Глава 21. Запах моря и соли

Море отпускало их неохотно. Шаен стояла у борта «Дорнийской гордости», и ветер с залива Черноводной бил ей в лицо солёными пощёчинами, трепал чёрные волосы, путал две белые пряди с остальными — те самые пряди, что выдавали её среди тысячи других в любой толпе. Впереди, за серой полосой воды, поднимался из утренней дымки город. Королевская Гавань. Холм Эйгона с Красным Замком на вершине, как корона на голове старого, грязного, шумного короля. Холм Висеньи с Великой Септой. Холм Рейнис с почерневшими костями Драконьего Логова. Месяц назад она уезжала отсюда другим человеком. Она поймала себя на этой мысли и не стала её отгонять, как делала бы раньше. Раньше любая мысль о себе самой казалась ей роскошью, которую она не могла себе позволить — как женщина, что считает каждый медяк, не покупает себе ленту, даже если очень хочется. Шаен всю свою жизнь считала. Шаги в незнакомых коридорах. Выходы из любой комнаты. Лица за столом и руки этих лиц — где они, эти руки, под столом или на виду. Она считала, потому что счёт был стеной между нею и хаосом, и за этой стеной она чувствовала себя в безопасности. А на Драконьем Камне она впервые в жизни перестала считать. Это случилось не сразу. Первые три дня она ловила себя на старой привычке — заходила в трапезную и взгляд сам собой летел к дверям, к окнам, к тому, как стоят слуги. На четвёртый день старая Мэг — суровая ключница с лицом, будто вырезанным из того же серого камня, что и стены замка, — поставила перед ней миску с горячей рыбной похлёбкой и сказала, не глядя: — Здесь некому стоять за вашей спиной с ножом, принцесса. А если кто и встанет, так это я, и нож будет хлебный. И Шаен засмеялась. Просто засмеялась, и это было так непривычно, что Мэг впервые за всё время посмотрела на неё с чем-то, похожим на одобрение. Теперь, у борта, Шаен снова ощутила, как старая привычка возвращается. Город приближался, и вместе с ним приближалось всё то, от чего она на месяц сбежала: заговор, незакрытый, как рана; лорд Доннел Аррен, что улыбался королю и резал его за спиной; чужая рука из-за Узкого моря, пахнущая благовониями Кварта; мёртвые в доме на улице Якорей. Тени её ждали. Кадар ждал. — Ты опять считаешь, — сказал Бейлор за её плечом. Она не вздрогнула. Месяц назад вздрогнула бы, он умел подходить бесшумно, этот человек, несмотря на свой рост, несмотря на то, что был Десницей и привык, что перед ним расступаются. Но за месяц её тело выучило его шаги, его дыхание, тепло, которое он приносил с собой, как приносят жар от очага. — Считаю, — призналась она. Раньше солгала бы. — Корабли в порту. Их тридцать два. Месяц назад было двадцать восемь. — Торговый сезон. — Бейлор встал рядом, положил руки на планшир. У него были большие руки, в шрамах, с разбитыми костяшками — руки человека, который сам держал меч, а не только указывал, кому его держать. — Четыре лишних корабля. Это тебя тревожит? — Меня тревожит, что я больше не знаю этот город, — сказала она. — Месяц — это долго. За месяц можно перестроить целую сеть. Можно убить тех, кто слишком много знал. Можно посадить мертвеца в кресло и оставить его там как письмо. Бейлор повернулся к ней. Один его глаз был фиолетовым, как у всех Таргариенов, второй — карим, тёплым, человеческим. Сломанный нос делал его лицо несимметричным, и Шаен любила это лицо именно за то, что оно не было красивым, как лицо Эйриона, не было гладким и совершенным, как монета. Лицо Бейлора было как старая карта — со складками, с пометками, со следами всех дорог, которые он прошёл. — Ты говоришь о доме у реки, — сказал он негромко. — Я говорю о том, что меня не было целый месяц. — Она снова повернулась к городу. — И что я наслаждалась этим месяцем так, что почти забыла, зачем мне вообще понадобилась моя сеть. — Это плохо? — спросил он. Она помолчала. Чайка с криком пронеслась над мачтой, поймала ветер, ушла к берегу. — Не знаю, — сказала Шаен честно. — Раньше я думала, что я — это то, что я делаю. Что без счёта, без сети, без замысла меня просто нет. А на твоём проклятом Драконьем Камне я месяц ничего не делала и почему-то не исчезла. Бейлор накрыл её руку своей. Тепло потекло вверх по запястью. — Ты не исчезаешь, когда не считаешь, — сказал он. — Ты появляешься. Она не ответила. Но руку не убрала, и так они стояли, пока корабль входил в гавань, и шум города накрывал их волной — крики чаек, скрип канатов, лай собак, голоса торговцев, перезвон далёких колоколов Великой Септы. Запах тоже накрыл — тот самый запах Королевской Гавани, который ни с чем нельзя спутать: рыба, соль, дёготь, людской пот, дым, навоз, цветущие где-то на холме сады. Запах живого, грязного, опасного человеческого муравейника. Шаен глубоко вдохнула его. И поняла, что соскучилась.

***

На причале их ждали. Шаен увидела их издали — пёструю дорнийскую толпу среди серой портовой суеты, как пятно ярких чернил на пергаменте. Близнецы первыми вырвались вперёд, едва сходни коснулись досок. Дерия неслась, путаясь в юбках, серебристо-золотые волосы летели за ней знаменем, а рот не закрывался ещё до того, как Шаен могла её услышать. Дориан бежал следом, молчаливый, целеустремлённый, как маленькая ловчая собака. — ШАЕН! — Дерия врезалась в неё с разбегу, и Шаен едва устояла, обхватила сестрёнку руками. — Шаен, ты не представляешь, что было, пока тебя не было, Алиандра родила, и это мальчик, и он совершенно красный и сморщенный, как финик, мы так его и зовём, Финик, а тётя Алиандра сначала сердилась, но потом перестала, а лорд Айронвуд плакал, мы видели, хотя он говорит, что не плакал, но мы видели, и ещё... — Дыши, — сказала Шаен, смеясь, и прижала её крепче. — Дерия. Дыши. Дориан подошёл молча, остановился перед ней. Одиннадцать лет, тёмные волосы, серьёзные глаза, в которых уже жили карты и схемы. Он не бросился, как сестра. Он просто стоял, глядя на неё снизу вверх, и Шаен опустилась на корточки, чтобы их глаза были вровень. — Ты вернулась, — сказал он. Не вопрос. Утверждение, в котором пряталось всё то, что мальчик никогда бы не сказал вслух: я боялся, что ты не вернёшься. — Я вернулась, — подтвердила она и обняла его. Он на секунду застыл, потом обхватил её шею руками — крепко, отчаянно. Шаен помнила, как держал её этот мальчик месяц назад на этом самом причале, когда она уезжала, как вцепился молча и не хотел отпускать. — Ты другая, — сказал Дориан ей в плечо. — Какая другая? — Не знаю. — Он отстранился, оглядел её внимательно, по-своему, по-дориановски, словно сверял с картой в голове. — Мягче. Как будто у тебя стало больше места внутри. Шаен смотрела на брата и думала, что одиннадцатилетний мальчишка только что описал то, на что у неё самой ушёл бы целый час и всё равно не хватило бы слов. — Может быть, — сказала она. — Может быть, и стало. За близнецами шла остальная семья. Сёстры — Алиандра ещё не вышла, восстанавливалась после родов, но Мирцелла и Сильва были здесь. Мирцелла обняла её первой, и Шаен сразу почувствовала: что-то изменилось и в сестре. Мирцелла всегда горела ярко, всегда была громче всех, ярче всех, живее всех — но сейчас в этом огне появилась какая-то новая осторожность, словно она научилась прикрывать пламя ладонью от ветра. — Ты округлилась, — шепнула Мирцелла ей на ухо с лукавой улыбкой, отстраняясь. — Драконий Камень тебе на пользу. Или не камень, а кое-кто другой. Шаен почувствовала, как краснеет, и это тоже было новое — она, которая никогда не краснела, которая держала лицо на любом совете, при любой угрозе. — Мирцелла! — Что? Я просто наблюдательная. Это семейное. Сильва обняла её тише, дольше. Она держала Шаен за плечи и смотрела ей в лицо так, словно проверяла что-то. — С тобой всё хорошо, — сказала Сильва наконец, и в голосе её было облегчение. — Я не чувствую вокруг тебя тени. Месяц назад была. А теперь нет. — Какая тень? — спросила Шаен. — Не знаю. — Сильва качнула головой, золотистые пряди качнулись. — Может, это была твоя собственная. Та, что ты всё время за собой таскала. Родители подошли последними — так подобало их положению, и так подобало мудрости. Принц Марон с лицом, выдубленным дорнийским солнцем, оглядел дочь медленно, с головы до ног, и кивнул — едва заметно, но Шаен знала цену этому кивку. — Ты хорошо выглядишь, — сказал он. Из уст Марона Мартелла это было целой поэмой. А мать просто взяла её лицо в ладони. Дейнерис посмотрела в янтарные глаза дочери и сказала тихо, так, чтобы слышала только Шаен: — Ты не написала мне ни разу. — Прости, — начала Шаен. — Я... — Ты не написала, — повторила мать, и теперь Шаен расслышала улыбку под строгостью, — потому что нож не понадобился. Я дала тебе нож, помнишь? Одно слово — и я приеду, заберу тебя. Ты не написала ни слова. Значит, нож тебе не понадобился. Шаен прижала материнские руки к своему лицу. — Не понадобился, — сказала она. — Хорошо, — сказала Дейнерис. — Тогда я не зря его тебе давала. Бейлора окружили свои. Валлар первым подошёл к отцу и встал перед ним, и они посмотрели друг на друга, и что-то прошло между ними без слов. Потом Бейлор обнял сына — крепко, неловко, как обнимают люди, которые ещё учатся это делать. — Ты выглядишь... — Валлар запнулся. — Счастливым. — А это плохо? — спросил Бейлор, и Шаен услышала в его голосе эхо собственного вопроса, заданного утром. — Нет, — сказал Валлар. — Просто непривычно. — Он помолчал. — Я рад, отец. А потом подошёл Мейкар. Он остановился перед братом и невесткой, скрестил руки на груди и оглядел их обоих долгим, оценивающим взглядом — сначала Бейлора, потом Шаен, потом снова Бейлора. И поморщился. — О боги, — сказал Мейкар с глубоким отвращением. — Вы только посмотрите на них. — Здравствуй, Мейкар, — сказал Бейлор. — Нет, серьёзно. — Мейкар обвёл их рукой, обращаясь не то к ним, не то ко всей пристани. — Вы светитесь. Оба. Как два проклятых маяка. Я думал, ты привезёшь обратно Десницу короля, а ты привёз обратно... что это? Что это такое? — Он ткнул пальцем в Бейлора. — Ты улыбаешься. Бейлор. Ты. Улыбаешься. Я не видел, чтобы ты так улыбался, с тех пор как... — Он осёкся, что-то мелькнуло в его глазах. — С тех пор как никогда. Я вообще не уверен, что видел. — Месяц на море пошёл нам на пользу, — сказала Шаен ровно. — Месяц на море, — фыркнул Мейкар. — На вас обоих смотреть тошно, вот что я вам скажу. Идёшь себе по делам, занимаешься заговором, готовишься поймать предателя за горло, а тут являются эти двое и сияют, как новенькие драконы, только из кузницы. Совершенно неприлично. — Он покачал головой. — Король вас ждёт, кстати. Сразу. Так что насияетесь потом, в своих покоях, где я этого не вижу. Но когда он отворачивался, Шаен успела заметить: уголок его рта дрогнул вверх. И когда он хлопнул брата по плечу — крепко, по-братски, — это было больше, чем слова. Бейлор поймал этот жест. Шаен видела, как что-то отпустило в его лице. Месяц назад, на Драконьем Камне, он сказал ей однажды ночью, что между ним и Мейкаром легла зола — старая, остывшая, многолетняя. Шаен тогда сказала: разгреби золу, под ней может быть жар. И вот теперь, на причале, под отвращением Мейкара, под его ворчанием, она увидела этот жар. Он никуда не делся. Просто остыл сверху. — Я напишу тебе, — сказал Бейлор брату. Мейкар обернулся, нахмурился: — Я стою прямо здесь. Зачем мне твоё письмо? — Затем, — сказал Бейлор, — что есть вещи, которые легче написать, чем сказать. Мейкар смотрел на него секунду. Потом снова поморщился — но теперь это была другая гримаса. — Тьфу, — сказал он. — Камень тебя совсем размягчил. Иди уже к королю, пока я не передумал тебя терпеть.

***

Королевский совет собрался не в большом зале и не в малом, а в комнате, которой Шаен прежде не видела, — в глубине Башни Десницы, без окон на улицу, с одним только узким световым колодцем под потолком, через который падал столб дневного света, полный плавающей пыли. Стены здесь были толстые, дверь — окованная железом, и Шаен сразу поняла, зачем: в этой комнате слова не уходили дальше стен. Король Дейрон II сидел в простом кресле, не на троне. Хрупкий, бледный, словно написанный на пергаменте тонкой кистью, с фиолетово-лиловыми глазами, что светились на бескровном лице, как два уголька. Он не выглядел грозным. Он выглядел больным книжником, которого вот-вот сдует сквозняком. И Шаен знала, что это самый опасный человек в Семи Королевствах — потому что он умел ждать так, как не умел никто. — Шаен, — сказал король, и подобие улыбки тронуло его губы. — Бейлор. Садитесь. Я рад, что вы оба вернулись... — он сделал крошечную паузу, — отдохнувшими. В углу комнаты, у стены, стояли двое. Один — Бринден Риверс, которого все за глаза, а многие и в глаза звали Кровавым Вороном. Мастер над шептунами короля. Человек, чья сеть оплетала все Семь Королевств. Второй — Кадар. Он стоял у стены так, словно был частью этой стены — неподвижный, незаметный, пока не понадобится. Когда Шаен вошла, его глаза нашли её на мгновение, и в них что-то мелькнуло — не радость, Кадар не умел радоваться напоказ, но узнавание, и за ним облегчение, и за ним готовность. Я ждал. Я готов. Говори. Шаен села рядом с Бейлором, напротив короля. Кадар и Риверс остались стоять. — Месяц тишины, — сказал король. — Расскажите мне, что происходило, пока я улыбался лорду Доннелу Аррену за ужином. Риверс заговорил первым. Голос у него был тихий, бесцветный, и от этого ещё более жуткий. — Лорд Аррен вёл себя примерно, ваше величество. Ходил на советы. Улыбался в ответ на ваши улыбки. Дважды обедал с лордом Хайтауэром, один раз — с послом из Лиса. Ничего, что выходило бы за пределы обычного для человека его положения. — Слишком примерно, — сказал Кадар. Два слова, и все обернулись к нему. — Человек, который продаёт корону, нервничает. Аррен не нервничает. Значит, либо он не знает, что мы знаем. Либо знает, и кто-то держит его за руку. — Кто? — спросил король. — Тот, кто стоит за ним, — сказал Кадар. — Тот, кто прислал письмо из мёртвых. Шаен подалась вперёд. — Дом у реки, — сказала она. — Улица Якорей. Я знаю, что было до моего отъезда. Расскажите, что было после. Кадар едва заметно кивнул и начал говорить, в своей манере, без единого лишнего слова, и за этими словами Шаен видела работу целого месяца, работу её Теней, которых она бросила на месяц ради моря и тепла чужой кожи. — Рехо проследил деньги, — сказал Кадар. — Долги того корабля, что отплыл в день зачистки, гасит писарь из казны. Не сразу. По частям. Дробит большую воду в малой. — Он сделал паузу. — Доступ к казне есть у немногих. У Аррена есть. — Это мы знали, — сказал король. — Это мы подозревали, — поправил Кадар. — Теперь знаем. Рехо отследил три платежа. Все три прошли через одного менялу. Меняла мёртв. — Ещё пауза. — Утонул в Черноводной неделю назад. Пьяный, говорят, хотя меняла не пил. В комнате стало тихо. Столб света падал между ними, и пыль кружилась в нём медленно. — Кто-то подчищает за собой, — сказала Шаен. — Кто-то подчищает за Арреном, — поправил Кадар. — Аррен бы оставил менялу. Тот ему был полезен. Убрал кто-то выше. — Внешняя рука, — тихо сказал Бейлор. — Та, что пахнет Квартом. — Та, что пахнет Квартом, — подтвердил Риверс. — Благовония на месте зачистки в доме у реки — редкие. Их жгут в Кварте, в Чертоге Тысячи Тронов. Их везут морем, и они дороги. В Королевской Гавани такие благовония покупали за последний год трижды. — Он сделал паузу, и его единственный алый глаз обратился к Шаен. — Один из покупателей — посол из Лиса, тот самый, с кем обедал Аррен. Второй — некий торговец шёлком, которого больше нет в городе. Третий... — Риверс помедлил. — Третий покупатель — дом Веларион. Шаен почувствовала, как что-то холодное прошло по спине. — Веларионы, — повторила она. — Старый морской дом, — сказал король задумчиво, постукивая тонкими пальцами по подлокотнику. — Дрифтмарк. Кровь древней Валирии, кровь драконов, такая же, как наша. Когда-то они владели половиной флота королевства. Теперь... — Он качнул головой. — Теперь они на грани опалы. Долги. Потерянные корабли. Неудачные сделки. Я думал отнять у них Дрифтмарк и отдать его более достойным. Многие при дворе ждут этого. — И юная леди Веларион постоянно рядом с Эйрионом, когда он в столице… — сказала Шаен медленно. — Именно, — сказал Риверс. Бейлор и Шаен переглянулись. — Совпадение? — спросил Бейлор. — Я не верю в совпадения, — сказал король Дейрон тихо. — Я слишком долго живу. — Он перевёл взгляд на Шаен, и его глаза остановились на ней. — Шаен, твои люди и люди лорда Риверса работают порознь, и это разумно — если возьмут одного, он не выдаст другого. Но нить с благовониями ведёт к Веларионам, а к Веларионам близок мой внук Эйрион, а Эйрион — это семья. — Он сложил тонкие пальцы домиком. — Я хочу, чтобы эту нить тянули осторожно. Очень осторожно. Я не хочу спугнуть. Я хочу понять, кто здесь хищник, а кто приманка. — Я поняла, — сказала Шаен. — А что до Аррена, — продолжил король, и теперь в его голосе появилось что-то, от чего даже Риверс чуть склонил голову, — то Аррена мы не трогаем. Я буду улыбаться ему. Я буду сажать его по правую руку. Я буду спрашивать его совета и благодарить за мудрость. — Бледное лицо короля было совершенно спокойным. — Те, кто смеётся первыми, замолкают раньше всех. Аррен думает, что он смеётся надо мной. Пусть смеётся. Я научу его смеяться долго, годами, до тех пор, пока он не разучится спать по ночам, не зная, в какой именно день и час смех оборвётся. А когда оборвётся, — король едва заметно улыбнулся, — я хочу знать всё. Всю нить. До самого Кварта, если она ведёт в Кварт. Он опустил руки. — Это всё, — сказал он. — Идите. Бейлор, ты мне нужен будешь к вечеру по делам флота, настоящим, скучным делам, ради которых, как все думают, ты вернулся. А ты, дочь, — он снова посмотрел на Шаен, — отдыхай. Ты заслужила ещё один день покоя. Завтра покоя не будет. Когда они вышли в коридор, Кадар шёл рядом с Шаен — на полшага позади, как всегда. Бейлора король задержал на пару слов, и они на минуту остались наедине, насколько вообще можно остаться наедине в коридорах Красного Замка. — Ты молчишь, — сказала Шаен, не глядя на него. — Жду, — сказал Кадар. — Чего? — Когда спросишь то, что хочешь спросить. Шаен остановилась у окна. За ним лежал город — крыши, дымы, далёкий блеск залива. Она положила руку на холодный камень подоконника, провела пальцем по выщербине — старая привычка, чертить пальцем, когда думаешь. — Я бросила вас на месяц, — сказала она тихо. — Я уехала, чтобы быть счастливой, а вы тут хоронили мёртвых и ловили нити. Нимара нашла дом, полный трупов. Меняла утонул. А я в это время смотрела на восход над морем и не считала шаги. Кадар молчал. Потом сказал: — Помнишь, что я говорю? — «Сей тихо. Жди громко». — А ещё? Шаен повернулась к нему. Его светло-серые глаза смотрели на неё спокойно, без осуждения. — «Командир, который не отдыхает, — мёртвый командир», — сказала она. — Ты не умерла, — сказал Кадар. — Значит, отдыхала правильно. — Он помолчал. — Мы справлялись без тебя месяц. Это хорошо. Сеть, которая держится только на одном человеке, — это не сеть. Это удавка на этом человеке. Ты дала нам месяц стоять самим. Мы устояли. — Шрам на его лице дрогнул — у Кадара это означало почти улыбку. — Теперь возвращайся. Но знай: мы можем стоять. Это твоя заслуга, а не упущение. Шаен смотрела на этого человека, который пришёл к ней много лет назад как наёмный нож, а стал чем-то большим — не отцом, отец у неё был, не другом, для дружбы он был слишком молчалив. Стал её правой рукой, её совестью, её опорой. — Спасибо, — сказала она. — Не за что, — сказал Кадар. — Велариона проверим. Тихо. — Он отступил к стене, и снова стал частью этой стены, незаметным, и когда Бейлор вышел из дверей совета, Кадара уже не было — растворился в камне Красного Замка, как всегда.

***

Сад королевы лежал на склоне холма Эйгона, за высокими стенами, в этот час почти пустой. Розы уже отцветали, но поздние лилии ещё держались, белые и тяжёлые, и пахли так густо, что воздух казался плотным. Мирцелла Мартелл шла по дорожке медленно, без цели, потому что ей нужно было побыть одной — а одной в Красном Замке быть негде, кроме как тут, среди цветов, под присмотром одних только пчёл. Ей нужно было подумать о Лионеле. О том, как он пел под её окном, фальшиво, ужасно, и как его рыцари ржали в кустах, а она кидала в него цветочный горшок и кричала, чтобы он замолчал, и как при этом — при этом! — внутри у неё всё пело тоже, потому что вот он, мужчина, которому не стыдно показать всему свету, что он сходит по ней с ума. О том, как он в коридоре не схватил её, не назвал своей, а сказал при Эйрионе: «Решение за вами», и оставил выбор ей, ей самой. О том, как незаметно появлялись вокруг неё лимонная вода, и жаровни в холодной галерее, и восстановленная книга, которую она думала, что испортила навсегда, и лишний страж у её дверей, о котором она узнала случайно. Она нравилась ему. Это было ясно, как день. Нравилась так, как не пишут в балладах, — не пожаром, а очагом. И Мирцелла, которая всю жизнь мечтала именно о пожаре, теперь обнаружила, что очаг ей нужнее. И именно поэтому ей было страшно. Потому что один раз она уже отдала сердце — Эйриону, с его серебром, и лиловыми глазами, и красотой, от которой замирало дыхание. И Эйрион взял это сердце, повертел в руках, как красивую безделушку, и положил обратно, потому что оно было ему не нужно, нужно было только то, чтобы оно ему принадлежало. «Ты моя». Он так и не понял разницы между «я тебя люблю» и «ты моя». А Мирцелла поняла. Слишком поздно, слишком больно, но поняла. Она завернула за живую изгородь и остановилась. На каменной скамье у фонтана сидела девушка. Светлые, почти серебристые волосы — кровь старой Валирии. Бледная кожа, тонкие черты, гордая посадка головы. Леди Алира Веларион сидела очень прямо, сложив руки на коленях, и смотрела на воду фонтана так, словно искала в ней ответ на вопрос, который не давал ей покоя. Мирцелла хотела уйти. Развернуться тихо и уйти, потому что — что ей делить с этой девушкой? Эйрион давно был для Мирцеллы закрытой дверью. Она забрала свой вопрос обратно. Между ними не было ничего, кроме прошлого, которое Мирцелла предпочла бы забыть. Но Алира подняла глаза. — Принцесса Мирцелла, — сказала она ровно. Голос у неё был красивый, низкий, с лёгкой хрипотцой. — Не уходите из-за меня. Сад большой. Нам обеим хватит места. Мирцелла остановилась. Что-то в усталости этого голоса задержало её. — Я не хотела вам мешать, — сказала Мирцелла. — Вы мне не мешаете. — Алира снова посмотрела на воду. — Мне мешает кое-что другое. И, боюсь, не уйдёт, сколько на воду ни смотри. Мирцелла знала, что должна уйти. Это было разумно. Это было то, что сделала бы Шаен — отступить, не лезть, сохранить дистанцию. Но Мирцелла была не Шаен. Мирцелла горела ярко и не умела пройти мимо чужой боли, особенно когда узнавала в ней свою собственную. Она подошла и села на другой конец скамьи. — Леди Алира, — сказала она. — Можно я скажу вам одну вещь? Скажу прямо, по-дорнийски, без всех этих столичных кружев? Алира повернула к ней голову. В её глазах мелькнуло что-то — настороженность, любопытство. — Говорите. Мирцелла сделала вдох. — Эйрион вас не любит, — сказала она. — И не полюбит. Он не умеет. Он любит только себя. Всё, что он чувствует к девушке, — это «моя» или «не моя». Он будет дарить вам подарки, и говорить красивые слова, и в постели, я слышала, он хорош, — Алира чуть приподняла бровь, но Мирцелла не остановилась, — но всё это не про вас. Это про него. Про то, как красиво он смотрится рядом с красивой девушкой. Вы для него — украшение. И в тот день, когда вы перестанете быть удобным украшением, он положит вас обратно и даже не заметит, что вам было больно. — Она перевела дыхание. — Я знаю это, потому что я была этим украшением. До вас. И я выбралась. С большим трудом, с большой болью, но выбралась. И я не хочу смотреть, как ещё одна девушка идёт туда, откуда я еле выползла. Долгое молчание. Фонтан журчал. Где-то гудела пчела в лилиях. Алира Веларион смотрела на воду, и её лицо было неподвижно, но Мирцелла видела, как напряглись жилы у неё на шее. — Вы добрая, — сказала Алира наконец. — Я не ожидала доброты. Я думала, вы пришли позлорадствовать. Бывшая на месте нынешней. — Я не злорадствую, — сказала Мирцелла. — Я предупреждаю. — Я знаю, — сказала Алира тихо. — Знаю всё, что вы сказали. Каждое слово. Я не глупа, принцесса. Я вижу Эйриона насквозь — лучше, чем он видит сам себя. — Она горько усмехнулась. — Вы думаете, я не понимаю, что я для него украшение? Понимаю. Я с самого начала понимала. Мирцелла растерялась. — Тогда зачем... — Затем, — сказала Алира, и впервые её голос дрогнул, — что у меня нет выбора. Она повернулась к Мирцелле, и в её серебристых глазах было что-то, от чего у Мирцеллы сжалось сердце, — загнанность, отчаяние, спрятанное так глубоко, что почти не видно. — Вы дорнийка, — сказала Алира. — Дом Мартелл богат, силён, у вас флот, у вас гарнизоны, сам король женат на вашей крови. Вы можете позволить себе любить или не любить. Вы можете выбирать. — Она сжала руки на коленях так, что побелели костяшки. — А мой дом погибает, принцесса. Дрифтмарк тонет. Долги, которых мы не делали, обрушились на нас в последние годы. Корабли, которые не должны были тонуть, утонули. Сделки, которые были верными, обернулись разорением. Король думает отнять у нас Дрифтмарк — я знаю, при дворе об этом шепчутся, ждут этого, как стервятники ждут падали. — Голос её стал жёстким. — И единственное, что может спасти мой дом, — это брак с принцем. С драконьей кровью. Если Эйрион женится на мне, никто не посмеет тронуть Веларионов. Мы снова станем теми, кем были тысячу лет. — Она опустила глаза. — Так что да, принцесса. Я знаю, что Эйрион любит только себя. Я знаю, что он сделает мне больно. Но я не могу его отпустить. Потому что за моей спиной не я одна. За моей спиной весь мой дом, все мои люди, вся моя кровь. И я отдам себя в украшение, и буду больно, и пусть. Это цена. Я готова её заплатить. Тишина повисла в саду, тяжёлая, как запах лилий. Мирцелла смотрела на эту гордую, отчаявшуюся девушку и не знала, что сказать. Все её приготовленные слова рассыпались. Она пришла предупредить, спасти — а оказалось, что спасать нечего, что Алира всё знает и идёт на жертву с открытыми глазами, потому что у неё нет другого пути. — Долги, которых вы не делали, — повторила Мирцелла медленно. — Корабли, которые не должны были тонуть. — Она нахмурилась. — Вы сказали — в последние годы. Всё рухнуло за сколько лет? — За три, может, четыре, года, — подтвердила Алира с горечью. — Будто кто-то наслал на нас проклятие. Мой отец говорит, что это гнев богов. А я думаю... — Она осеклась, словно сказала лишнее. — Не важно, что я думаю. Важно, что мы тонем. Мирцелла открыла было рот, чтобы спросить, что же думает Алира, — но в этот момент в кустах за изгородью что-то скрипнуло, тихо-тихо, будто наступили на сухую ветку. Алира резко обернулась. — Кто здесь? — спросила она. Тишина. Только пчела гудела в лилиях. — Садовник, наверное, — сказала Мирцелла, хотя сердце у неё на миг сжалось. — Их тут полно. Но за изгородью, прижавшись спиной к холодной стене, стоял худой темнокожий юноша девятнадцати лет, и боль в его почти зажившем боку отдавалась при каждом вдохе, и он не дышал вовсе — пока обе женщины не заговорили снова. Юсаль умел не дышать. Юсаль умел запоминать. И сейчас он запоминал каждое слово: долги, которых мы не делали. Корабли, которые не должны были тонуть. За последние несколько лет. Будто кто-то наслал проклятие. Когда девушки ушли — каждая в свою сторону, — он постоял ещё немного, считая до ста, как учил Кадар. Потом тихо, прихрамывая, ушёл другой дорогой. Кадар выслушал его в надвратной башне, своём любимом месте, откуда был виден весь двор. Юсаль говорил без запинки — слово в слово, потому что Кадар учил: не пересказывай своими словами, говори их словами, в их словах живёт правда, в твоих — твоя догадка. Когда юноша закончил, Кадар долго молчал, глядя на двор внизу. — «Долги, которых не делали», — повторил он наконец. — «Корабли, которые не должны были тонуть». — Он повернулся к Юсалю. — Хорошо запомнил. Молодец. Юсаль чуть выпрямился. Похвала от Кадара была редкой, как снег в Дорне. — Это меняет всё, — сказал Юсаль. — Я думал, Веларионы — заговорщики. А выходит... — Выходит, их утопили, — сказал Кадар. — Намеренно. Долги наслали. Корабли потопили. — Он провёл пальцем по шраму — задумчивый жест. — А потом подвели к Эйриону леди Алиру. Загнанную. Готовую на всё ради спасения дома. — Зачем? — спросил Юсаль. — Чтобы у заговора была рука в драконьей крови, — сказал Кадар медленно, будто разбирал узел. — Утопи дом. Дай ему один выход — брак с принцем. Принц женится на спасённой им красавице. И вот у тебя свой человек рядом с троном. Не предатель — жертва. Никто не заподозрит жертву. Юсаль смотрел на него во все глаза. — Веларионы — не враги, — сказал он. — Веларионы — приманка, — сказал Кадар. — И, может быть, оружие. Которое ещё не знает, что оно оружие. — Он отвернулся к окну. — Сообщу Шаен. Эту нить надо тянуть очень осторожно. Тут не палач нужен, а мейстр. — Он помолчал. — Кто топил корабли — вот кого надо найти. Кто наслал долги. Найдём руку, что топила Веларионов, — найдём ту же руку, что жгла благовония Кварта в доме у реки. Я почти уверен. Это одна рука.

***

Вечер опустился на Красный Замок мягко, по-летнему. Шаен и Мирцелла сидели в покоях, отведённых дорнийским гостям, у открытого окна, через которое тёк тёплый воздух с запахом моря, и пили разбавленное дорнийское вино — Шаен едва пригубила свой бокал, как всегда, а Мирцелла свой почти осушила. — Расскажи мне про море, — сказала Мирцелла. — Про Драконий Камень. Про то, как это было. И Шаен рассказала — не всё, конечно, но многое. Про окна на восток и восход над водой. Про старую Мэг с её хлебным ножом. Про утра, которые они проводили вместе, и дни врозь, потому что любовь должна дышать. Про то, как впервые в жизни перестала думать наперёд. Мирцелла слушала, подобрав ноги под себя на подоконнике, и в её тёмных глазах отражалось закатное небо. — Ты счастлива, — сказала она, когда Шаен замолчала. Не вопрос. — Да, — сказала Шаен, и ей до сих пор было странно произносить это вслух. — Да, я счастлива. — Как ты узнала? — спросила Мирцелла тихо. — Что это он? Что это настоящее, а не... — Она запнулась. — Не то, что было у меня с Эйрионом. Шаен повернула бокал в пальцах. Закат золотил вино. — Я не узнала сразу, — сказала она. — Я долго не доверяла.Пыталась разгадать, что Бейлор будет делать дальше — его шаги, его слова, его руки под столом. Я ждала, когда он покажет когти. А он всё не показывал. И однажды я поняла, что он не показывает их не потому, что прячет, а потому, что их нет. Что то, какой он со мной, — это и есть он, а не маска. — Она посмотрела на сестру. — Эйрион любил тебя так, как ему было удобно. Бейлор любит меня так, как удобно мне. Вот разница. Любовь, которая берёт, и любовь, которая даёт. Мирцелла долго молчала. Потом сказала, очень тихо: — Сегодня я говорила с леди Велларион. С Алирой. Той, что с Эйрионом, о которой ты меня предупреждала. — Я знаю, — сказала Шаен. У неё уже было сообщение от Кадара, но Мирцелле она этого не сказала. — Я пошла предупредить её, — продолжала Мирцелла. — Что Эйрион её не любит. Что он любит только себя. Я думала — спасу её, как хотела бы, чтобы кто-нибудь спас меня. А она... — Мирцелла качнула головой. — Она всё знает. Знает лучше меня. И всё равно не может его отпустить, потому что её дом погибает, и брак с принцем — единственное спасение. Она готова стать его игрушкой ради своего дома. — Голос Мирцеллы дрогнул. — И знаешь, что страшнее всего? Я ей завидую. Не тому, что у неё Эйрион — боги, нет. А тому, что она знает, чего хочет. Она готова жертвовать собой и не сомневается. А я... — Она прижала бокал к груди. — А я боюсь, Шаен. Лионель... Лионель хороший. Он добрый, и сильный, и он, кажется, любит меня по-настоящему. Он любит меня так, как ты говоришь — так, чтобы было удобно мне, а не ему. Он оставил мне выбор там, где Эйрион схватил меня за руку. — Тогда в чём твой страх? — мягко спросила Шаен. — В том, что я уже ошиблась один раз! — Мирцелла поставила бокал так резко, что вино плеснуло на подоконник. — Я думала, что знаю Эйриона, я думала, что вижу его сердце, а оказалось, что я видела только его лицо! Что, если с Лионелем то же самое? Что, если он кажется добрым, кажется честным, а внутри — пусто или гнило, и я опять отдам сердце, и опять мне его вернут разбитым? — Она перевела дыхание, и в голосе её зазвучали слёзы. — Я не могу довериться сердцу снова, Шаен. Один раз сердце меня обмануло. Я больше ему не верю. Шаен молчала. Потом протянула руку и накрыла ладонью руку сестры — так же, как Бейлор накрывал её руку на корабле этим утром. — Тогда не доверяй сердцу, — сказала она. — Доверься фактам. Мирцелла подняла на неё мокрые глаза. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, — сказала Шаен медленно, и в её янтарных глазах зажглось что-то прежнее, расчётливое, острое, то, что не растаяло на Драконьем Камне, а просто отдохнуло и набралось сил, — что я могу узнать о Лионеле Баратеоне всё. Всё, что можно узнать о человеке. Откуда у него деньги и куда они уходят. Как он обращается со слугами, когда думает, что никто не смотрит. Есть ли у него долги, любовницы, тайны, грехи. Какой он на самом деле, а не какой кажется на пирах. — Она сжала руку сестры. — Сердце можно обмануть лицом, Мирцелла. Факты лицом не обманешь. Если Лионель Баратеон — тот, кем кажется, мои люди это подтвердят. А если он что-то прячет — найдут и это. И тогда ты будешь решать не сердцем, испуганным и обжёгшимся. Ты будешь решать головой. Мирцелла смотрела на сестру, и слёзы высыхали на её щеках, сменяясь чем-то другим — надеждой, осторожной, недоверчивой, но всё-таки надеждой. — Ты сделаешь это? — спросила она. — Для меня? — Я сделаю это для тебя, — сказала Шаен, — потому что один раз тебе уже вернули сердце разбитым. И я не позволю, чтобы это случилось снова — ни по злому умыслу, ни по слепоте. — Она улыбнулась той редкой улыбкой, которую раньше не умела показывать, а теперь научилась на восходах над морем. — Мои Тени присмотрятся к твоему штормовому лорду. Тихо. Он ничего не заметит. И когда они закончат, ты будешь знать о Лионеле Баратеоне больше, чем знает его собственная мать. Мирцелла засмеялась — сквозь остатки слёз, неожиданно, искренне. — Это звучит немного жутко, — сказала она. — Это и есть жутко, — согласилась Шаен. — Но это — забота. Моя забота. Не каждая сестра поёт колыбельные. Некоторые проверяют женихов. Они сидели у окна, пока закат догорал над заливом, и Мирцелла прижалась к плечу младшей сестры, и Шаен обняла её, и думала о том, как странно устроена жизнь: она уезжала из этого города, просчитывая всех и каждого, выстраивая стены, не доверяя никому. А вернулась — и первое, что сделала, бросила свою сеть на то, чтобы её сестра смогла поверить в любовь. Может быть, и стало больше места внутри, — подумала Шаен, вспоминая слова Дориана. — Может быть, и стало.

***

За окном, в сгущающихся сумерках, в надвратной башне, неподвижный, как часть камня, стоял Кадар и смотрел на гаснущий город. Где-то внизу, в путанице улиц, спала или не спала чужая рука, пахнущая благовониями Кварта. Где-то лорд Доннел Аррен садился ужинать, не зная, что король уже учит его смеяться. Где-то леди Алира Веларион снимала украшения перед зеркалом и репетировала улыбку для человека, который любил только себя. Где-то Веларионы шли ко дну, не понимая, что их топят нарочно. А завтра, как сказал король, покоя не будет. Кадар повернулся и растворился в темноте башни.

***

Поздно ночью, когда замок затих, Бейлор вошёл в их покои. Дела флота, настоящие, скучные дела, ради которых он будто бы вернулся, отняли у него весь вечер, и он выглядел усталым, но не той усталостью, что была раньше, когда он носил титул Десницы, как камень на шее. Это была живая усталость, усталость человека, у которого есть куда вернуться. Шаен сидела у окна. Она слышала его шаги, выучила их на Драконьем Камне, и теперь его шаги были единственными в мире, к которым она не прислушивалась. — Ты не спишь, — сказал он. — Думаю. — О чём? Она повернулась к нему. В лунном свете её янтарные глаза казались почти золотыми. — О Веларионах, — сказала она. — Об Алире. О том, что кто-то топит целый дом, чтобы посадить свою куклу рядом с троном. Так терпеливо. Так холодно. Год за годом. Долг за долгом. Корабль за кораблём. — Она поёжилась. — Это не Аррен. У Аррена не хватит ни терпения, ни ума. Это та же рука, что усадила мертвеца в кресло как письмо. Та же рука, что утопила менялу. Та же, что жжёт благовония Кварта. Бейлор подошёл, сел рядом с ней на скамью у окна. От него пахло чернилами, и пергаментом, и немного — морем, которое ещё не выветрилось из его волос. — Король сказал, что в таком деле нужен мейстр, а не палач, — проговорил Бейлор. — Кадар сказал то же самое, — отозвалась Шаен. — Дважды за день одна и та же мысль из двух разных голов. Значит, мысль верная. — Она прислонилась к его плечу. — Веларионы — не враги. Веларионы — оружие, которое не знает, что оно оружие. И если мы всё сделаем правильно... — она помолчала, — мы не сломаем оружие. Мы повернём его против того, кто его ковал. — А Эйрион? — спросил Бейлор тихо. — Если за Алирой стоит вся эта игра, то и Эйрион в ней. Невольно или нет. Шаен закрыла глаза. — Эйрион — это семья, — сказала она словами короля. — И это будет больно. Кому-то будет очень больно. — Она вздохнула. — Но это завтра. Король сказал, завтра покоя не будет. Значит, сегодня он ещё есть. Последняя капля. Бейлор обнял её, притянул к себе. Они сидели у окна, и луна заливала залив серебром, и тридцать два корабля стояли в гавани, на четыре больше, чем месяц назад, и в одном из этих лишних кораблей, может быть, пряталась нить, ведущая в Кварт. Завтра она начнёт её тянуть. Завтра вернётся счёт, и стены, и холодная острая работа, которую она умела делать. Но сегодня она просто сидела в объятиях человека, под чьими руками она расцвела, и смотрела на город, который ненавидела и любила, и думала, что Дориан был прав. Внутри неё стало больше места. Достаточно, чтобы вместить и заговор, и сестру, которая боится любить. И мужа, который научил её любить себя. И целый дом Веларион, который надо спасти, не дав ему понять, что его спасают. И терпение короля, что учит врага смеяться. И всё то, чем была её жизнь, — острой, опасной, расчётливой. И всё то, чем её жизнь только начинала становиться. — Идём спать, — сказал Бейлор ей в волосы. — Завтра нужно рано встать. — Рано, — согласилась Шаен. Но они посидели ещё немного. Потому что капля покоя была последней, и оба это знали, и оба хотели допить её до дна. За окном спал город. И не спала чужая рука. И где-то в темноте Кадар сеял тихо — и ждал, когда придёт время пожинать громко.