Глава 19. Чернила и тихая вода

Гавань после свадьбы напоминала дом наутро после большого пира — когда ещё не все гости разъехались, но праздник уже выдохся, и сквозь нарядную корку проступает усталое, обыкновенное дерево будней. Гирлянды сняли не все; кое-где над галереями ещё свисали оборванные ленты, и ветер с залива трепал их без всякого почтения к недавнему торжеству. Колокола Великой Септы молчали, они уже своё отзвонили. Свечи, все до единой, какие нашлись в Семи Королевствах, оплыли, и септоны после трех дней выскребания воска из подсвечников седьмого яруса, поминали молодую принцессу недобрым словом, какое позволено поминать лишь шёпотом, да и то с оглядкой. Город менялся медленно, как меняется человек, перенёсший лихорадку: жар спал, но слабость осталась, и всё делалось чуть тише, чуть осторожнее, будто Гавань ещё прислушивалась к себе — здорова ли. По утрам торговцы выкатывали телеги к рынкам, как выкатывали их и год, и десять, и сто лет назад; рыбаки возвращались с ночного лова, и чайки кричали над ними всё так же жадно; нищие на ступенях Септы тянули всё те же руки. Жизнь шла своим чередом, не зная и не желая знать, что под её ровным течением идут иные течения — глубокие, холодные, опасные. Бейлор и Шаен отплыли. Они увезли свою тихую радость на Драконий Камень, в свадебное путешествие, и Красный Замок без них сделался словно бы просторнее и тише, как делается тише и просторнее дом, из которого вынули самый громкий и самый дорогой звук. Дела свои Шаен оставила на Кадара, по обыкновению — в трёх словах, без долгих наставлений, потому что наставлять Кадара было всё равно что объяснять воде, как ей течь, или ветру — куда дуть. Она лишь сказала ему перед отплытием: «Держи всё. Вернусь — спрошу». И этого было довольно. Кадар держал. Дни стояли странного свойства: с виду праздные, послесвадебные, наполненные той негой, в какой полагается жить двору после большого торжества, а на деле плотные, тяжёлые, как набитый доверху сундук, который и поднять-то можно только вдвоём. Под каждой негой шла работа. Под каждой улыбкой — расчёт. Под каждым тихим вечером — чьё-то неусыпное бдение.

***

Кадар не любил Королевскую Гавань и не скрывал этого, впрочем, он не скрывал немногого, потому что почти ничего не говорил вслух, а то, что говорил, было обыкновенно так коротко и так точно, что прибавить к сказанному было нечего. — Город без памяти, — обронил он, стоя у узкого окна надвратной башни, к которому привык за эти недели и которое полюбил, насколько он вообще был способен любить что-либо в этом чужом каменном городе. Внизу, за стеной, копошилась Гавань — крыши, дымы, крики, суета. Напротив, на колченогом табурете, сидел Риверс — человек, к разговору с которым Кадар притерпелся не сразу, но притерпелся прочно. — В Солнечном Копье человек помнит, кто его дед и кому дед задолжал три бочки масла сорок лет назад. Помнит, на чьей крови построен соседний дом и за что вырезали тот род на углу. Здесь человек не помнит, что ел вчера. Память — это нити. Где нет памяти, там не за что ухватиться. Хватаешь — и проваливается рука. — Зато здесь легче спрятаться, — сказал Риверс, разглядывая свои пальцы — длинные, в чернильных пятнах, пальцы человека, который пишет и читает больше, чем дерётся. — Легче спрятаться — тяжелее найти, — отозвался Кадар, не оборачиваясь. — Это одна монета. С одной стороны — твоё спасение, с другой — твоя погибель. Какой стороной ляжет, не угадаешь. Они работали вместе уже не первую неделю — две сети, дорнийская и здешняя, сшитые наспех по живому, грубым швом, каким сшивает Дарра рану прямо в походе, без времени на красоту. Швы держали. Поначалу каждый присматривался к другому, как присматриваются два пса, которых посадили стеречь один двор: издали, искоса, готовые при случае оскалиться. Теперь притёрлись. И в притирке этой было больше уважения, чем приязни, — но уважение надёжнее приязни, потому что приязнь рождается из удовольствия и с удовольствием же уходит, а уважение рождается из дела и держится делом. Оба это знали, и оба этим дорожили. — Долги, — сказал Риверс и положил на подоконник узкий список, исписанный мелким, убористым почерком. — Помнишь, мой человек шёл по долгам того корабля, что ушёл в ночь у реки? Бочар, поставщик солонины, портовый чинуша, что отвернулся вовремя и не заметил, чего не следовало замечать. Так вот. Кто-то их тихо гасит. Уже после того, как корабль ушёл. — Гасит, чтоб не болтали, — сказал Кадар. — Гасит, чтоб не болтали, — кивнул Риверс. — Недовольный кредитор языкаст. Человеку, которому остались должны, рот не зашьёшь — он будет жаловаться в каждой харчевне, поминать обидчика и всё, что с обидчиком связано. А заплати ему сполна и он забудет, что вообще был на свете какой-то корабль. Память, как ты говоришь, штука хрупкая. Особенно за деньги. — Он постучал пальцем по списку. — Я проследил две выплаты. Обе через менял. Обе мелкими долями, по частям, чтоб не бросалось в глаза. Так гасят долг не тогда, когда хотят просто рассчитаться. Так гасят, когда хотят рассчитаться незаметно. — И обе теряются в большой воде, — проговорил Кадар, и это было не вопросом, а догадкой, уже почти уверенностью. — В очень большой. — Риверс посмотрел на него снизу вверх, и в глазах его была та особая, спокойная цепкость, какая бывает у людей, привыкших ловить смысл между строк чужих писем. — Через казну столько золота идёт каждый день, что одна лишняя струйка в этом потоке не видна вовсе. Спрятать малую воду в большой — древнейший приём, старше нас обоих, старше этого замка. Так делает не всякий. Так делает тот, у кого под рукой большая вода. У кого есть доступ к потоку. — Аррен, — сказал Кадар. — Не назову вслух, — отозвался Риверс ровно, без нажима. — Подозревать — не значит знать. А знать без доказательства — это не знать, это хотеть. И вот тут, дорниец, самая яма. Хотеть в нашем деле опаснее, чем не знать вовсе. Кто не знает — тот ищет. А кто хочет — тот находит то, чего ищет, даже если этого нет. Подгоняет правду под желание. Видел я таких. Они уверены до конца, до самого эшафота уверены, что взяли виновного. А взяли — кого хотели. — Он снова постучал по списку. — Но струйку я веду. Медленно. Вода рано или поздно приводит к руке, что её льёт. А рука — к тому, чья она. Только идти надо по самой воде, не торопя её и не мутя. Кадар провёл большим пальцем по шраму, наискось пересекавшему скулу, — от кончика к основанию, медленным привычным движением. Он делал так всегда, когда думал о том, чего не любил произносить вслух. — Он не двинется скоро, — сказал он наконец. — Тот, главный, что ушёл за море. Он сел и ждёт. Умный враг после удара не бьёт сразу — это делает только глупец, у которого кровь горячее головы. Умный садится и смотрит. Смотрит, кто к нему потянется из старых, из уцелевших. Кто испугался и хочет втихую договориться, спасти свою шкуру. Кто, наоборот, осмелел в суматохе и решил, что теперь его час. — Кадар помолчал, глядя вниз, на дымы Гавани. — Он сейчас не сеет. Он ждёт всходов того, что посеял раньше. И смотрит, что взойдёт. По всходам и поймёт, кто остался ему верен, а кого надо вырвать с корнем, пока не пророс не туда. — Стало быть, и нам сеять рано, — сказал Риверс. — Нам рано рубить, — поправил Кадар, и в голосе его прорезалась та особая дорнийская назидательность, какую он позволял себе редко и только с теми, кого считал способными понять. — Сеять — никогда не рано. Сей тихо. Жди громко. — Он впервые за весь разговор едва заметно усмехнулся уголком рта. — Так у нас говорят в Дорне. Сей в темноте, чтоб никто не видел, чего сажаешь. А когда созреет — пусть гремит на весь свет. Тогда уже поздно мешать жатве. — У нас на Севере говорят иначе, — сказал Риверс. — У нас говорят: жди, пока враг сделает первую глупость. И тогда сделай вторую за него. Кадар обдумал это всерьёз, как обдумывал всё, не торопясь и не отмахиваясь. — Неплохо говорят у вас, — признал он наконец. — Для людей без памяти. Это было, пожалуй, наивысшей похвалой, на какую он вообще был способен, и Риверс понял её именно так — и не подал виду, что польщён, потому что между ними так было заведено: понимать молча и не размениваться на лишние слова, которых оба не любили. — А скажи, — спросил Риверс после недолгого молчания, — твоя хозяйка. Когда вернётся, что спросит первым делом? — Имена, — сказал Кадар не задумываясь. — Она всегда спрашивает имена. Не сколько денег, не сколько людей, не как далеко продвинулись. Имена. Кто враг. Кто друг. Кто пока ни то ни другое, но может стать и тем, и другим. — Он чуть повернул голову. — Имена — это и есть память, Риверс. Город забывает. Она — нет. В этом её сила. — Хорошая сила, — сказал Риверс. — Опасная, — поправил Кадар. — Кто помнит всё, тот несёт всё. Память тяжела. Но без неё мы все — этот город. Едим и забываем, что ели.

***

Будни Теней в чужом замке текли по своему руслу — неприметному для постороннего глаза, но плотному и слаженному, как течёт вода под коркой льда: сверху гладко и тихо, а в глубине идёт своё неустанное движение. Рехо устроился в Гавани так, будто прожил здесь всю жизнь, а он умел устраиваться где угодно за два дня, потому что деньги говорят на одном языке во всех портах мира, а Рехо знал этот язык как родной, порой даже лучше родного. Он снял угол у виноторговца — толстого добродушного человека, с которым сошёлся на третий час знакомства за разговором о пошлинах и плутнях откупщиков, — свёл дружбу с двумя меняльщиками и одним корабельным писарем, и теперь сидел в этом своём углу, окружённый свитками, восковыми табличками, счётами и неизменной плошкой маслин, и вылавливал из мутной денежной воды Гавани те самые струйки, по которым шёл и Риверс. — Золото — оно как вода, — объяснял он Нимаре, заглянувшей к нему по делу и заставшей его за подсчётами. — Течёт вниз и всегда найдёт щель. Не запрёшь его, не остановишь — просочится, обойдёт, найдёт лазейку. Хочешь знать, что замышляют люди, — не слушай, что они говорят. Слова врут. Слова для того и придуманы, чтоб врать складно. Смотри, куда течёт золото. Цифры не врут никогда. Цифра — она дура, ей всё равно, кого выдать. — Он выплюнул косточку в кулак, оглядел её с одобрением, будто та была свидетельством его правоты, и отложил в сторонку. — Вот, гляди. Бочару заплатили в прошлый вторник. Поставщику солонины — в среду, на другой день. Через одного и того же менялу, заметь. Я к этому меняле подобрался — толстый счетовод толстому меняле всегда брат, мы друг друга за версту чуем, как коты. Поговорили о видах на урожай, поплакались на времена, на дороговизну, на то, что молодёжь нынче не та. А меж делом я и узнал, что золото-то он берёт не из своего сундука. Берёт у писаря из казны. Не у самого казначея, упаси Семеро, — у писаря. Маленький человечек, писарь. Его и не жалко, если что всплывёт. С него и спрос невелик. — Цепочка, — сказала Нимара, присаживаясь на край скамьи. — Цепочка, — подтвердил Рехо с откровенным удовольствием знатока, любующегося хорошей работой даже во враге. — И каждое звено в ней думает, что оно последнее, что дальше него ничего нет. Бочар не знает менялу — для него деньги пришли «от хороших людей». Меняла не знает писаря в лицо — берёт у посредника. Писарь не знает, чьё золото носит, — ему сказали носить, он и носит, рад подработке. Красиво сделано, чисто. — Он причмокнул, как причмокивают над глотком доброго вина. — Я бы и сам так сделал, честное слово. Но я-то вижу всю цепь разом, от начала до конца, потому что я толстый и безобидный, а толстых и безобидных никто не боится и при них болтают что попало. В этом вся моя сила, девочка. Меня недооценивают. Это самое выгодное положение на свете — когда тебя недооценивают. — А писарь? — спросила Нимара. — С него можно бы потянуть выше. — Можно, — кивнул Рехо, и улыбка его померкла, сделалась деловой. — Только осторожно. Дёрнешь за нитку резко — порвётся, и вся цепь рассыплется, и наверху узнают, что кто-то дёргал. А узнают — затаятся, и тогда ищи их год. Нет. Писаря трогать рано. Пусть носит. Покуда он носит спокойно, я вижу, куда. А спугнём — ослепнем. Лучше зрячими в темноте, чем слепыми при свете. Нимара врастала в Гавань иначе — не золотом, а лицом и говором, которые умела менять, как иные меняют плащи. После ночи у реки она отлежалась три дня. Та сцена — кресло с мёртвым, посаженным с умыслом, лицамом к двери, чтоб вошедшие сразу поняли, что их ждёт и что их не боятся, — зацепила её сильнее, чем она показывала. Не страхом. Страх Нимара переболела давно. Зацепило другое — холодная, расчётливая жестокость постановки, в которой смерть людей была даже не местью, а сообщением, письмом, написанным телами. Она пролежала три дня, переваривая это, а потом встала и снова пошла в город, потому что лежать оказалось хуже, чем ходить: лёжа думаешь, а на ходу — смотришь. — Тот запах, что я тогда запомнила, — сказала она Рехо, когда тот закончил с цифрами. — В той комнате. Благовония из-за моря. Сладкие, с горчинкой такой, в самом конце. Не наши, не вестеросские. Ты говорил, узнаешь, чем торгуют и откуда. — Узнал, — Рехо порылся в памяти, как роются в хорошо уложенном сундуке, где всё на месте. — Такие везут из Кварта. Дорогие, спроса нет. В Гавани их берёт от силы пять домов — больше некому, цена кусается. Я тебе их перечислю. — Он перечислил, неспешно, загибая толстые пальцы. Один из домов в этом списке заставил Нимару задержать дыхание — но она не подала виду, выученная не радоваться раньше времени. — Что? Знакомый дом? — Может быть, — сказала Нимара осторожно. — А может, и совпадение. Запах — он у многих один. Многие любят квартское, у кого деньги есть. Но запишу. — Запиши, — кивнул Рехо. — И Кадару скажи непременно. Совпадения он любит складывать в кучу, как скряга — монеты. Из одного совпадения — ничего. Из двух — задумаешься. А из трёх выходит уже не совпадение, а след. Так он говорит, и так оно и есть. Исабель работала голосом — единственным оружием, которое открывало двери, запертые для всех прочих. Она пела уже в трёх домах: у мелкого лорда из речных земель, тщеславного и небогатого; у вдовы богатого купца, что давала ужины для всех желающих казаться выше своего рождения и собирала вокруг себя пёструю, болтливую публику; и, наконец, добралась туда, куда метила с самого начала, — в дом, что стоял близко к самому верху. Не к Аррену напрямую: подбираться к Аррену напрямую было всё равно что подбираться босиком к свернувшейся гадюке. Она подобралась иначе — к его дочери. — У него дочь, — рассказывала она вечером, расчёсывая на ночь длинные тёмные волосы перед мутным зеркальцем. — Элис. Молоденькая совсем, лет шестнадцати. Любит, когда ей поют, и сама поёт — недурно, но думает, что чудесно. А это, заметьте, куда полезнее для дела, чем если б она пела чудесно и знала себе цену. Девицы, которые любят, чтоб им пели, и считают себя при этом певицами, — это самая открытая дверь на свете. Им не нужен учитель. Им нужен восхищённый слушатель. А слушатель, если он умён, слышит куда больше, чем поёт сам. — И что она поёт? — спросил Кадар, оказавшийся рядом — он любил эти вечерние сборы, когда каждый выкладывал добытое за день, и из мелких крупиц складывалась картина. — Пока — про любовь да про цветочки, — сказала Исабель, не оборачиваясь от зеркала. — Что и положено в её годы. Но между цветочками проговаривается, и в этом вся соль. Жалуется на отца — мягко, нежно, как жалуются на любимого, но строгого родителя. Что он всё в делах да в делах. Что к нему ходят люди, которых она не любит, — приходят вечером, поздно, говорят за закрытыми дверями, и её к этим разговорам не пускают, а ей любопытно. Что недавно приходил один, от которого, говорит, пахло морем и солью, и отец велел проводить его не через парадное крыльцо, как почётного гостя, а с заднего хода, тихо. — Исабель отложила гребень, и в зеркале глаза её сделались внимательными, нежными уже не были. — Девочка не знает, что говорит важное. Думает — болтает с подружкой-певицей о скучном своём житье, жалуется на скуку да на строгого отца. А я складываю. — С заднего хода, — повторил Кадар медленно. — Когда? — За три дня до того, как ушёл корабль, — сказала Исабель. — Я навела её на этот разговор окольно, через песню про моряка, что вернулся из дальних краёв. Она и подхватила, и сама всё выложила. Не заметила даже. Кадар и Нимара, переглянулись — коротко, без слов, но в этом взгляде уместилось целое рассуждение: гость с моря, заднее крыльцо, три дня до отплытия, благовония из Кварта. Камешки ложились один к одному. — Осторожнее с девочкой, — сказал Кадар, и в голосе его не было приказа — была почти просьба, что для него было редкостью. — В этом доме одна неосторожность стоит головы. Не твоей даже — её. Если отец заподозрит, что дочь болтает лишнее, он не станет разбираться, нарочно она или нет. — Я помню дом у реки, — отозвалась Исабель, и улыбка её на миг погасла совсем, и лицо сделалось старше. — Я очень хорошо помню, Кадар. Мне напоминать не надо. Юсаль маялся, и маялся отчаянно. Бок его, распоротый в ту ночь, когда брали корабль, зажил — Дарра шила на совесть, шов вышел ровный, чистый, без нагноения, — но она же строго-настрого запретила ему пока скакать, бегать и делать резкие движения, а для лучшего наездника отряда, для гонца, не знающего усталости в седле, это было всё равно что запретить птице летать. Он ходил сам не свой. — Я здоров, — заявлял он Дарре по три раза на дню, и в голосе его была вся тоска мира. — Ты здоров до первого резкого движения, — отвечала Дарра, не отрываясь от своих трав, которые перебирала, сушила и толкла с вечным своим спокойствием. — А потом шов разойдётся, рана откроется, нутро загноится, и будешь ты не гонец, а покойник в красивой могиле. Сиди, сказала. Не для того я тебя зашивала, чтоб ты сам себя распорол по дурости. — Да я ж осторожно… — Осторожный гонец — это не гонец, — отрезала Дарра. — Гонец гонит. А тебе гнать рано. Сиди. Недолго осталось. Нашли ему дело пешее и неспешное, по силам: запоминать. И тут Юсалю не было равных — память у него была цепкая, как репей. Он обходил Красный Замок, прихрамывая для виду, неприметный долговязый юнец, каких в замке толклись сотни — посыльные, поварята, конюшие подмастерья, — и складывал в свою безотказную голову всё, что видел: кто к какому крылу приставлен, кто с кем дружит на кухне и кто кого терпеть не может, кто ходит к воротам чаще нужного, какие коридоры пусты в какой час дня и ночи, где меняется стража и аккуратно ли. — У восточного входа стражник, — докладывал он Кадару, и видно было, что доклад этот для него — отрада, единственное живое дело в опостылевшем сидении. — Звать Морс. Болтлив, когда выпьет, а выпивает каждый третий вечер в харчевне «Под килем» у Грязных ворот. Жалуется, что мало платят, что жена пилит, и что лорд Аррен будто бы обещал замолвить за него словечко перед капитаном, чтоб повысили, да, видать, забыл. Кадар поднял глаза от своих списков. — Аррен обещал словечко простому стражнику? — Так Морс говорит, — пожал плечами Юсаль. — Может, врёт спьяну. Спьяну чего не наплетёшь. А может, и нет. Уж больно обстоятельно врёт, с подробностями. — Тот, кто добр к стражникам и кухаркам, — медленно проговорил Кадар, отложив перо, — видит и слышит вдвое больше тех, кто их в упор не замечает. Мелкий люд — это глаза и уши, разбросанные по всему замку. Большой человек смотрит на больших и не видит, как маленькие смотрят на него самого. — Он посмотрел на Юсаля с одобрением, какое выдавал нечасто. — Хорошо. Запоминай дальше. Запоминай, кому ещё Аррен «обещал словечко». Из этих обещаний складывается карта его глаз и ушей. Где он добр — там у него человек. Сложим всех таких — и увидим, куда он смотрит и чего боится. Юсаль расцвёл — похвала была ему дороже жалованья и слаще вина, которого он, к слову, по-прежнему не пил, помня Даррины запреты. — А скакать-то скоро можно? — Когда Дарра скажет. И ни днём раньше. Юсаль вздохнул так протяжно и горестно, будто его приговорили простоять у Стены до самой старости. — Так я ж зачахну тут, без коня-то. — Не зачахнешь, — сказал Кадар, возвращаясь к спискам. — Гонец без ног — мёртвый гонец. Гонец без головы — тоже. Так лучше посиди, побереги голову. Она нам нужнее ног покуда. Адаар сидел с детьми, и это была, пожалуй, единственная во всём отряде должность, которую никто не оспаривал, потому что никто другой с ней бы не справился. Близнецы Мартеллов, Дерия и Доран, да прибившийся к ним юный Эйгон Таргариен — троица была неразлучна, неутомима и совершенно неукротима, а Красный Замок, старый, огромный, полный лестниц, переходов, забытых дверей и тёмных закоулков, был для них целой страной, землёй чудес, сокровищ и опасностей, которую они вознамерились исследовать всю, до последнего камня. — В этом замке есть тайные ходы, — сообщала Дерия Адаару с видом великого первооткрывателя, забравшись с ногами на скамью рядом с ним. — Я нашла уже два. Один ведёт к кухням — там пахнет хлебом. Другой — не знаю куда, там темно и пыльно, мы прошли немного и не дошли до конца. — И не доходи, — говорил огромный рыжеватый ройнар, не отрываясь от точильного камня, по которому неспешно и ровно водил клинком, и звук этот — вжик, вжик — был привычен детям, как колыбельная. — Темнота в чужом замке — это либо тупик, либо беда. И то и другое тебе ни к чему. В тупике зашибёшь лоб, в беде — что похуже. — А если там сокровища? — не сдавалась Дерия. — Сокровища в чужом замке — хозяйские, — терпеливо объяснял Адаар. — А ты гостья. Гостья, что ищет хозяйские сокровища, называется уже не гостьей, а воровкой. Хочешь быть воровкой? Дерия обдумывала это с глубокой серьёзностью, какой требовал вопрос чести, морщила лоб и неохотно соглашалась, что воровкой быть не хочется, особенно дорнийской принцессе. Эйгон же, не интересовавшийся материями чести, тянул Адаара за рукав и в сотый, должно быть, раз просил дать ему подержать топор — настоящий, боевой, — и в сотый раз слышал терпеливое: — Рукоять дам, когда подрастёшь. А махать — нет. Махать рано. Отрубишь ногу себе или, того хуже, кому-нибудь из этих двоих, а мне потом перед твоей роднёй ответ держать. — Я осторожно! — Все так говорят, — вздыхал Адаар. — А ноги потом собирают. Вечером, уложив наконец троицу спать — что само по себе было подвигом не меньшим, чем взять штурмом ворота, ибо дети находили тысячу причин не спать, от жажды до внезапно вспомнившихся важнейших вопросов о драконах, — Адаар выходил во двор и стоял там, огромный, неподвижный, глядя на чужие звёзды над чужим городом. И думал, что дети везде одинаковы, хоть дорнийские, хоть драконьи, что у них у всех одни и те же глаза, когда они слушают сказку, и одна и та же хитрость, когда выпрашивают «ещё чуть-чуть не спать». И что стеречь их сон ему, по правде, милее, чем рубить головы, хоть второе он и умел делать куда лучше первого. Топор он держал всю жизнь. А вот укладывать детей научился только здесь, на старости лет, и неожиданно нашёл в этом тихую радость, какой не ждал. Так и шли дни Теней — каждый в своём русле, и все эти русла, большие и малые, стекались к Кадару, а от Кадара мостом — к Риверсу, и из множества мелких струек складывалась медленно та большая вода, в которой однажды, не скоро, но непременно, должна была проступить чужая рука.

***

А над всеми этими тихими подводными течениями, ничего о них не зная и знать не желая, текла своя, светлая и беспечная жизнь — та самая, ради которой, в сущности, и стоило стеречь все прочие, потому что без неё стеречь было бы нечего и незачем. Левин Мартелл и Валлар нашли себе укрытие. Это была старая оружейная на отшибе южного двора, заброшенная с тех пор, как гвардия перебралась в новую, попросторнее и поближе к казармам. Сюда не ходил уже никто, кроме голубей, свивших гнёзда под высокими стропилами, да пауков, неторопливо ткавших свои сети между ржавых стоек, где когда-то держали копья и алебарды. Левин обнаружил это место на десятый день, обходя замок по старой воинской привычке знать, где что находится, — где входы, где выходы, где можно укрыться, а где, наоборот, тебя зажмут. И, обнаружив, сразу понял, для чего эта оружейная годится теперь, в мирное время. — Сюда никто не заглядывает, — сказал он Валлару, затворяя за собой рассохшуюся дверь, которая протестующе скрипнула. Сквозь щели в покосившихся ставнях падали внутрь пыльные косые полосы света, и в них медленно плавали золотые пылинки, поднятые их шагами. — Я проверил дважды. Гвардия про неё забыла начисто. Мейстеры — тем более, им сюда и дороги нет. — А ты, я гляжу, уже всё тут разведал, — заметил Валлар, оглядываясь с любопытством. — Прямо как лазутчик. Где входы, где выходы. — Я воин, — сказал Левин с напускной важностью, выпрямляясь. — Воин всегда знает запасные ходы. На случай отступления. — И от кого же ты тут собрался отступать? — Ни от кого, — сказал Левин, и важность с него мигом слетела. Он шагнул ближе и притянул Валлара к себе за плечи. — Я, наоборот, собрался наступать. Со всей решимостью. И поцеловал — медленно, обстоятельно, без всякой спешки, как целуют тогда, когда впереди ещё много времени и можно никуда не торопиться, когда сам этот поцелуй — не дорога к чему-то, а уже всё, чего хочешь. Это были славные дни. Может быть, лучшие из всех, что им выпали и что ещё только предстояли, — хотя ни тот, ни другой пока этого не знал, ибо лучшее всегда узнаёшь только после, оглядываясь. Дни без тяжести. Над ними не висело ещё ничего: ни близкого отплытия, ни родового долга, ни разлуки, ни того серьёзного разговора, который рано или поздно придётся завести начистоту. Всё это было где-то впереди, за краем осени, и оттого казалось ненастоящим, не своим, чужим. А настоящей была вот эта старая оружейная, и пыльные полосы света, и тёплое от солнца дерево рассохшейся скамьи, на которую они садились рядом, плечом к плечу, и губы Валлара, которые Левин узнавал уже так хорошо, что нашёл бы их вслепую, в кромешной тьме, по одному дыханию. Они не делали ничего такого, за что пришлось бы краснеть перед строгим септоном, — целовались, и сидели обнявшись, и говорили обо всякой всячине, и снова целовались. В этой неспешности, в этом почти нарочитом нежелании торопить события было что-то редкое и оттого драгоценное — будто оба смутно чувствовали, что у этой поры есть своя особая цена именно в том, что она не спешит, что тратить её надо медленно, по крупице, как тратят последнее лакомство, откусывая по самому маленькому кусочку, чтоб растянуть подольше. — Расскажи про Дорн, — просил Валлар, положив голову Левину на плечо и закрыв глаза. — Опять? Я уж сто раз рассказывал. — Опять. Мне нравится, как ты рассказываешь. У тебя голос меняется, когда ты говоришь о доме. Делается… не знаю. Как нагретый песок. Тёплый и немного шершавый. Левин усмехался и рассказывал — про красные горы, что на закате делаются багровыми, как остывающие угли; про сухие русла рек, что лежат мёртвыми весь год, а в редкий дождь вдруг оживают и несутся бурными потоками, и горе тому, кто заночевал на дне такого русла; про Водные Сады, где смех детей слышен от рассвета до заката, где плещется прохладная вода в мраморных чашах и где растут апельсины, каких не сыщешь больше нигде; про то, как пахнет вечером пустыня, когда дневная жара спадает и остывающая земля отдаёт обратно весь накопленный за день зной — сухим, чистым, ни на что не похожим духом. И Валлар слушал, прикрыв глаза, и Левин чувствовал щекой, как тот улыбается, прижавшись к его плечу. — Я бы хотел это увидеть, — сказал Валлар тихо, не открывая глаз. — Всё. И горы, и сады, и как пахнет вечером. — Увидишь, — сказал Левин легко, не задумываясь, потому что в эти дни всё казалось лёгким и всё казалось возможным, и будущее представлялось не пропастью, а ровной светлой дорогой. — Однажды увидишь. Я сам тебе всё покажу. Свожу в Солнечное Копье. Окуну в самую большую чашу прямо в одежде, чтоб знал, какова дорнийская вода. Валлар не ответил. Только теснее прижался к нему, и в наступившей тишине было слышно, как воркуют под стропилами голуби — глухо, сонно, уютно, — и где-то далеко, за стенами, шумел своей вечной жизнью город, и шум этот доходил сюда смягчённым, неопасным, почти ласковым. Был один день, когда они едва не попались, и день этот они потом долго вспоминали со смехом. Юный Эйгон, увлёкшись своими бесконечными исследованиями замка, добрался-таки до южного двора, и Адаар с близнецами шли за ним по пятам, и голоса их — звонкий Дерии, басовитое ворчание Адаара, обиженные возражения Эйгона — зазвучали вдруг совсем близко, прямо у стен старой оружейной. Левин и Валлар замерли, как мальчишки, застигнутые в чужом саду за кражей яблок, — и вдруг оба разом, беззвучно, затряслись от подступившего смеха, зажимая друг другу рты ладонями, и от этого было ещё смешнее, и ещё труднее не расхохотаться в голос и не выдать себя. Голоса прошли мимо, Адаар увёл свою троицу обратно к воротам, посулив им что-то про конюшни, но Левин с Валларом ещё долго сидели после, привалившись друг к другу, и тихо, до слёз смеялись, утирая мокрые глаза. — Как дети, ей-богу, — выдохнул наконец Валлар, отдышавшись. — Хуже, — согласился Левин, всё ещё всхлипывая от смеха. — Дети хоть яблоки воруют. Дело понятное. А мы с тобой — поцелуи. Совсем стыд потеряли. — Поцелуи воровать слаще, — рассудил Валлар. — Яблоко съел — и нет его. А поцелуй — он остаётся. — Где это он остаётся? — Тут, — сказал Валлар и тронул себя за грудь. — Глупо, да? — Глупо, — согласился Левин нежно. — И верно. — И тут же доказал верность этого наблюдения на деле, не пожалев усердия. Они оба понимали — не говоря вслух, но понимали ясно, — что эта пора не вечна, что она дана им взаймы и срок по ней однажды придётся отдавать. Что где-то впереди ждут и Дорн, и долг, и семьи, и тот разговор начистоту, который придётся завести всерьёз, без шуток и без отговорок. Но впереди — это впереди, а сейчас была старая оружейная, и пыльный золотой свет, и сонные голуби под стропилами, и можно было ничего не решать, ни о чём не уславливаться, не заглядывать за край осени — а просто красть у времени по одному поцелую, пока оно щедро и пока никто не видит и не считает. И они крали — жадно и бережно разом, как умеют красть только те, кто в самой глубине души уже догадывается, что щедрость эта дадена не навсегда и что за всё однажды придёт срок платить.

***

За семейным столом у Мартеллов было людно, шумно и тепло — так, как бывает только за большим столом большой семьи, где все друг друга знают до донышка, любят, ссорятся, мирятся и снова любят. Алиандра разрешилась благополучно — на свет явился крепкий, горластый мальчишка, которого нарекли Мароном, в честь деда. И старший Марон, услышав, что внука назвали его именем, крякнул, отвернулся к окну и долго-долго смотрел на залив, на солнечную рябь воды, прежде чем смог что-то сказать, а когда сказал, голос у него был не тот, что обычно, — глуше и мягче. Малыш переходил с рук на руки и орал на всех одинаково независимо от титула, возраста и заслуг, не делая разницы между принцессой и нянькой, и весь дорнийский стол вертелся теперь вокруг этого красного сморщенного крикливого комочка, который и не подозревал, какому древнему и гордому дому он только что прибавил ветвь. — Весь в деда, — объявила старая Мария, нянчившая на своём веку ещё и самого Марона, и оттого имевшая право судить. — Орёт ровно так же. Та же глотка. — Я в его годы орал? — усомнился Марон, оборачиваясь от окна. — Вы и сейчас орёте, принц, — отозвалась Мария невозмутимо, не отрываясь от своего дела, — а уж дитём были — стёкла дрожали. И стол грохнул смехом, и Марон махнул рукой, не найдя, что возразить, потому что возразить было нечего, а спорить со старой Марией не отваживался даже он. И вот за этим самым столом, в один из тёплых вечеров, когда младенца наконец унесли спать, а взрослые остались за вином, фруктами и неспешной беседой, разговор как-то сам собой, окольными путями, свернул к Мирцелле. Мирцелла сидела тихо, как сидела весь вечер, и в этой её тишине было что-то новое — не угрюмое, не обиженное, как бывало после Эйриона, а задумчивое, спокойное, словно девушка носила в себе какую-то мысль, которую обдумывала со всех сторон и не торопилась выкладывать на общий суд. — А скажи-ка мне, сестрица, — начала Алиандра, ещё бледная и слабая после родов, но уже с прежней знакомой лукавинкой в голосе, которую не вытравили из неё ни хвори, ни годы, — что у тебя там с этим молодым Баратеоном? С Лионелем? Мирцелла подняла глаза от своего кубка, и на щеках её проступил румянец — не густой, но и не из тех, что можно скрыть или выдать за отсвет вина. — Ничего у меня с ним, — сказала она. — Мы разговаривали. Несколько раз. — Несколько раз, — повторила Алиандра медленно, с расстановкой, и в этих двух простых словах было столько невинного, добродушного коварства, что весь стол разом навострил уши и притих, делая вид, что занят фруктами. — И о чём же вы разговаривали несколько раз, позволь спросить? — О разном, — сказала Мирцелла и опустила глаза обратно к кубку, словно надеялась вычитать на дне подсказку. — Он не такой, как я о нём думала. — А каким же ты его думала? — Как все Баратеоны. Шумным. Который только и знает, что охоту, турниры да кто кого перепьёт на пиру. Громким. — Мирцелла повертела кубок за ножку, глядя, как колышется вино. — А он… он слушает. Когда говоришь с ним — слушает по-настоящему, а не ждёт нетерпеливо, пока ты замолчишь, чтобы наконец вставить своё. Это редко бывает. — Это очень редко бывает, — заметил вдруг Мейкар со своего конца стола, и сказал это так, с такой неожиданной серьёзностью, что несколько голов повернулись к нему, а Дейнерис, сидевшая рядом с мужем, чуть приподняла бровь. — Большинство мужчин не слушают вовсе. Большинство только ждут своей очереди говорить. — Вы прежде тоже ждали, принц, — заметила Дейнерис негромко, как бы себе под нос, но в наступившей тишине это услышали все до единого. — По крайней мере, мой брат на вас очень много жаловался. — Прежде ждал, — согласился Мейкар без всякой обиды, и уголок рта у него предательски дрогнул. — Теперь вот учусь слушать. Говорят, на старости лет это занятие полезное. — Говорят, лучше поздно, чем в могиле, — отозвалась Дейнерис, и над дорнийским столом прокатился короткий смешок, а Мейкар наконец обернулся к ней, и взгляд, которым они обменялись, был краток, но в нём уместилось больше, чем в иной долгой беседе. — Не уводите мне разговор в сторону, — вмешалась она, не желавшая упускать сестру, пока та разговорилась. — Мы про Лионеля. Итак. Он, стало быть, слушает. Что ещё? Мирцелла помолчала, подбирая слова, и видно было, что подбирает их честно — не для красоты, а чтоб попасть в самую суть того, что чувствовала. — Он не торопится, — сказала она наконец. — С Эйрионом всё было быстро. Слишком быстро. Слова, обещания, жаркие взгляды — всё сразу, всё разом, всё горело, и я думала тогда, что так и должно быть, что это оно самое и есть, настоящее. А оказалось — горело да прогорело, и под пеплом ничего не осталось. Пусто. — Она подняла глаза, и в них была та трезвая ясность, какая достаётся только дорогой ценой, через боль. — А с Лионелем медленно. Он ничего не обещает наперёд. Не глядит на меня так, будто я приз, который он вот-вот выиграет и заберёт. Просто… есть рядом. Спросит, как я, как мне тут, — и правда хочет знать ответ, а не для приличия спрашивает. И от этого почему-то спокойнее на душе, чем было от всех Эйрионовых пылких клятв. За столом стало тихо — той особенной тишиной, в какой взрослые вдруг узнают в младшем что-то выросшее, окрепшее, чего раньше за ним не замечали, и оттого смотрят с новым уважением. — Это, сестрица, — сказала наконец Алиандра, и лукавства в голосе у неё заметно убавилось, а прибавилось чего-то тёплого, серьёзного, — называется уже не влюблённостью. Это называется иначе. Влюбляются в того, кто горит ярко. А спокойно бывает с тем, кто греет ровно. Запомни эту разницу накрепко. Она дорогого стоит. Не всякая женщина успевает узнать её вовремя, иные так всю жизнь и гоняются за тем, кто горит, и обжигаются раз за разом, и не понимают, отчего вокруг одна зола. — А ты успела узнать? — спросила Мирцелла, глядя на старшую сестру. — Я успела, — сказала Алиандра, и невольно глянула в ту сторону, куда недавно унесли маленького Марона. — Не сразу. Намучилась прежде. Но успела, слава Семерым. Марон-старший крякнул в кубок и сделал вид, что чрезвычайно занят разглядыванием его дна. — Так что же, — подал голос Левин, отщипывая виноградину, — стоит ли чего-то ждать от этого Баратеона? Или это всё девичьи разговоры под доброе вино да под тёплый вечер? — А вот этого пока никто на свете не знает, — рассудительно ответила Алиандра. — В том числе, я сильно подозреваю, и сам молодой Баратеон не знает. Дело тут небыстрое, мы же только что установили — он не из торопливых. — Она повернулась к сестре, и теперь в её взгляде не было ни тени игры. — Но вопрос ведь не в этом, Мирцелла. Вопрос совсем в другом. Хочешь ли ты сама, чтобы было чего ждать? Стоит ли нам ради этого… скажем так, не торопиться с отплытием? Стол замер по-настоящему. Это был, в сущности, главный вопрос вечера — и все за столом вдруг поняли, что задан он вовсе не из праздного любопытства свахи. Мартеллы засиделись в Гавани куда дольше, чем поначалу собирались: сначала ждали родов Алиандры, потом ждали, пока окрепнет малыш Марон, решали как возвращаться домой, ехать через пустыню больше не могли, Алиандра и малыш не смогут вынести дорогу по ставшей еще более суровой в это время года пустыне, оттого и решили плыть на корабле, ждали пока Марон-старший закончит дела с королём, ждали попутного ветра, ждали удобного и надёжного корабля. Но всякому, даже самому радушному, гостеванию приходит свой срок, и Солнечное Копье звало домой всё настойчивее, и Тристан там, один, тянул отцовские дела, и тянуть ему день ото дня становилось всё тяжелее, о чём и писал в каждом письме — сдержанно, но так, что меж строк читалась усталость. Мирцелла молчала долго. Она была не из тех, кто бросает слова на ветер, и хорошо понимала, что от её ответа сейчас зависит немало — может статься, целая жизнь, её собственная, ещё толком не начавшаяся. — Я не знаю, — сказала она наконец, и сказала честно, без всякого кокетства, глядя сестре и матери прямо в глаза. — Я не хочу опять обмануться. Один раз обманулась — с меня хватит. Так обожглась, что до сих пор больно вспоминать. Но и не хочу уехать, а потом всю жизнь думать втихомолку: а что было бы, если б осталась? Что я упустила, не дав себе и посмотреть толком? — Она перевела дыхание. — Можно мне ещё немного времени? Не обещать ничего, ни ему, ни себе. Просто… посмотреть. По-настоящему, не торопясь. Не так, как с Эйрионом, когда я смотрела во все глаза, а ничего не видела, кроме того, что хотела увидеть. — Можно, — сказал вдруг Марон-старший, прежде чем Алиандра успела открыть рот, и все разом обернулись к нему, потому что говорил он за столом редко, а решал вслух — ещё реже. — Несколько недель погоды не сделают. Тристан потерпит ещё малость — я ему отпишу нынче же, чтоб не дёргался. — Он посмотрел на среднюю дочь из-под почти седых лохматых бровей, и взгляд его, против обыкновения сурового, был мягок. — Я в своё время торопился с делами сердечными, девочка, гнал коня, не разбирая дороги, и нажил через ту спешку много глупостей, о которых после жалел. Не торопись и ты. Семья подождёт. Семья на то и семья, чтоб уметь подождать, когда оно нужно своим. — Спасибо, папа, — сказала Мирцелла тихо, и в голосе её дрогнуло что-то. — Только смотри в оба, — добавил Марон ворчливо, спеша вернуться к привычной суровости, чтоб не растаять окончательно у всех на виду. — Баратеон он или не Баратеон, а если обидит тебя — поедет в Солнечное Копье впереди нашего корабля. По частям. В отдельном ящике. — Отец! — Что — отец? Я дело говорю, — буркнул Марон и уткнулся в кубок, но углы рта у него предательски подрагивали, и весь стол это прекрасно видел, и любил его за это ещё крепче. — Значит, задержимся, — подвела черту Алиандра, и в голосе её слышалось глубокое удовлетворение свахи, которая видит, что дело, ею затеянное, движется наконец в желанную сторону. — Я, признаться, и рада. Мне самой пока не до морской качки, едва на ногах стою. А маленькому Марону и подавно надо окрепнуть, прежде чем мы потащим его через всё Узкое море на потеху штормам. — А ветер, говорят, к зиме станет ровнее, — поддакнул кто-то с дальнего конца. — А вино тут, что ни говори, отменное, — добавил другой, поднимая кубок, и стол снова наполнился говором, и разговор разбежался на десяток мелких ручейков, и Мирцелла, оказавшись на минуту вне общего внимания, выдохнула с облегчением и улыбнулась тихонько — той особенной улыбкой, какой улыбаются, когда внутри только что что-то решилось. Ещё не до конца, ещё не твёрдо — но уже в нужную сторону. Она и сама не знала пока, что выйдет из этих нескольких недель. Никто не знал. Может статься, всё; а может — ровно ничего. Но впервые после Эйриона ей было не страшно посмотреть и узнать наверняка — а это, как сказала бы Дарра, и есть начало всякого выздоровления: когда перестаёшь бояться смотреть на то, что болит.

***

Поздно вечером, когда дорнийский стол наконец разошёлся и в длинных галереях остался лишь дежурный свет редких факелов, чадивших и потрескивавших в держателях, Мейкар вышел подышать на ту галерею, что выходила в сад. Ночь стояла тёплая, безветренная, без единого облачка; пахло отцветающими розами и солёной близостью моря, которое угадывалось внизу, за стенами, по запаху и по дальнему ровному шуму прибоя. Из города долетал глухой непрерывный гул — Королевская Гавань никогда не засыпала до конца, даже глубокой ночью в ней что-то жило, шумело, торговало, дралось и любило. Он не удивился, услышав за спиной знакомые неторопливые, чуть шаркающие шаги. Удивился другому — тому, что обрадовался им. — Не спится, лекарь? — спросил он, не оборачиваясь, продолжая глядеть в тёмный сад. — Старикам нужно мало сна, — отозвалась Дарра, останавливаясь рядом у каменной балюстрады и тоже глядя вниз. — А молодым жалко тратить на сон жизнь, пока её много. Так и выходит — не сплю ни по той причине, ни по другой. Где-то посередине застряла. — А я по третьей причине не сплю, — сказал Мейкар. — И что же за причина? — Думаю. — О сыне думаете? — О сыне. О том, как ловко вы давеча уели меня при всех, при дорнийцах, — он покосился на неё, и в скудном свете факела видно было, как блеснули у него глаза. — «Наконец-то мудрость вас догнала, принц». Метко сказано. И при всех, чтоб погромче вышло. — Я не нарочно громко, — отозвалась Дарра без малейшей тени раскаяния. — Я как раз тихо сказала, себе под нос. Это тишина за столом была громкая, не я. В тишине и шёпот гремит. Мейкар коротко фыркнул. — У вас на всё готов ответ. — У меня на всё готов ответ, принц, потому что я многое перевидала на своём веку, — сказала Дарра спокойно. — Вопросы у людей одни и те же, из века в век, из рода в род. Меняются только лица, которые их задают. Доживёте до моих лет — и у вас на всё будет ответ. Беда лишь в том, что спрашивать к тому времени уже будет некого. Все, кто спрашивал, поумирали. Они помолчали. Внизу, в тёмном саду, неумолчно стрекотали цикады, а одинокий соловей где-то в кустах пробовал короткую неуверенную трель — выводил несколько нот, спотыкался, обрывал и начинал заново, упрямо, словно учился. — Скажите мне вот что, — заговорил Мейкар после долгой паузы, и голос его сделался иным — без обычной брони, без привычной грубоватости. — Вот вы всю свою жизнь среди ран да ядов. Среди тех, кто приходит к вам, когда им худо, и уходит, едва полегчает, и забывает дорогу до следующей беды. И ни единого, кто пришёл бы к вам просто так, без нужды. Не тяжело это — быть всем нужной и при том никому? Дарра ответила не сразу. Она смотрела в темноту сада, и лицо её в неверном свете далёкого факела было спокойным и нечитаемым, как всегда. — Тяжело, — сказала она наконец, и в этом одном коротком слове было больше, чем в иной долгой исповеди. — Было тяжело, особенно смолоду. Потом привыкла. К чему только не привыкаешь, если живёшь достаточно долго и не даёшь себе раскисать. — Она повернула голову к нему. — А вы, принц, к чему клоните? К жалости? Жалости мне не надо. Я ею сыта по самое горло — чужой, не своей. Меня всю жизнь жалели те, кого я лечила, и жалость их была мне тошнее любой брани. — Не к жалости, — сказал Мейкар, и сказал твёрдо, повернувшись к ней и глядя прямо в её тёмные глаза. — К тому, что вот сейчас, нынче ночью, на этой галерее, кто-то пришёл к вам не с раной и не с ядом. И не из жалости. А просто так. Поговорить. Потому что с вами легко говорить, и потому что вы — единственная за тем столом, кто говорит мне правду в лицо, не глядя на мой титул и на мою кровь. — Он помолчал. — Запоздало, может, я это понял. Поздно дошло. Но вот — дошло, и я пришёл. Дарра смотрела на него долго — тем своим внимательным лекарским взглядом, каким привыкла читать людей до самого донышка, до того, что они и сами о себе не знают. Но сейчас в этом взгляде было что-то ещё, помимо привычной зоркости, — что-то, чему она и сама, пожалуй, не сразу подобрала бы имя, потому что давно отвыкла его называть. — Поздно вы научились говорить такие вещи, принц, — сказала она наконец, и голос её чуть дрогнул, самую малость, так что услышать это мог лишь тот, кто слушал по-настоящему внимательно. А Мейкар слушал. — Лет на двадцать поздно научились. — Зато научился, — сказал Мейкар. — Вы же сами давеча сказали — лучше поздно, чем в могиле. — Я про другое говорила тогда. — А я взял да применил к себе. — Он чуть улыбнулся в темноте. — Я ведь учусь слушать, лекарь. И запоминать полезное. Дарра отвернулась обратно к саду — то ли чтобы скрыть лицо, то ли просто чтобы было куда деть глаза, потому что глядеть на него дольше становилось отчего-то неловко, а неловкости она за собой не помнила уже очень, очень давно и оттого слегка растерялась, чего с ней тоже давно не случалось. — Соловей фальшивит, — сказала она невпопад, лишь бы сказать хоть что-нибудь и нарушить эту опасную тишину. — Фальшивит, — легко согласился Мейкар, и не стал ни смеяться над её уловкой, ни настаивать на прежнем разговоре, потому что понял — и она поняла, что он понял, — что на сегодня сказано вполне довольно. Больше скажешь — спугнёшь. — Молодой, верно, соловей-то. Учится ещё петь. — Все мы учимся, — сказала Дарра очень тихо, глядя в темноту. — До самого конца учимся. Кто слушать, кто петь, кто жить. И они постояли ещё немного у балюстрады — двое немолодых людей, повидавших на своём веку слишком многое, чтобы спешить, и понимавших обоюдно, без слов, цену тому, что не нужно торопить, что само созреет, если не мешать. Не касаясь друг друга. Не говоря лишнего. Просто стоя рядом в тёплой, пахнущей розами темноте и слушая, как фальшивит, и снова пробует, и снова срывается молодой неумелый соловей, — и в этом нескладном, упрямом, не желающем сдаваться пении было что-то такое, отчего обоим, каждому про себя, делалось разом и грустно, и хорошо, и непривычно тепло на душе. Потом Дарра ушла — пожелав спокойной ночи коротко и буднично, по своему обыкновению, будто ничего особенного и не было сказано меж ними. И Мейкар не стал её удерживать, потому что удерживать тут было нельзя, он это чувствовал. Он остался один на галерее и ещё долго стоял, глядя в темноту сада, и на лице у него застыло то непривычное выражение, какое бывает у человека, обнаружившего поздно, очень поздно, на самом склоне своих дней, что сердце, оказывается, не вовсе ещё зачерствело и окаменело за долгую жизнь в седле да в походах, что оно ещё кое-что умеет помимо войны, и мести, и расчёта. А внизу всё пел и пел соловей. И под самое утро, говорят, выпелся-таки, одолел свою науку, перестал срываться и взял наконец чисто, верно, — и трель его поплыла над спящим садом ровно и сладко, как ей и положено. Но этого Мейкар уже не слышал — он давно ушёл к себе. И Дарра не слышала — она лежала без сна в своей тесной комнатке среди пучков сушёных трав, наполнявших воздух горьковатым духом, и думала о том, о чём не позволяла себе думать уже добрых тридцать лет, и сердилась на себя за эти непрошеные мысли, как на расшалившуюся девчонку, и гнала их прочь, и не могла прогнать. А под конец перестала гнать — устала бороться — и просто лежала, глядя широко открытыми глазами в темноту, и слабая, давно-давно забытая улыбка нет-нет да и трогала её губы там, в темноте, где её всё равно никто не видел и где можно было ничего не стыдиться.

***

А в надвратной башне, под единственной горящей свечой, Кадар и Риверс сидели за полночь над своими списками — две тёмные тени, склонённые над двумя картами людей, и медленно, терпеливо сшивали их в одну. — Стало быть, так, — подвёл черту Риверс, водя пальцем по строчкам, исписанным его мелким почерком. — Долги того корабля гасит писарь из казны — через менялу, дробными частями, чтоб не бросалось в глаза. Благовония из Кварта, тот сладкий запах с горчинкой, что учуяла твоя девочка в комнате у реки, берёт всего один из пяти домов в Гавани — и один из этих самых пяти, по словам Рехо, тот самый, к чьему хозяину водили гостя с заднего хода за три дня до отплытия корабля. А водил того гостя не кто иной, как человек из большого дома близко к самому верху, у которого дочь любит, чтоб ей пели, и сама поёт про цветочки. — Три совпадения, — проговорил Кадар, не отрывая взгляда от свечи. — А из трёх совпадений выходит уже не совпадение. Выходит — след. — След-то след, — сказал Риверс. — Только тонкий. На суде с таким не выстоишь, разнесут в пыль. — А мы и не на суд собираем, — отозвался Кадар спокойно. — Суд — это для тех, у кого есть время и нет ножа под рукой. У нас всё наоборот: ножа в достатке, а времени мало. Мы собираем не для суда. Мы собираем для знания. Кто. С кем. Через кого. Чтобы, когда придёт час — а он придёт, — бить не наугад, не вслепую, а наверняка, в одну точку, и сразу насмерть. — А когда он придёт-то, этот час? Кадар пожал плечами и провёл большим пальцем по шраму — снизу вверх, медленно. — Не скоро. Враг наш сел и ждёт всходов того, что посеял. И покуда ждёт он — ждём и мы. Сей тихо. — Он наклонился и пригасил пальцами одну из двух свечей, и в комнате стало ровно вполовину темнее. — Жди громко. Риверс собрал свои листы, свернул их в плотную трубку, спрятал за пазуху. — Странный вы народ, дорнийцы, — сказал он, поднимаясь и расправляя затёкшую спину. — Терпеливые до жути. Мы, северная кровь, такого терпения отродясь не держали. Нам бы всё поскорее, нахрапом, пока кровь горячая. А должно быть наоборот. — Поскорее — это прямая дорога к покойнику, — сказал Кадар, не повышая голоса. — Пустыня учит ждать, иначе в пустыне не выживешь. Кто в пустыне спешит к воде, бежит, выбиваясь из сил, тот первый и падает, не дойдя. А вода — она никуда не денется, она и завтра будет там же. Деться может только тот, кто к ней спешил. — Он поднял на Риверса свои светлые, прозрачные в полутьме глаза. — И Аррен — или кто он там на деле — никуда не денется. Сидит себе при короле, ест из золотой посуды, спит спокойно, считает себя хитрее всех на свете. Вот и пусть считает. Пусть сидит. Чем дольше он сидит спокойно и довольно, тем спокойнее проглядит, как мы тихо, по ниточке, сплетаем вокруг него сеть. — А ну как он первым нас разглядит? — Не разглядит, — сказал Кадар уверенно. — Он смотрит вверх. На короля, на власть, на то, кто из больших к нему потянется или от него отшатнётся. Вниз он не смотрит вовсе. На бочаров, на менял, на певичек, на стражника у восточных ворот, что жалуется на жену за кружкой. А мы — внизу. Мы и есть тот самый низ. — Он чуть усмехнулся, редкой своей кривой усмешкой, тронувшей шрам. — В этом и сила низа, Риверс. Сверху его не видно — он мелкий, серый, неприметный. А он снизу видит всё. Риверс постоял в дверях, держась за притолоку, обдумывая услышанное. — Знаешь, — сказал он наконец, помедлив, — а ведь мы с тобой неплохо сработались. Для двух псов, что посадили стеречь один двор и которые поначалу только и делали, что косились друг на друга да скалили зубы. — Псы и должны косить друг на друга поначалу, — отозвался Кадар. — Двор от того целее: вдвоём не проспят. — И добавил, помолчав, тем глуховатым тоном, каким произносил вещи, которых не любил произносить вслух: — Но сработались, да. Не назову это дружбой. Дружба — слишком громкое слово, я его не люблю, оно обманчиво. Назову иначе — доверие. Доверие надёжнее дружбы. Дружба остывает со временем, как всё, что начинается жарко. А доверие не остывает — если только его не предадут. — Не предам, — сказал Риверс просто, без клятв. — Знаю, — сказал Кадар. — Иначе бы и не работал с тобой. Я предателя за версту чую, у меня на них нюх. На тебе этого запаха нет. Риверс кивнул, принимая это как должное, и вышел, бесшумно притворив за собой дверь. А Кадар остался один над единственной оставшейся свечой и долго ещё сидел неподвижно, глядя в её ровный неколебимый язычок, и думал свои медленные, тягучие дорнийские думы. О том, что у реки в ту ночь полегло слишком много людей, чтоб такое можно было спустить с рук и забыть. О том, что хозяйка вернётся из свадебного плавания, загорелая и отдохнувшая, и первым же делом спросит с него полный отчёт, и отчёт этот должен быть полон, без пробелов и недомолвок. И о том, что главный враг сидит сейчас где-то там, за тёплым морем, тоже, поди, над свечой, тоже думает свою думу, тоже ждёт всходов, — и что из них двоих в этой долгой тихой игре выждет, переждёт, пересидит тот, у кого крепче нервы и длиннее память. «У меня память длинная», — подумал Кадар без всякого хвастовства, просто как думают о хорошо известном свойстве своего тела или нрава. И, наклонившись, задул последнюю свечу. И башню залила темнота — та самая, в которой Тени Пустыни чувствовали себя как дома, ибо темнота была их союзницей, их работой и их родной стихией.

***

Так и текли эти дни в Королевской Гавани после свадьбы — тихие и праздные с виду, плотные и тяжёлые внутри, как спокойная с поверхности река, под гладью которой идёт сильное холодное течение. В заброшенной оружейной на южном дворе ворковали под высокими стропилами голуби, и в косых пыльных полосах света, где медленно плавали золотые пылинки, двое крали друг у друга поцелуи, не думая о завтрашнем дне, потому что завтра было ещё далеко, за краем лета, а сегодня — вот оно, тёплое, рядом, и дышало им в лицо. В тесных комнатах подле старых, заброшенных кухонь Тени Пустыни плели своё незримое полотно — Рехо по золоту и цифрам, что не умеют врать; Исабель по голосу и чужим неосторожным признаниям, спетым под видом песен; Нимара по лицам, говорам и запахам, что цепляются к памяти; Юсаль по чужим долгам и обещаниям, что роняют большие люди мелким; Адаар по детским снам, которые стерёг лучше всякого клинка; а Дарра — по травам да ранам, и ещё по чему-то новому, нежданному, чему сама пока не давала имени и о чём не говорила ни единой живой душе. За дорнийским столом нянчили крикливого маленького Марона и решали не торопиться с отплытием, и Мирцелла училась смотреть и видеть по-настоящему, а не смотреть и обманываться, как смотрят в юности. На галерее у ночного сада фальшивил, срывался и снова упрямо пробовал молодой соловей, и двое немолодых людей слушали его, стоя рядом и не касаясь друг друга, и каждому в этом нескладном упрямом пении слышалось что-то своё, давно забытое и вдруг ожившее. А в надвратной башне, над погасшей свечой, в дружественной темноте сидел человек со шрамом и думал о терпении — потому что знал твёрдо: всё решит оно. Не сила. Не золото. Не острый клинок даже. А терпение и память — две вещи, которых у Гавани, у города без памяти, не было вовсе, а у Дорна было в избытке, было всегда, было его становым хребтом. Сей тихо. Жди громко. Где-то далеко, за тёплым морем, враг ждал всходов того, что посеял своей рукой. Он не знал ещё — и не мог знать, — что рядом с его посевом, в той же самой земле, тихо, терпеливо и неприметно всходило совсем другое. То, что он проглядел. Проглядел потому, что смотрел вверх, всё время вверх, на власть и на больших людей, — а оно росло снизу, из той серой неприметной почвы, на которую он и взгляда не бросал. И до жатвы было ещё далеко. Очень далеко. Но жатва будет — об этом, гася последнюю свечу и погружаясь в родную темноту, человек со шрамом не сомневался ни единого мгновения. Он сомневался во многом — в людях, в словах, в обещаниях, в самом завтрашнем дне, который никому не обещан, — но в одном был твёрд, как камень его родных красных гор: посеянное прорастает. Всегда. Вопрос лишь в том, у кого хватит терпения дождаться ростков, не вытоптав их раньше времени собственным нетерпением. У него — хватит. И в этой простой, спокойной уверенности было больше силы, чем во всех клинках Теней Пустыни, во всём золоте Рехо и во всех песнях Исабель, вместе взятых. Потому что клинки тупятся, золото утекает, песни забываются, — а терпение, помноженное на память, не тупится, не утекает и не забывается. Оно только крепнет с годами, как крепнет старое вино в тёмном прохладном погребе, о котором хозяин словно бы и забыл — а сам помнит каждую бутыль и ждёт своего часа. Ночь над Королевской Гаванью стояла тёплая, безветренная, полная стрекота цикад и дальнего ровного шума прибоя. Город спал — той беспамятной, лёгкой дрёмой, какой спит всякий, кому нечего таить и некого бояться. Спали в Красном Замке и те, кому таить было что: спал, поди, и человек у самого верха, чья дочь любит петь про цветочки и не знает, что её цветочки уже легли строчками в чужие списки; спал где-то за морем и тот, главный, безымянный покуда, кто посеял и теперь ждёт всходов, и видел, должно быть, во сне свою будущую жатву — обильную, гладкую, по его расчёту и его воле. Он не знал, что у этой земли есть и другой сеятель. Тихий. Терпеливый. С длинной памятью и кривым шрамом через скулу. И покуда оба ждали — каждый своего, — над спящим садом, к самому утру, выпелся наконец молодой соловей. Перестал срываться, перестал фальшивить, одолел упрямую свою науку — и взял чисто, верно, сладко, как ему и было положено от рождения. И трель его поплыла над тёмным садом, над сонными розами, над спящим городом и спящим замком — ровная, чистая, ничего не знающая ни о сетях, ни о ядах, ни о посевах и жатвах, ни о тех, кто ждёт наверху, ни о тех, кто терпеливо плетёт свои нити внизу. Просто пел, потому что выучился петь. И этого, в сущности, было довольно. Ради этого пения, ради этой тихой беспечной жизни наверху и стоило вести всю ту незримую тяжёлую работу внизу, в темноте, под коркой будней, — потому что без неё стеречь было бы нечего и незачем. Сей тихо. Жди громко. А пока — пусть поёт соловей.