остановились. Ждали. Шаен не отстранилась. Она ответила — неловко, неуверенно, но честно. Бейлор не воспользовался этой неловкостью, чтобы взять больше. Наоборот — остался на той же границе, мягкой и терпеливой, пока она сама не почувствовала, что хочет ближе. Второй поцелуй был уже её. Она чуть приподнялась на носках и потянулась к нему — не требовательно, но решительно. Бейлор ответил сразу, и этот поцелуй оказался длиннее, глубже, теплее. Вкус вина, мяты, чего-то пряного после пира. Его ладонь осторожно легла ей на щёку, как будто он держал что-то, что можно было потерять. Шаен почувствовала, как напряжение дня начинает покидать тело не сразу, а слоями. Сначала плечи — они опустились, перестали держать форму. Потом руки, сжимавшие складки платья, — пальцы разжались и сами потянулись вперёд, легли ему на грудь. Потом дыхание, которое сбилось и стало глубже, медленнее, своим. Под её ладонями плотная ткань праздничного камзола, тепло тела, ровное биение сердца. Это сердце билось быстрее, чем она ожидала. Ей стало легче от этой простой человеческой правды. Он тоже волновался. Шаен улыбнулась прямо в поцелуй. Бейлор почувствовал это и тихо рассмеялся, чуть отстраняясь. — Что? — спросил он, глядя на неё с лёгким удивлением. — Ничего, — сказала Шаен, не убирая рук с его груди. — Это опасное «ничего», — заметил он. — Просто ты не такой спокойный, каким притворяешься, — сказала она тихо. Он опустил взгляд на её руки у себя на груди. — Я весь день очень старался, — признал Бейлор. — Заметно. — Плохо? — спросил он. — Нет, — ответила Шаен. — Хорошо. Он поймал её руку и поцеловал костяшки пальцев. Сначала одну. Потом другую. Медленно, почти церемонно, но без торжественности, скорее с нежностью, от которой у Шаен перехватило дыхание сильнее, чем от поцелуя. Она смотрела, как его губы касаются её пальцев, и думала о том, что за весь долгий день — за все поздравления, тосты, взгляды и прикосновения чужих рук — ни один жест не был направлен на неё так прицельно. Так внимательно. Как будто он изучал её по одному сантиметру, никуда не торопясь. — Помоги с платьем, — сказала она тихо. Не как просьба о помощи. Как разрешение. Бейлор понял разницу. Застёжек оказалось много. Слишком много. Платье, созданное для восхищённых взглядов в зале, явно не думало о том, что когда-нибудь его нужно будет снять. Бейлор нахмурился с таким сосредоточенным видом, что Шаен едва не рассмеялась. — Это заговор, — сказал он, застыв над третьей застёжкой. — Против тебя? — спросила она. — Против нас обоих, — ответил Бейлор, не прекращая работы. — Матушка будет польщена. — Я завтра пожалуюсь ей официально, — пообещал он. — Не посмеешь, — сказала Шаен. — Нет, — согласился он. — Не посмею. Но его пальцы двигались терпеливо — вдоль её спины, сверху вниз, находя каждую петлю и освобождая её без рывков. Шаен стояла к нему спиной и чувствовала, как ткань постепенно слабела, как спина открывалась сантиметр за сантиметром. Каждый раз, когда его пальцы касались кожи — случайно, на долю секунды — по ней проходило что-то тёплое. Когда последняя застёжка подалась, Бейлор не торопился. — Дальше? — спросил он тихо, и в этом вопросе не было нетерпения. Только осторожность. Шаен медленно кивнула. — Останься, — сказала она. Они сели на край постели рядом, плечом к плечу. Не сразу легли. Просто посидели немного, привыкая к новому расстоянию между ними. Бейлор провёл рукой по её волосам — от затылка вниз — и снова это медленное движение прошло по ней теплом. — Ты дрожишь, — заметил он тихо, не убирая руки. — Немного, — призналась Шаен. — Холодно? — спросил он. — Нет, — ответила она. Он не спросил тогда от чего. Просто придвинулся ближе и поцеловал её в висок — легко, почти по-братски. Потом в щёку. Потом в уголок губ. Каждый раз останавливаясь, давая ей привыкнуть. Шаен поняла, что он строит что-то — не торопясь, кирпич за кирпичом — пространство, внутри которого она могла бы перестать дрожать. Она повернула голову и нашла его губы сама. Этот поцелуй был другим снова. Они все были разными. Первый — вопрос. Второй — ответ. Этот — что-то между просьбой и требованием, неловкое и горячее одновременно. Бейлор ответил с тихим звуком в горле, который она почувствовала скорее, чем услышала. Они легли. Простыни под ней были прохладными — совсем ненадолго, потому что тепло Бейлора рядом быстро изменило это. Его рука скользнула по её боку поверх тонкой ткани сорочки, и Шаен невольно выгнулась чуть навстречу — не намеренно, просто тело отреагировало раньше, чем она успела подумать. Бейлор замер. — Можно? — спросил он, чуть приподнявшись, чтобы видеть её лицо. — Да, — выдохнула она. Его ладонь двигалась медленно. Не торопилась. Он как будто изучал её через ткань — форму, тепло, реакцию на каждое прикосновение. Шаен замечала, что он наблюдает за её лицом постоянно — не от неуверенности, а намеренно. Хотел видеть, что приносит ей удовольствие, а что нет. Хотел знать. Эта внимательность была оглушительной. Она привыкла быть увиденной как дочь дома, как часть союза, как лицо, которое должно правильно улыбаться нужным людям. Такого взгляда — терпеливого, изучающего, обращённого только на неё и больше ни на что — она не знала. — Бейлор, — сказала она. — Да? — отозвался он немедленно, не отрывая взгляда от её лица. — Перестань смотреть на меня так. — Как? — спросил он. — Как будто я загадка, которую ты решаешь, — ответила она. — Ты и есть загадка, — сказал он без смущения. — И мне нравится решать. Она хотела сказать что-то острое в ответ, но он поцеловал её раньше. На этот раз поцелуй начался с шеи. Шаен не ожидала этого и невольно потянула воздух. Его губы двигались медленно — от основания шеи вверх, к щеке, к уголку губ. Каждое прикосновение было отдельным, полным, законченным. Она чувствовала их ещё долго после того, как он уходил дальше — как тепло остаётся на коже после того, как убирают руку. Её пальцы сами нашли его волосы. Не чтобы направить — просто нужно было за что-то держаться. Сорочка исчезла в какой-то момент, и Шаен не заметила когда — только почувствовала, что теперь его кожа касается её кожи, и это было совсем другим, чем через ткань. Горячее. Ближе. Реальнее. Она инстинктивно прикрылась руками, но Бейлор мягко — очень мягко — убрал её ладони в сторону. — Не надо, — сказал он тихо. — Ты красивая. — Ты уже говорил, — ответила Шаен. — Буду говорить, пока ты не перестанешь прятаться, — сказал он без насмешки, серьёзно и тепло. Шаен опустила руки. Он смотрел на неё секунду — просто смотрел, не двигаясь, и в этом взгляде было что-то такое открытое, что ей захотелось закрыть глаза. Потом он наклонился и поцеловал её в ключицу. В плечо. В сгиб локтя, чего она совсем не ожидала и от чего рассмеялась тихо — удивлённо. — Что? — спросил он у её кожи. — Ничего, — сказала она. — Просто щекотно. — Запомню, — пообещал он. — Не смей использовать это против меня, — предупредила Шаен. — Никогда, — сказал Бейлор и улыбнулся так, что она сразу перестала ему верить. Смех снял последнее напряжение. Шаен потянула его к себе и поцеловала — уже без смущения, без подбора слов. Его руки скользили по её спине, талии, бёдрам — уверенно, но без спешки, как будто у них была вся ночь. Она отвечала прикосновением на прикосновение. Иногда не знала, что делать — тогда просто следовала за ним, доверяясь его медленности. Иногда сама находила что-то новое — движение, угол, давление пальцев, от которого Бейлор вдруг замирал и смотрел на неё уже не так спокойно, как прежде. Это открытие оказалось неожиданно важным. До этой минуты Шаен казалось, что в этой ночи она будет той, кого ведут. Той, кого успокаивают, кому объясняют молчанием, кого осторожно подводят к чему-то неизвестному. Но теперь она впервые поняла: Бейлор тоже отвечал на неё. Тоже терял уверенность. Тоже мог замолчать от одного её прикосновения, от того, как она проводила пальцами по его плечу, как тянулась к нему, как произносила его имя — не громко, но иначе, чем днём. И от этого внутри поднялась смелость. Не резкая. Не дерзкая. Тёплая. Она коснулась его лица обеими руками, заставляя посмотреть на себя. Он послушно остановился, хотя дыхание у него было уже неровным, а взгляд — тёмным и внимательным. — Что? — спросил он, голос его стал немного ниже. Шаен не сразу ответила. Ей нравилось, что он спрашивает. Нравилось, что даже сейчас, когда между ними почти не осталось расстояния, он всё равно останавливается, если видит в её глазах мысль. — Я хочу тоже, — сказала она наконец. — Тоже что? — спросил он, хотя, кажется, уже догадывался. Она смутилась, но не отвела взгляда. — Не только ждать. Бейлор смотрел на неё несколько мгновений, и выражение его лица изменилось так медленно, что она успела заметить каждую перемену: сначала удивление, потом понимание, потом что-то мягкое, почти гордое. — Тогда не жди, — сказал он тихо. Это было проще, чем она думала. И сложнее. Шаен поцеловала его сама — не осторожно, не спрашивая, а так, как хотела. Бейлор ответил мгновенно, но не перехватил инициативу. Позволил ей задавать ритм. Позволил её рукам двигаться там, где они решались двигаться. Она изучала его так же, как он до этого изучал её: через тепло кожи, через напряжение мышц, через короткие короткие вдохи, через то, как он чуть поворачивал голову, когда её губы касались его щеки, виска, линии подбородка. Он был сильным человеком — это она знала и раньше. Видела по тому, как он держал меч, как сидел в седле, как спокойно стоял под чужими взглядами. Но сейчас сила ощущалась иначе. Не как угроза и не как броня, а как то, что он сознательно сдерживал ради неё. Как большое пламя, прикрытое ладонями, чтобы не обжечь. Шаен провела рукой по его плечу вниз, к запястью, переплела их пальцы и прижала его ладонь к подушке рядом с головой. Это вышло неловко, почти смешно, потому что он легко мог бы освободиться, но не сделал этого. Напротив — улыбнулся. — Мне позволено двигаться? — спросил он шёпотом, глядя на неё снизу вверх с выражением человека, которому происходящее нравится больше, чем он намерен признать вслух. — Нет, — сказала Шаен, и сама удивилась, как уверенно это прозвучало. — Совсем? — спросил он. — Пока нет, — ответила она. — Я в твоей власти? — уточнил Бейлор. — Кажется, да, — сказала Шаен. Он посмотрел на их переплетённые пальцы, потом на неё. — Опасное положение, — заметил он. — Для тебя? — спросила она. — Для моего самообладания, — ответил Бейлор. Шаен вспыхнула — вся, до кончиков ушей, — но не отступила. Она наклонилась и поцеловала его снова, чтобы скрыть смущение, и почувствовала, как он улыбается у её губ. Но улыбка быстро исчезла. Потому что поцелуй стал другим. Глубже. Медленнее. В нём уже не было прежней шутливости, только нарастающее тепло, которое заполняло пространство между ними, делало воздух гуще, свечи ярче, дыхание слышнее. Бейлор лежал под ней неподвижно ровно столько, сколько смог. Потом его свободная рука поднялась и легла ей на спину — сначала легко, почти спрашивая, потом крепче, когда Шаен сама прижалась ближе. Она больше не чувствовала холода. Вообще ничего не чувствовала, кроме него и собственного тела, которое становилось незнакомым, но не пугающим. В нём словно просыпались новые отклики: на тяжесть его ладони, на движение его губ, на его голос, когда он произносил её имя не как обращение, а как просьбу. — Шаен… — сказал он, и слово это было совсем не тем, каким было утром, в септе, перед богами и людьми. Она остановилась. — Что? — спросила она. Он сглотнул. Она видела, как ему трудно оставаться собранным, и почему-то это тронуло её сильнее всего. — Если ты продолжишь так смотреть на меня, я забуду все свои благородные намерения, — сказал он. — А они у тебя были? — спросила Шаен. — Несколько, — ответил он. — Жаль, — сказала она. Бейлор на миг закрыл глаза. — Ты точно опасная женщина, — сказал он сквозь зубы. Она засмеялась, но смех оборвался, когда он вдруг перевернул их — не резко, не грубо, а плавно, уверенно, так что она снова оказалась на подушках, а он над ней, опираясь на руку, чтобы не давить всем весом. В этом движении было столько сдержанной силы, что у Шаен перехватило дыхание. Он замер сразу. — Всё хорошо? — спросил он, пристально глядя на неё. Она кивнула. — Да. — Скажи словами, — попросил Бейлор. Её сердце ударило сильнее от этой его привычки — требовать слов, а не просто кивков. — Всё хорошо, — сказала Шаен. Только тогда он наклонился. Теперь они больше не шутили. Бейлор целовал её медленно, но уже без прежней осторожной отстранённости. Его губы находили её губы, щёку, шею, плечо; его руки двигались по ней с растущей уверенностью, каждый раз возвращаясь туда, где она отзывалась сильнее. Шаен не знала, как он это понимал — по дыханию, по пальцам, впившимся в его плечи, по тому, как она сама выгибалась навстречу, — но он понимал. И это лишало её последних мыслей. Она перестала следить за тем, как выглядит. Перестала думать, не слишком ли громко дышит, не слишком ли крепко держится за него, не слишком ли явно просит о большем. Всё, что раньше казалось постыдным или пугающим, здесь становилось частью разговора. Другого языка. Языка, где ответом мог быть поцелуй, где просьбой становилось движение ладони, где доверие выражалось тем, что она позволяла себе не быть безупречно спокойной. В какой-то момент Бейлор снова остановился. Не потому что она испугалась. Наоборот — потому что всё между ними стало слишком близким, слишком настоящим, и он, кажется, хотел дать ей последнюю возможность отступить. Он смотрел на неё сверху вниз. Лицо его было напряжённым, но глаза — ясными. — Шаен, — сказал он тихо. — Я должен спросить ещё раз. Она уже знала, о чём. И в этот раз не смутилась. Или смутилась, но не позволила смущению стать сильнее желания. Она подняла руку, провела пальцами по его щеке, потом по губам, и сказала: — Да. Он закрыл глаза на мгновение — долгое, как будто откладывал это слово в место, откуда его нельзя забрать. — Ты уверена? — переспросил он. — Да, Бейлор, — сказала она. Он выдохнул её имя так, будто оно само было облегчением. После этого ночь словно сузилась до их дыхания. Шаен держала его за плечи, потом за руки, потом снова за лицо, потому что ей всё время нужно было чувствовать его рядом, понимать, что он здесь, что это он, что она не одна в происходящем. Бейлор был осторожен, но не холоден; сдержан, но не далёк. Он говорил с ней почти всё время — коротко, тихо, обрывками, иногда одними вопросами, иногда её именем. И каждый раз она отвечала, пусть не всегда словами. Было мгновение, когда всё внутри неё сжалось — от непривычности, от страха перед последней границей, от осознания, что после неё уже нельзя будет вернуться в утро этого дня. Бейлор почувствовал это сразу и остановился так резко, словно наткнулся на стену. — Нет? — спросил он одним словом, и в нём не было ни разочарования, ни нетерпения. Только готовность отступить. Именно это помогло ей не отступить. Шаен покачала головой. — Не уходи, — сказала она. — Я не уйду, — ответил он. — Просто… медленно, — попросила она. — Как скажешь, — сказал Бейлор. Он поцеловал её в лоб. Потом в висок. Потом в уголок глаза, где, как она только теперь поняла, выступила слеза. Она смутилась и попыталась отвернуться, но он не позволил — мягко повернул её лицо обратно. — Смотри на меня, — сказал он тихо. Она посмотрела и всё изменилось. Не стало легче сразу. Не стало волшебным, как в песнях. Но стало их. Не тем, что происходит с невестой в брачную ночь, потому что так велят обычаи, а тем, что Шаен выбрала сама — шаг за шагом, вдох за вдохом, удерживая его взгляд и чувствуя, как Бейлор ждёт её, подстраивается под неё, бережёт её даже тогда, когда самому ему это даётся нелегко. Сначала она слышала только собственное сердце. Потом — его дыхание. Затем — как дождь, начавшийся за окном, зашептал по камню и ставням, будто весь мир нарочно стал тише, чтобы не нарушить то, что происходило между ними. Шаен закрыла глаза, но Бейлор снова коснулся её щеки. — Со мной? — спросил он. Она открыла глаза. — С тобой, — ответила Шаен. Эти слова стали для неё опорой. После них страх отступил не полностью, но достаточно, чтобы сквозь него проступило другое. Тепло. Нежность. Постепенно — удовольствие, сначала робкое, почти удивлённое, потом всё более ясное. Она узнавала его не как мужа, которого ей дали клятвы, а как человека, чьи руки могли быть сильными и осторожными одновременно, чей голос становился ниже, когда он волновался, кто мог остановиться на самом краю собственного желания ради одного её вдоха. И чем больше она доверяла, тем меньше ему приходилось сдерживать себя. Их движения постепенно нашли ритм — не сразу, с неловкими паузами, с тихим смехом, когда что-то выходило не так, с короткими вопросами и ответами. Но потом этот ритм стал естественным, будто они давно знали его и просто забыли до этой ночи. Шаен уже не прятала лицо. Иногда наоборот — сама тянула его ближе, когда он приподнимался, чтобы посмотреть на неё. Ей нравилась тяжесть его присутствия рядом, тепло его кожи, то, как он произносил её имя всё тише, всё менее сдержанно. Нравилось чувствовать, что она не просто позволяет, а отвечает. Выбирает. Хочет. В какой-то момент всё внутри неё словно собралось в одну яркую точку — слишком много тепла, слишком много дыхания, слишком много его рядом. Она испугалась этого на мгновение, потому что не знала, куда деть такое чувство. Вцепилась в его плечи, зажмурилась, и Бейлор тут же накрыл её руку своей. — Я здесь, — прошептал он, не останавливаясь, но чуть медленнее, чуть мягче. И она поверила. Не потому что он сказал красиво. Потому что он был. Потому что его лоб коснулся её лба, потому что его пальцы переплелись с её пальцами, потому что в самый острый миг он не потерял её из виду — не ушёл в себя, не забыл, что она рядом, а остался с ней до конца. Когда напряжение наконец отпустило, Шаен не сразу поняла, что дрожит. Всё тело было лёгким и тяжёлым одновременно, будто она долго держалась на поверхности воды, а теперь ей позволили лечь на спину и просто плыть. Бейлор осторожно опустился рядом, не выпуская её руки. Несколько мгновений никто из них не говорил. Да и говорить было невозможно. В комнате стало совсем тихо. Свечи горели ниже, огонь в камине осел красными углями. Дождь за окном стал ровнее. Шаен слышала, как Бейлор пытается успокоить дыхание, и почему-то от этого у неё защемило в груди: он был рядом, такой же живой, уязвимый, потрясённый. Она повернула голову. Он уже смотрел на неё. — Что? — спросила она хрипло. Бейлор моргнул, словно возвращаясь откуда-то. — Ничего, — сказал он. — Это опасное «ничего», — повторила она его прежние слова. Он улыбнулся, но улыбка вышла усталой и такой нежной, что ей захотелось коснуться её пальцами. — Я просто пытаюсь запомнить, как ты выглядишь сейчас, — сказал он. Шаен сразу попыталась спрятаться под простыню. — Нет, — сказал Бейлор и удержал край покрывала, не давая ей исчезнуть. — Зря, — сказала она, всё же не особенно сопротивляясь. — Шаен, — произнёс он. Она выглянула одним глазом. — Что? — Ты прекрасна, — сказал он просто. — Если ты снова начнёшь… — начала она. — Начну, — сказал Бейлор. — Я предупреждал. Она смотрела на него несколько секунд, а потом вдруг рассмеялась — тихо, почти беззвучно, потому что сил не было совсем. Смех получился сонным, счастливым и немного смущённым. Бейлор, кажется, услышал в нём всё, что ему нужно было услышать, потому что его лицо стало спокойнее. Он осторожно притянул её к себе. Шаен легла ему на плечо. Сначала немного неловко — не зная, куда деть руку, как устроиться, не причиняет ли ему неудобства. Но Бейлор сам помог: повернулся, подложил руку под её голову, натянул покрывало выше. Его пальцы легли ей на спину и начали медленно двигаться — не с желанием, а с успокоением. Длинными, ленивыми движениями, как гладят испуганную птицу, которая уже не пытается улететь. — Ты в порядке? — спросил он. Она кивнула, касаясь щекой его кожи. — Скажи словами, — снова попросил он. Шаен закрыла глаза. — Я в порядке, — сказала она. Пауза. — Правда? — не отступал он. Она открыла глаза и посмотрела на него снизу вверх. — Правда, — повторила она. Только тогда он позволил себе выдохнуть полностью. — Я боялся причинить тебе боль, — признался он, глядя в потолок. — Немного было страшно, — сказала она. — Но не из-за тебя. Его рука замерла на её спине. — Я знаю, — сказал он тихо. — Нет, правда, — продолжила Шаен, поднимая голову. — Не из-за тебя. Просто… всё было новым. И слишком настоящим. — А теперь? — спросил он, глядя на неё. Она задумалась, глядя в его лицо. — Теперь тоже настоящее, — сказала она. — Но уже не страшное. Бейлор наклонился и поцеловал её в макушку. — Хорошо, — произнёс он, и это слово было таким же исчерпывающим, каким бывают самые важные слова — коротко и навсегда. Шаен лежала молча, прислушиваясь к дождю и его сердцу. Ей казалось, что в комнате стало больше воздуха. Или, может быть, это она сама наконец научилась дышать без того невидимого корсета, который носила весь день. Через некоторое время она спросила: — А ты? — Что я? — не сразу понял Бейлор. — Ты в порядке? — уточнила она. Он чуть повернул голову к ней, словно вопрос застал его врасплох. — Очень, — ответил он. — Это звучит подозрительно просто, — заметила Шаен. — Я стараюсь говорить осторожно, чтобы не смутить тебя, — сказал Бейлор. — Поздно, — ответила она. Бейлор рассмеялся — тихо, грудью, и она почувствовала этот смех щекой. — Тогда да, — сказал он после паузы. — Я в порядке. Более чем. — Более чем? — переспросила Шаен. — Шаен, — остановил её Бейлор. — Что? — спросила она невинно. — Не заставляй меня произносить речи, — сказал он. — Я только что доказал, что лучше действую без них. Она снова вспыхнула, но на этот раз не спряталась. Только ткнула его пальцем в грудь. — Самодовольный, — сказала она. — Немного, — согласился он. — Лорд Бейлор, каким я вас сегодня узнала, — произнесла она с притворной торжественностью. — Надеюсь, не худшая сторона, — сказал он. Она провела пальцами по его плечу, уже без прежней робости. — Нет, — сказала она. Это короткое слово повисло между ними мягче любой длинной речи. Бейлор накрыл её ладонь своей и поцеловал кончики пальцев. Шаен уже почти привыкла к этой его привычке — брать её руки так, будто каждая заслуживала отдельной благодарности. — Спасибо, — сказал он вдруг, не объясняя, не подводя к этому. Она нахмурилась. — За что? — спросила Шаен. — За доверие, — ответил он. От этих слов что-то внутри неё стало совсем тихим. — Я не знала, что смогу, — призналась она. — Я тоже, — сказал Бейлор. — Ты сомневался во мне? — спросила она, приподнимая голову. — В себе, — ответил он. Шаен приподнялась на локте, чтобы посмотреть на него лучше. В полумраке его лицо казалось мягче, чем днём. Не лорд, не жених, не человек, которого все оценивали как союзника или наследника. Просто Бейлор. Её муж. Мужчина, который боялся быть недостаточно бережным. Она коснулась его щеки. — Ты был бережным, — сказала она. Он закрыл глаза на секунду. — Хорошо, — произнёс он тихо. — И смешным, — добавила Шаен. Глаза открылись. — Это тоже достоинство? — спросил он. — Сегодня — да, — ответила она. — Только сегодня? — уточнил Бейлор. — Посмотрим по завтраку, — сказала Шаен. Он улыбнулся. И после этого между ними наступила та самая тишина после близости — не пустая, не неловкая, а наполненная всем, что уже было сказано без слов. Шаен снова легла рядом. Бейлор укрыл её плечи, потом её ноги, потом зачем-то поправил край простыни у её запястья, и этот простой жест оказался таким домашним, что у неё вдруг защипало глаза. Она отвернулась, но он заметил. — Шаен? — позвал он негромко. — Ничего, — ответила она. — Опасное слово, — произнёс он. Она усмехнулась сквозь подступившие слёзы. — Просто я устала, — сказала Шаен. — И всё? — спросил он. Она помолчала. — И, кажется, счастлива, — сказала она наконец. — Это странно. — Почему странно? — спросил Бейлор, поворачиваясь к ней. — Потому что утром я думала, что буду бояться, — сказала она. — Днём думала, что устану настолько, что ничего не почувствую. А теперь… — Она поискала слова. — Теперь мне кажется, что я здесь. По-настоящему здесь. Не на церемонии. Не в чужом решении. А здесь. Бейлор не ответил сразу. Только крепче обнял её. — Я рад, что ты здесь, — сказал он наконец, и в голосе его было что-то тихое и очень настоящее. Она закрыла глаза. — Я тоже, — сказала Шаен. За окном дождь шёл всё ровнее. Где-то в коридоре прошли шаги — осторожные, приглушённые, потом стихли. Возможно, стража. Возможно, служанка, проверяющая свечи в соседних покоях. Мир всё ещё существовал. Но уже не имел права войти. Шаен почувствовала, как сон начинает подступать — не сразу, а волнами. Но мысль о завтрашнем дне, та самая упрямая мысль, которую невозможно было прогнать даже после такой ночи, всё же вернулась. — Завтра будет ужасно, — пробормотала она, уже почти засыпая. Бейлор слегка повернул голову. — Что именно? — спросил он. — Утро? Семья? Завтрак? Или то, что нас будут разглядывать с видом людей, которые думают, что имеют право знать слишком много? Она открыла глаза. — Всё вместе, — ответила Шаен. — Тогда да, — согласился Бейлор. — Ужасно. — Ты должен был меня успокоить, — заметила она. — Я решил быть честным мужем, — сказал он. — Не уверена, что мне это нравится. — Могу начать лгать, — предложил он. — Поздно, — ответила она. — Я уже знаю твоё лицо. Бейлор приподнял брови. — Моё лицо? — переспросил он. — Когда ты лжёшь, — сказала Шаен. — И какое оно? — спросил он с искренним любопытством. — Слишком благородное, — ответила она. Бейлор тихо рассмеялся. — Учту, — сказал он. Она устроилась удобнее, положив ладонь ему на грудь. — Что будет после завтрака? — спросила Шаен. — Благодарственные речи, — ответил Бейлор. — Несколько разговоров с моим отцом. Вероятно, твой отец захочет поговорить о Дорне. Потом твоя мать захочет поговорить о тебе. Потом Мейкар скажет что-нибудь, от чего я пожалею, что не скрылся на Драконьем Камне сразу же после Септы. Шаен почти уснула, но всё же задержалась на краю сна, потому что ей вдруг захотелось сказать ещё что-то важное. Что-то, что нельзя было оставить до утра, потому что утром снова будут лица, правила, одежда, завтрак, чьи-то взгляды и необходимость держаться прямо. — Бейлор? — позвала она совсем тихо. — Я здесь, — ответил он так же тихо. — Сегодня было хорошо, — сказала она. Его рука на её спине замерла. — Для меня тоже, — сказал он. Она нахмурилась, не открывая глаз. — Нет. Не так. — А как? — спросил он. — Не отвечай как лорд, — сказала она. Он молчал. Шаен уже почти провалилась в сон, когда услышала его голос — низкий, тихий, совсем близко: — Сегодня я был счастлив. Она улыбнулась. — Вот так лучше, — прошептала она. Бейлор осторожно сжал её пальцы. — Спи, Шаен, — сказал он. И она уснула — не сразу, а постепенно, доверчиво, всё ещё держа его за руку. А Бейлор ещё долго лежал без сна. Он смотрел в темноту над их постелью и прислушивался к её ровному дыханию. Завтра действительно будет непростым: семья, обязанности, разговоры, дорога, новый дом, новые ожидания. Мир не стал мягче оттого, что они закрыли дверь. Имена домов не стали легче. Союзы не перестали требовать платы. Утро принесёт письма, решения, взгляды и слова, которые придётся подбирать осторожно. Но сейчас всё это было за стенами. Сейчас в его руке лежала её рука. Шаен во сне чуть подвинулась ближе, как будто даже спящая искала его тепло. Бейлор накрыл её плечо покрывалом и улыбнулся в темноту — устало, тихо, почти неверяще. На одну ночь этого было достаточно. На одну ночь мир сузился до дождя за окном, углей в камине и женщины, которая спала рядом с ним, доверив ему свой сон после того, как доверила страх. И Бейлор понял, что никогда в жизни не получал дара больше.