Часть 1: "Первое падение в бездну"

Семь случаев до

исчезновения

Первый случай: 20 августа 2020 года Обычный день на базе. Утро тянулось лениво. За окнами висела серая, скучная дымка, будто само небо решило сегодня вздремнуть, не дожидаясь вечера. Райдер с Гонщиком уехали на вызов. Гонщик хлопнул дверью так, что с косяка посыпалась штукатурка. Райдер, как всегда, поворчал на Гонщика по типу "Сам будешь дверь новую покупать и ставить" и молча набрал сообщение в общий чат: «Не разнесите дом». Обокрали магазин — мелкий, за углом, где кассирша отворачивается к чайнику ровно на семь секунд. Всё прошло гладко, будто не люди, а тени скользнули между стеллажами. Ни слезоточивого газа, ни сирены. Только лёгкий скрип половиц да хруст печенья, которое Гонщик стянул «на пробу» из открытой коробки, которая стояла в машине Райдера, пока он заполнял и слушал женщину, параллельно заполняя документы о краже. В гостиной Рокки и Зума оседлали совершенно новый, недавно купленный диван. Перед ними гудел Playstation, кондиционер трещал, будто вот-вот выплюнет всю пыль которую собрал за 4 месяца, а Райдер все забывает вызвать специалистов. Рокки вцепился в геймпад, пальцы мелькали — левее, прыжок, выстрел. Зума играл расслабленно, почти с закрытыми глазами, полагаясь на слух и привычку. Когда его персонаж глупо срывался в пропасть, Рокки фыркал: «Снова?». Зума лишь пожимал плечами и тянулся за чипсами. Экран мигал синим, на столешнице темнели разводы от кружек, а батарейка в правом геймпаде сдохла ещё час назад, но никто не вставал, чтобы её поменять. Скай и Крепыш уехали в магазин. В огромный супермаркет — с тележками и ценами на стикерах. Скай вела огромный список строго, даже сухо: молоко, хлеб, рыба, мясо, сыр, чай, овощи, фрукты, консервы, что-нибудь к чаю, и любимые мармеладки для Маршалла. Хотя Скай всегда была против вредной еды для ее "ребенка", но перед умоляющим взглядом не смогла устоять. Крепыш плёлся сзади, он не любил когда его брали в магазин, вздыхал, когда она кидала в корзину овсяное печенье вместо шоколадного. На обратном пути заскочили за кормом для кота, который давно не их, а соседский, но всё равно ошивался на крыльце. Маршалл отсиживался в своей комнате. Света он не включал, только настольная лампа упиралась в потолок жёлтым, будничным светом. Лежал на кровати, поджав ногу под себя, — на коленях потрёпанный детектив, купленный в переходе. Читал медленно, иногда возвращаясь на абзац назад, потому что мысли утекали в окно, где ветер шевелил штору. В комнате пахло пылью, бумагой и чем-то сладким. Маршалл не торопился. Тихо переворачивал страницы, иногда потирал переносицу, задерживал взгляд на трещине в потолке. Жизнь шла в другом темпе — тягучем, комнатном, почти баночном. Эверест в городе не было. Уехала ещё вчера. Никто не спрашивал куда, да она и не сказала, или уже все знали кто да она ухела, кроме Маршалла. Её комната стояла закрытая, из-под двери не пробивалось ни щели света, ни запаха её приторных духов, из которого Рокки всегда "задыхался". Иногда Скай на автомате звала её поужинать, потом спохватывалась и замолкала, вспомнив что ее нет. Её кружка — синяя, с облупившейся звездой — так и висела на крючке над раковиной, чистая и ненужная, но иногда когда Рокки или Крепешу лень мыть свои кружки брали ее. Дом жил своей обычной жизнью. Кто-то разбирал случай ограбления, кто-то играл в идиотские игры, кто-то читал, кто-то ездил в огромный магазин, чуть ли не на целый день. Всё шло по кругу. Иногда эта скучная бытовуха сбавлялась срочными и опасными миссиями и заданиями в городе. Но явно не в этот раз Зума и Рокки с дели играли — тянули партию уже битый третий час, на автомате прожимая знакомые комбинации. Рокки вжался в диван так, что пружины жалобно скрипнули, его пальцы мелькали над геймпадом, а сам он не отрывал глаз от экрана, где очередной пиксельный монстр валился под градом виртуальных пуль, он явно хотел и пытался выиграть своего соперника. Зума сидел расслабленно, почти лениво, иногда отставляя кружку с остывшим чаем в сторону, чтобы почесать коленку. В гостиной пахло чипсами, запах ароматизаторов "с лавандой и ромашкой" которые поставила Скай и тишиной — такой густой, что её можно было резать ножом. И вдруг Рокки замер. Геймпад безвольно повис на шнурке от запястья. Он медленно повернул голову и уставился на Зуму — пристально, с прищуром. Губы его изогнулись в ехидную, почти кошачью улыбку. В глазах запрыгали весёлые чёртики, те самые, что всегда появлялись перед какой-нибудь грандиозной глупостью. Зума, увидев это лицо, сразу всё понял. В груди ёкнуло — не от страха, а от предвкушения или предупреждения. Потому что когда Рокки так улыбался, мир вокруг начинал пахнуть приключениями. Или неприятностями. Чаще всего — и тем, и другим сразу. –Что уже успел придумать?– спросил Зума, отрываясь от экрана. Он положил джойстик на стол перед диваном — аккуратно, кнопками вверх, чтобы не залипли. Повернулся к другу всем телом, поджав под себя ногу. В комнате стало тише — даже playstation будто затаил дыхание, слушая Рокки внимательно. —Хочу прикольнуться над Маршаллом, — голос Рокки зазвучал вкрадчиво, с маслянистыми нотками. –Как в детстве. В его глазах заиграли азартные искры — крупные, жёлтые, как искры запустившигося салюта. Он аж подался вперёд, положив локти на колени. Зума вдруг отчётливо вспомнил то время: им было лет по семь, они шушукались в коридоре, давясь смехом, пока Райдер уходил в гараж или по делам. Тогда они подкладывали под одеяло Маршаллу всё, что только могли найти — резиновых пауков на толстых мохнатых лапах, пластмассовых жучков, которые противно дребезжали, если их тряхнуть, липких тараканов, а однажды даже дохлую мышь, которую притащил соседский кот. Маршалл орал каждый раз так, что стёкла звенели — по-настоящему, по-бабски тонко, и потом ещё полчаса вздрагивал от каждого шороха. Райдер, вернувшись, обычно молча брал их за уши и ставил в угол, а Маршалл сидел на кровати, красный и надутый, и не разговаривал с ними до самого ужина. —Никого нет, — продолжил Рокки, понижая голос до заговорщицкого шёпота. — Да и Маршалл забудет про это до прихода ребят и Райдера. Ну, подумаешь, покричит немного. Как в старые добрые времена. Он хихикнул, прикрыв рот ладонью, но глаза остались серьёзными, даже жестокими — той детской жестокостью, когда ещё не понимаешь, что чужой страх — это не игрушка. Зума помолчал. Почесал затылок, задумчиво уставившись в пол. Новый ламинат блестел от утренней уборки Скай и пропалисошенный ковёр, который уже был в крошках от чипсов, пятен от колы и чая. В ушах стояла тишина — та самая, что бывает перед грозой, когда даже мухи затихают. —Всё же это слишком опасно, — сказал он наконец, не поднимая глаз. Потом поправился, чуть качнув головой: —И очень круто. Но Маршалл может на нас обидеться. Он поднял взгляд на Рокки — серьёзный, даже чуть уставший. Голос стал ниже, будто Зума пробовал на вкус каждое слово. —Вспомни, сколько он с нами не разговаривал, когда мы его в воду кинули. Рокки тут же скривился — воспоминание было неприятным. Тот случай на пляже, когда они с разбегу толкнули Маршалла в ледяную июньскую воду, а он не умел плавать и нахлебался так, что потом откашливался до вечера. Три дня молчал. Три долгих дня, когда Маршалл выходил к завтраку, садился в стороне и просто смотрел в тарелку, не говоря ни слова. Даже психолог приезжал к Маршеллу и о чем-то долго разговаривал с ним. А после разговора с мальчиком она что-то говорила Райдеру, что тот ночью сидел в комнате и тихо плакал и иногда заходил в комнату к Маршаллу, проверяя его состояние. —Да блин! — Рокки всплеснул руками, геймпад стукнулся о подлокотник. —Я хочу приколоться над ним! Ну не кидаться же мы его будем. Может, сделаем вид, что тебе плохо? Ты же у нас актёр от бога. Зума вдруг засмеялся — коротко, хрипловато, будто сам от себя не ожидал. Да, это правда. Он умел плакать на заказ, изображать боль, обиду, всё что угодно, чтобы получить то что он хочет. Однажды он так правдоподобно сыграл сломанную руку, что скорая приехала с сиреной. А Райдер потом, глядя на его хитрую рожу, только головой покачал и сказал: «Зума, ты бы в театр пошёл. Преступный мир теряет великого таланта». С тех пор Райдер научился читать его ложь за три секунды. Но Маршалл — нет. Маршалл верил всегда. И это было их главным оружием. — Спасибо, конечно, — Зума развёл руками, широко, как фокусник, показывающий пустой рукав. — Но думаю, это уже слишком. — Зума! — Рокки подался вперёд, схватил друга за плечо, сжал. В пальцах была сила и какая-то отчаянная, почти детская мольба. — Да не ломайся! Это будет шутка. Обычная безобидная шутка. Всё норм будет. Он говорил, и его голос становился всё убедительнее — мягкий, вкрадчивый, обволакивающий, как тёплый плед. Зума смотрел на него, и где-то глубоко внутри что-то щёлкало, переключалось. Шестерёнки привычки, дружбы, старой опасной нежности — они крутились, затягивая его в этот глупый, знакомый с детства водоворот. — Ладно, — выдохнул Зума, опуская плечи. — Только сильно не вживайся в роль, а то сам поверишь. — Спасибо, Зума! — Рокки аж подпрыгнул на диване, и пружины снова заныли. — Ты просто лучший! Ребята обсуждали план, пока Маршалл в комнате читал книгу, за закрытой дверью, было тихо. Слышно было только, как шуршат переворачиваемые страницы, да иногда тяжело вздыхает тот, кто пока ещё не знает, что через полчаса его лучшие друзья устроят ему маленький, жестокий, прекрасный ад. Маршалл перевернул очередную страницу — там, где детектив наконец вычислил убийцу, а в воздухе запахло порохом и скорой развязкой. В комнате было тихо, лишь лампа гудела едва слышно, да за окном ветер шевелил старую штору. И вдруг — грохот. Глухой, тяжёлый, будто в гостиной упал шкаф, а следом — звук бьющегося стекла и чей-то сдавленный хрип. Маршалл даже не успел ничего сообразить. Книга выпала из рук, он вскочил с кровати — сердце ухнуло куда-то вниз, в пятки. Ноги понесли сами. Он пробежал по коридору, налетев плечом на косяк, влетел в гостиную — и замер. Зума лежал на полу, неестественно выгнувшись назад, обеими руками вцепившись в горло. Лицо у него было красным, почти фиолетовым, глаза вытаращены, а изо рта — нет, не просто слюна, а густая, белая, пузырящаяся пена, крупными хлопьями стекающая на футболку. Рядом, на коленях перед ним, суетился Рокки, пытаясь то ли похлопать друга по спине, то ли заглянуть ему в горло. Его собственное лицо было бледным, как у мёртвого, и он всё время повторял: «Да дыши ты, дыши!», хотя Зума явно не мог. —Что ты стоишь и смотришь?! — Рокки обернулся к Маршаллу, и голос его сорвался на крик, он был тонкий, почти женский, с истерическими нотками. — Помоги, ёлки-палки! Маршалл вздрогнул. В груди всё сжалось в тугой холодный ком, но он заставил себя бежать. На кухню. Потому что аптечка, лежавшая на полке, могла спасти ему жизнь. Гонщик когда-то показывал, как прочищать дыхательные пути, а Райдер заставлял повторять алгоритм наизусть говоря: «В будущем тебе это пригодится, ты будущий пожарный», а Скай всегда говорила: «Запомни, секунды решают.». В голове крутилось всё сразу — осколки памяти, уроки, чужие голоса. «Сначала убедиться, что человек в сознании». Он в сознании, он смотрит на меня бешеными глазами, Господи. «Запрокинуть голову, поднять подбородок». Но Зума задыхается, может, что-то в горле? «Вызвать скорую, если не дышит». Скорая — телефон в коридоре, но сначала аптечка, в аптечке может быть всё, что угодно, шприц, трубка, адреналин... Пальцы дрожали так, что он едва смог ухватить ручку ящика. Дёрнул, слишком резко, слишком быстро. Аптечка, красная, слегка потрескавшимся пластиком, выскользнула из влажных ладоней, ударилась об пол, и распахнулась, выбрасывя содержимое. Бинты, как испуганные змеи, уползли под холодильник, пузырёк с нашатырём разбился, и едкий, удушающий запах ударил в нос, заставив глаза защипать, в сознание как будто ударило током. Вата рассыпалась пушистыми комьями, ножницы упали об дорогую плитку и закатились в угол, под стол. Маршалл рухнул на колени прямо в эту кашу из стекла и лекарств. Судорожно, почти не глядя, начал хватать всё подряд, складывая обратно — бинты в одну сторону, пластыри в другую, ампулы — осторожно, чтобы не порезаться, только не сейчас. Но пальцы не слушались, предметы выскальзывали, и слёзы, горячие и беспомощные, уже текли по щекам, застилая взгляд. Он часто моргал, давил их, но они всё равно катились — от запаха нашатыря, от страха, от того, что время идёт, а он возится с какой-то дурацкой аптечкой. И в этот момент — в тусклом свете кухонной лампы, на полу, среди ваты и разбитого стекла — в памяти начали вспыхивать картинки. Фрагменты. Белые вспышки, одна за другой, болезненные, как удары током. Вот он маленький, в пижаме, в коридоре больницы. Мама держит его за руку — её пальцы холодные и дрожат. Вокруг бегали врачи в белых халатах, запах лекарств, и кто-то кричит за дверью. А его уводят из палаты под оглушительный писк прибора. Вот классная комната, и учительница говорит: «Маршалл, ты можешь ответить?», а он не может, потому что в горле стоит ком, язык прилипает к нёбу, и он просто сидит и молчит, а все смотрят, и кто-то смеётся. Вот отец, пьяный, орет на него и кидает в стену бутылку, та разбивает в дребезги. Осколки летели прямо в него, а Маршалл только и мог что закрыть руками лицо. Белая вспышка и вот он уже на улице. Рядом был Райдер, он смотрел на него не как на мусор, а как на человека, которому нужна помощь. Маршалл мотнул головой, отгоняя видения. Собрал последний осколок — палец кольнуло, на белой коже выступила алая капля. Не больно. Не сейчас. Он подхватил аптечку, вскочил и бросился обратно в зал. Влетел в дверной проём на полной скорости — и не заметил порога. Нога зацепилась, и мир накренился, поплыл, ударил твёрдым ковром в лицо, в грудь, в плечи. Аптечка вылетела вперёд, громыхнула, ударившись о ножку стола, и снова раскрылась, рассыпав остатки. Маршалл лежал на полу, щекой прижавшись к ворсу ковра и чувствовал, как что-то тёплое и солёное заливает лицо — слёзы. И ещё что-то влажное и липкое разлилось прямо у рта — из разбитого пузырька, какой-то сироп, наверное, противный, сладковато-химический, смешивающийся с медным привкусом крови из разбитой губы. Осколки впились в грудь через тонкую ткань футболки, и каждый вдох отдавался колющей, мелкой болью. И в эту секунду — в ту самую, когда он лежал, раздавленный, униженный, мокрый от слёз, разбитый так же, как его аптечка, — раздался смех. Чуть ли не умирающий. Хриплый, взахлёб, с присвистом и всхлипами. Рокки согнулся пополам, схватившись за живот, и хохотал так, что слёзы брызнули из глаз. А Зума — тот самый Зума, который минуту назад давился белой пеной и не мог дышать, — сидел на диване, утирая рот тыльной стороной ладони, и улыбался. Улыбался широко, довольно, с каким-то гадким, сытым удовольствием. Никакой пены уже не было. Никаких хрипов. Только он, живой и здоровый, и его друг, который сейчас лопнет от смеха. —Боже! — выдохнул Рокки, давясь словами. —Ты че, совсем идиот?! Реально повёлся, что Зума задыхается?! Его слова переливались с хохотом, и каждое слово было как пощёчина. Маршалл всё ещё лежал на полу. Не двигался. Смотрел в одну точку — на ворсинки ковра, на разлитый сироп, на свою собственную кровь, смешанную со слезами. С каждой секундой тишина в его голове становилась всё плотнее, тяжелее, будто кто-то заливал туда бетон. Он слышал, как Рокки давится смехом. Слышал, как Зума тихо хмыкает. Слышал своё сердце — оно колотилось где-то в висках, глухо, отчаянно. И слёзы всё текли. Предательски текли по щекам, по шее, падали на ковёр и исчезали, впитываясь в ворс, как и всё остальное. — Вставай уже, нытик, — сказал Рокки, наконец отдышавшись. Голос его стал сухим, безразличным, будто он переключал каналы. Он даже не нагнулся. Просто смотрел сверху вниз, как смотрят на пятно на полу, которое надо бы вытереть, но лень. Зума испуганно замолчал. Смех его погас мгновенно, как задутая свеча. Он посмотрел на Маршалла — на его дрожащие плечи, на лужу под щекой, на сжатые в кулаки пальцы, впившиеся в ковёр. Что-то шевельнулось в его глазах — то ли стыд, то ли испуг, то ли понимание, что они перешли черту, но было уже поздно. Он медленно встал и сделал шаг в сторону распластанного друга. Протянул руку — неуверенно, почти робко. — Маршалл... давай помогу... Но Маршалл не ответил. Он лежал и смотрел в пол, в эту маленькую вселенную из слёз, крови и чужого веселья. И думал о том, что книга, которую он читал, была о предательстве и убийц в ней поймали на последней странице. Только в его истории не было детектива. Не было погони. Не было правосудия. Был только пол и смех, и слёзы, которые никто не вытирал. — Вставай уже, нытик, — сказал Рокки, скрестив руки на груди. Голос его звучал сухо, даже лениво, будто он делал одолжение, разговаривая с упавшим. Он не нагнулся, не протянул руки — стоял, чуть покачиваясь с пятки на носок, и смотрел сверху вниз, как смотрят на раздавленного таракана: брезгливо и равнодушно. Только уголок губ дёргался в остаточной усмешке — всё никак не отпускало то дурацкое, умирающее веселье, которое ещё минуту назад сотрясало его тело. Зума посмотрел на Маршалла — на его дрожащие плечи, на разбитую губу, на мокрые дорожки от слёз, которые ещё не высохли на щеках, и сердце его пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто и больно. — Эй, ты как?.. — голос Зумы прозвучал тихо, почти шёпотом, и в нём не было ни капли прежнего смеха. Одна только тревога — жидкая, тёплая, как кровь из свежей раны. Он присел на корточки, стараясь не наступать в разлитый сироп и мелкие осколки, которые ещё поблёскивали на ковре, и осторожно, почти невесомо, протянул руку. Пальцы его дрожали — он боялся прикоснуться, боялся, что Маршалл отшатнётся, как от чужого, как от врага. Но он всё равно потянулся — к плечу, к рукаву, к той единственной точке, через которую можно было достучаться до человека, лежащего в луже собственных слёз. Не успел. Маршалл резко, будто его ударило током, вскочил на ноги. Движение было таким быстрым и рваным, что Зума на секунду потерял равновесие и опёрся ладонью о пол, тут же отдёрнув её — порезался о стекло. Тонкая полоска крови выступила на подушечке указательного пальца, но он даже не заметил. Смотрел на Маршалла. А тот уже отряхивался — сперва колени, потом рукава, потом грудь, будто пытался стряхнуть с себя не только ковровую пыль и осколки, но и весь этот отвратительный вечер. Движения его были резкими, почти агрессивными — он не смотрел на Зуму, не смотрел на Рокки, не смотрел никуда, кроме пола, на котором только что лежал раздавленный и униженный. Потом Маршалл нагнулся и начал собирать аптечку. Молча. Не проронив ни звука. Складывал бинты, пластыри, вату, обрывки упаковок, выкатившиеся из-под кресла ампулы — всё это он запихивал обратно в красную потрёпанную коробку, не глядя, наощупь. Руки его всё ещё дрожали, но он не останавливался. Только иногда тяжело вздыхал — так вздыхают люди, которые хотят закричать, но не могут позволить себе такой роскоши. —Маршалл... — Зума поднялся, постоял секунду, не зная, куда деть руки, потом всё же сделал шаг вперёд. Голос его пресёкся, на середине имени, и он сглотнул вязкую, горькую слюну. —Мы не думали, что эта шутка тебя так сильно заденет... Сказал — и сам не поверил своим словам. Потому что думали. Потому что где-то на самом донышке, в той части сознания, которая отвечает за совесть, они оба знали, чем это кончится. Но сделали всё равно. Как всегда. Как много раз до этого. Просто сейчас почему-то не получилось сделать вид, что всё в порядке. Маршалл замер на секунду. В его руках застыл бинт — белый, стерильный, такой чистый на фоне грязного ковра, разлитого сиропа и чужого смеха, который ещё звенел в ушах. Он не поднял головы. Только плечи его чуть дрогнули — может, от всхлипа, может, от сдерживаемого крика, а может, просто от усталости. —Задела... — повторил он вдруг тихо, почти беззвучно, и в этом одном слове было столько всего, что Зума невольно отступил на шаг. Не потому что испугался. А потому что понял: слова сейчас не помогут. И никогда не помогут. Потому что не бывает таких слов, чтобы склеить человека обратно, когда его разбили вдребезги — как тот градусник, как ту аптечку, как всё, к чему они прикасаются. В комнате стало очень тихо. Даже телевизор молчал — Рокки давно выключил его, когда началось это долгое, тягучее падение. Маршалл стоял на коленях посреди этого маленького апокалипсиса, собирал по кусочкам чужую аптечку и свою собственную разбитую душу, а двое его лучших друзей стояли рядом и не знали, что сказать. Потому что правильных слов не существует. А те, что есть, уже не имели смысла. Зума сделал ещё один шаг вперёд, но не тронул Маршалла — только сел рядом, прямо на пол, на осколки и лужи, и тоже замолчал. Сидел, смотрел на его руки, на бинты, на дрожащие пальцы, и ничего не говорил. Потому что иногда молчание — это единственное, что ты можешь дать человеку. И даже этого бывает слишком много. Маршалл молча собирал осколки с пола и разбросанные вещи с аптеки, не поднимая головы. Он действовал механически, будто кто-то другой управлял его руками, — складывал в ладонь мелкие, острые кусочки стекла от разбитого пузырька, потом аккуратно пересыпал их в пустую коробку из-под пластыря, которую нашёл тут же, на полу. Один осколок порезал палец — Маршалл даже не вздрогнул, только посмотрел на выступившую кровь пустым, отсутствующим взглядом и вытер её о штанину, оставив на джинсах тёмное, влажное пятно. Вся поза его говорила о том, что он хочет одного — чтобы его оставили в покое. Чтобы исчезли. Чтобы этот день закончился. Прямо сейчас. В ту же секунду. Зума перевёл взгляд с Маршалла на Рокки. Тот сидел на диване, откинувшись на спинку, и только пожал плечами — медленно, будто хотел сказать: «Ну и что? Подумаешь, человек расстроился. Бывает». Он даже бровью не повёл. Смотрел на друга, который на корточках собирал битое стекло, и в его глазах не было ни капли раскаяния. Только лёгкое, почти скучающее раздражение — как у человека, который ждёт, когда закончится неинтересная сцена, чтобы вернуться к нормальной жизни. Зума снова посмотрел на Маршалла. Тот уже закончил с осколками и вещами, поднялся, держа аптечку в руке. Встал, но так и не поднял головы — стоял, уставившись в пол, в то место, где ещё осталось мокрое пятно от разлитого сиропа. Пауза затянулась. В гостиной стало тихо — даже телевизор молчал, потому что Рокки выключил его, когда началось представление. Только холодильник на кухне гудел, да где-то за стеной, в какой-то комнате открыто окно, дул тихий ветер. —Маршалл… — начал Зума. Голос его прозвучал тихо, почти умоляюще. Он хотел добавить что-то ещё — «прости», «не обижайся», «мы не со зла», — но не успел. Маршалл, не поднимая головы, быстро направился к двери. Шагнул в коридор, и дверь за ним закрылась — не громко, не с хлопком, а с тихим, обречённым стуком, который показался громче любого крика. Послышалось где то в далёкие звук закрывающей двери комнаты Маршалла. И всё. Тишина стала другой — ватной, тяжёлой, давящей на уши. Зума медленно выпрямился во весь рост. Постоял секунду, глядя на дверь, потом повернулся к Рокки, который сидел на диване. В его глазах была не злость — нет, скорее усталость, такая глубокая, будто он нёс мешок с камнями несколько километров и только сейчас понял, что нёс его зря. –Я же говорил, — сказал Зума, и голос его звучал ровно, без эмоций, но в этой ровности чувствовалась тяжесть, как у воды перед тем, как она замёрзнет. —Это будет слишком. Он опустился на диван, на самый край, не откидываясь на спинку, — сел прямо, положив руки на колени. Смотрел перед собой, на дверь, за которой минуту назад исчез Маршалл. На ковре ещё остались мелкие осколки — те, что не заметил Маршалл, и они тускло поблёскивали в свете торшера, как маленькие, злые звёзды. — Да ладно, — Рокки махнул рукой, даже не повернув головы. Он взял пульт, повертел его в пальцах. — Пообижается и успокоится. Он взрослый мужик, в конце концов. Не маленький. — Может, всё же поймём, — Зума поднял глаза на Рокки, — и попросим прощения? Он не сказал «пойдём». Сказал «поймём», будто боялся, что глагол действия прозвучит слишком обязывающе. Будто сам себе не верил, что они на это способны. Голос его дрогнул — чуть-чуть, на одной ноте, — и тут же выровнялся. Рокки вздохнул. Медленно, демонстративно, как учитель в школе, которому надоело объяснять прописные истины. Он отложил пульт, повернулся к Зуме всем корпусом, закинул ногу на ногу. Говорил он негромко, но твёрдо, каждое слово отчеканивая, будто забивал гвозди. — Зума, слушай сюда, — начал он. — У него во взрослой жизни таких людей, как мы, будет уйма. Да и будут люди ещё хуже. В сто раз хуже. Такие, которые не остановятся. Такие, которые будут бить по-настоящему, а не по-дружески. Такие, которые не пожмут плечами на следующий день, а добьют. Мы с тобой его к взрослой жизни готовим. Тренируем, если хочешь, чтобы было понятнее. Пусть привыкает. Пусть учится держать удар. И знаешь что? — Рокки чуть подался вперёд и усмехнулся, одними уголками губ. — Он нам спасибо скажет. Потом. Через год. Через пять. Когда встретит настоящего мудака и поймёт, что мы были цветочками по сравнению с ним. Он говорил и сам почти верил в то, что говорил. Почти. Потому что где-то глубоко, в самом тёмном углу сознания, шевелилась противная мысль: «А если он прав? Если мы правда мудаки?». Но Рокки заглушал эту мысль так же, как заглушал любые другие неприятные мысли — шумом, разговорами, делом. Он схватил пульт и ткнул кнопку включения. Телевизор моргнул синим экраном, потом загорелась картинка — какой-то фильм, который они включили ещё до всей этой истории. Титры уже прошли, шёл диалог, и кто-то на экране говорил кому-то: «Ты не прав, но я тебя прощаю». Рокки быстро переключил канал — на другой, где просто горела заставка, ни слова, только спокойная музыка. Фон. Белый шум. Зума смотрел на закрытую дверь. Смотрел долго, так, что глаза начали щипать от напряжения. Он слышал слова Рокки, и где-то внутри, в самой глубине, он был с ним согласен. Действительно, мир не будет ждать, пока Маршалл раскачается. Мир будет бить — больно, подло, неожиданно. И лучше уж они, свои, чем чужие, которые не остановятся никогда. Эта мысль была удобной, как старые тапки. Она согревала, успокаивала, давала индульгенцию. Но где-то рядом, совсем близко, прямо под этой удобной мыслью, лежала другая, колючая и холодная: «Мы ему не друзья. Друзья так не поступают». Зума вздохнул, провёл ладонью по лицу — по щеке, по глазам, будто хотел стереть эту мысль, как грязь. Не стёрлась. Тогда он просто сел обратно на диван — глубже, почти лёжа, поджав под себя ноги. Рокки, не глядя, подвинул ему пульт, но Зума не взял. Ему не хотелось ни смотреть, ни переключать. Ему хотелось, чтобы вечер закончился. Или чтобы можно было перемотать его назад, как плохой фильм, и начать с того момента, когда они ещё сидели и играли в игры, а Маршалл читал книгу в своей комнате, и ещё ничего не случилось. Но назад было нельзя. Рокки включил фильм — какой-то боевик, где стреляли, не замолкая, и это стрекотня заполнила комнату, заглушила тишину, заглушила мысли. Зума смотрел на экран, но не видел. Он видел дверь. Ту, за которой сейчас, наверное, сидел Маршалл — один, в темноте, и, может быть, плакал. Или не плакал. Или просто сидел, уставившись в стену, и переваривал то, что случилось. –Он нас простит..— подумал Зума, хотя сам не очень в это верил. — Он всегда прощает. Потому что он хороший. А мы... мы просто готовим его к взрослой жизни И эта мысль, кривая и сладкая, как обманчивый мёд, потекла по венам, успокаивая, убаюкивая, затягивая в ту самую воду, в которой они оба давно уже тонули — не замечая, что вода эта не спасает, а топит. Медленно. Неумолимо. Капля за каплей. Но Маршалл не читал книгу, ни плакал, ни смотрел в одну точку. Он сидел в ванне и чувствовал удушье, в ушах звенело, а перед глазами поплыли чёрные круги. Сердце билось где-то в горле, крупной дрожащей птицей, пытающейся вырваться. После той нелепой шутки. Мир вдруг стал ватным, чужим. Ладони мгновенно вспотели, а внутри, под рёбрами, разрастался ледяной ком — такой огромный, что не вздохнуть, не сглотнуть. Он попытался поднять руки, но они не слушались, они немели, как и кончики пальцев. –Это конец... — отстранённо подумал Маршалл, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Смех Рокки и Зумы все еще звучал эхом в голове. Их идиотская шутка, довела его до предела В горле пересохло до скрежета, во рту появился привкус ржавой воды и старой меди. Казалось, кто-то невидимый наливает ему в лёгкие густую, холодную жижу — она поднималась от диафрагмы к ключицам, затапливая грудь липким страхом. Потом — резкий рывок: его выкинуло из тела. На секунду он поднял голову Маршалл увидел себя со стороны, в зеркале: бледное лицо, испарина на висках, сведённые судорогой пальцы, вцепившиеся в край раковины, которая обещала вот-вот треснуть от давления. Следом пришла дурацкая, паническая мысль: –А вдруг я уже умер, а эта имитация — и есть настоящая смерть? Он даже не понял, где реальность, а где тот самый «по ту сторону» — воздух стал стеклянным, хрупким, и любое движение могло разбить его вдребезги, обрушив на Маршалла холодную чёрную воду, в которой не тонешь, а просто растворяешься, как кусок сахара. Когда спазм отступил, в ушах ещё долго плескалась тишина — тяжёлая, солёная, будто после шторма. А на языке остался привкус лживой смерти, которую он только что так отчаянно, так настояще сыграл сам для себя. Он не понял, сколько времени прошло. Минуты растеклись, как тот разлитый сироп на ковре в гостиной, — потеряли форму, смешались друг с другом, превратились в одно липкое, тягучее «сейчас», из которого не было выхода. Время в ванной комнате текло иначе, чем в остальном доме: здесь оно застревало между кафельных плиток, скапливалось в запотевшем зеркале, пряталось в каплях воды, которые всё никак не могли сорваться вниз. Маршалл сидел на краю ванны, опустив голову, и смотрел в пол — на белую, стерильную плитку, на которой не было ни пятен, ни осколков, ни чужого смеха. Только его собственное отражение где-то на периферии, размытое, чужое. Как он пришёл в сознание — тоже было не понятно. Может, холодная вода, которую он машинально плеснул в лицо, возвращая себя из того тёмного, вязкого места, куда провалился после падения. Может, просто организм взял паузу, перезагрузился, как старый компьютер, и выдал синий экран — а потом вдруг загрузился снова, без спроса, без разрешения. В ушах всё ещё гудел тонкий, едва слышный звон — память о белых вспышках, о фрагментах прошлого, которые влезли в голову без стука и теперь сворачивались там колючими клубками, готовыми развернуться в любую минуту. Из зала доносились голоса. Сначала неразборчивый гул, потом отчётливые интонации — Скай повышала тон, а это никогда не предвещало ничего хорошего. Крепыш что-то отвечал ей басовито, примирительно, но Скай, кажется, не собиралась мириться. Что-то о покупках, о том, что они зря поехали в тот магазин, о сломанной тележке и о том, что «в следующий раз я поеду одна». Рокки и Зума вставляли какие-то реплики — осторожные, примирительные, с нервными смешками, которые Маршалл узнал бы из тысячи. Они пытались казаться беззаботными, но голоса их чуть подрагивали — не от страха, нет, скорее от напряжения. Как у людей, которые спрятали что-то важное и боятся, что их найдут. –Вернулись— равнодушно подумал Маршалл. — Рано. Очень рано Обычно, если Скай шла в магазин, это был ритуал на четыре часа минимум. Она любила бродить между рядами, читать составы, сравнивать цены, взвешивать фрукты и подолгу стоять перед полками с йогуртами, делая вид, что выбирает, хотя на самом деле просто отдыхала от этого дома и всей шумихи тут. Скай и Крепыш уехали, когда ещё было светло. А сейчас за зашторенным окном уже сгустились сумерки. Но всё равно — рано. Слишком рано. Они не должны были застать этот вечер. Не должны были услышать ни его падения, ни этого смеха, ни тишины, которая наступила после. А услышали. Или не услышали, но почувствовали — потому что такие вещи чувствуешь кожей, когда переступаешь порог. Маршалл поднял голову и посмотрел на своё отражение. В зеркале, запотевшем по краям, сидел бледный, опухший человек с красными веками и разбитой губой. Он потрогал эту губу кончиками пальцев — низ губы саднил, и под пальцами чувствовалась припухлость, ещё тёплая, ещё живая. Кровь уже запеклась, образовав тонкую тёмную корочку, но если слишком широко улыбнуться — а он не собирался улыбаться, — она бы треснула и потекла снова. Маршалл открыл аптечку — ту самую, красную, которую собирал по кусочкам на полу среди осколков и собственных слёз. Внутри всё лежало вперемешку: бинты с пластырями, вата с ампулами, где-то между ними затерялась пара таблеток в раздавленной блистерной упаковке. Он нашёл мазь, выдавил на палец, осторожно нанёс на разбитую губу. Мазь пахла лекарствами и чем-то ещё — может, тем самым утром, когда всё было хорошо. Потом отыскал пластырь — самый маленький, телесного цвета, — оторвал защитный слой и наклеил на порез на пальце, который даже не заметил, когда резался. Палец всё равно болел, но теперь хотя бы не кровил на всё подряд. Он работал быстро, почти механически, как врач в полевом госпитале, у которого нет времени на жалость к себе. Промокнул разбитую бровь — там тоже была царапина, мелкая, но противная, — обработал перекисью, заклеил пластырем. Лицо в зеркале становилось всё более чужим: пластыри, припухлости, красные глаза. Маршалл смотрел на это отражение и не узнавал себя. Или, наоборот, узнавал — того себя, который всегда в итоге оказывался на полу, битый, униженный, собирающий себя по кусочкам, пока другие смеются. Закончив, он вышел из ванной. Шагнул в коридор — и на секунду замер, прислушиваясь. Голоса из зала стихли. Теперь слышно было только приглушённый говор, отдельные слова, звуки посуды — Скай, наверное, начала готовить ужин. Маршалл повернул в свою комнату, закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, будто она могла защитить его от всего, что осталось снаружи. Комната встретила его полумраком. Настольная лампа горела — он оставил её, когда выбежал на крики из гостиной, — и выхватывала из темноты только маленький жёлтый круг: стол, край кровати, книгу, лежащую на полу лицом вниз. Маршалл подошёл, нагнулся, поднял её. Провёл пальцами по корешку, по потрёпанной обложке, по страницам, которые уже никогда не будут такими, как прежде. Раскрыл наугад — и не понял, где он остановился. Читал абзац, другой, третий — слова складывались в предложения, предложения в сцены, но смысл ускользал, как вода сквозь пальцы. Он не помнил. Совсем. Ни страницы, ни строчки, ни того, кто убийца, а кто — нет. Рокки и Зума украли у него не только вечер. Они украли у него этот детектив, этот побег из реальности, этот маленький островок безопасности, на который он всегда мог уплыть, когда становилось слишком больно. Он закрыл книгу, положил на стол и даже не вздохнул. Только сжал челюсти так, что заныли зубы. Произносить их имена даже мысленно было тошно — язык будто натыкался на что-то острое, скользкое, противное. Р-р-рокки. З-з-зума. Буквы застревали в горле, не желали выходить, и он переставал их мысленно звучать, просто отмахиваясь, как от назойливых мух. Видеть их — подавно. Лучше бы они исчезли. Лучше бы этот вечер никогда не начинался. Лучше бы он остался лежать на полу, не вставая, — может, тогда бы они поняли. Или нет. Скорее всего, нет. Маршалл подошёл к окну, отдёрнул штору. Тяжёлая ткань скользнула в сторону, впуская в комнату сумеречный свет — уже не день, ещё не ночь, то странное время между, когда всё выглядит плоским и ненастоящим, как декорации. За окном было темно. Уличный фонарь ещё не зажёгся, и двор тонул в синевато-серой мгле, в которой с трудом угадывались очертания машин, деревьев, лавочки у подъезда. Как раз в этот момент к дому подъехал знакомый серый седан — Гонщик за рулём, Райдер на пассажирском. Фары моргнули, выхватив из темноты кусок забора, и погасли. Хлопнули дверцы — сперва одна, потом вторая. Маршалл видел, как две тени отделились от машины и направились к крыльцу. Гонщик что-то говорил — жестикулировал, а Райдер шёл молча, засунув руки в карманы. Усталый, наверное. После вызова всегда уставший. Маршалл замер у окна, глядя на них. На секунду ему захотелось выбежать, рассказать всё — про шутку, про падение, про смех, про аптечку, про осколки, про слёзы. Про то, как он лежал на полу, а они смеялись. Про то, как Зума изображал, как он задыхается, а Рокки называл его нытиком. Рассказать Райдеру — тот бы разобрался. Он всегда разбирался. Но Маршалл тут же передумал. Потому что Райдер устал. Потому что у Райдера и так полно проблем. Потому что если рассказать — начнутся разборки, скандалы, выяснения, кто прав, кто виноват, а в итоге он снова окажется крайним, как всегда. И к тому же — Рокки и Зума его друзья. Друзья. Как бы тошно ни было от этого слова сейчас, они были друзьями. Предавать их, жаловаться на них за спиной — это опуститься до их уровня. А он не хотел. Не мог. Лучше проглотить. Лучше сделать вид, что ничего не случилось. Лучше просто жить дальше, как будто сегодняшний вечер — это дурной сон, который забудется к утру. Но в глубине души Маршалл знал, что не забудется. Такие вещи не забываются. Они остаются под кожей, под пластырями, под мазями, и ноют потом годами при малейшем прикосновении. Он уже собрался отойти от окна, когда в дверь постучали. Три коротких, вежливых стука — костяшками пальцев, не кулаком. И голос: — Маршалл, это я. Открой, пожалуйста. Скай. Её интонация была мягкой, почти невесомой, но в ней чувствовалась сталь — тонкая, гибкая, как лезвие. Она не спрашивала, можно ли войти. Она звала его открыть, потому что знала: он дома, он слышит, он просто не хочет никого видеть. Скай всегда знала. И врать ей было бесполезно — она читала Маршалла как открытую книгу, с первой до последней страницы, включая те строчки, которые он сам не хотел бы показывать. Она видела фальшь за версту, чувствовала ложь на вкус, и если бы Маршалл сейчас соврал, сказал «всё нормально» или «я просто устал», — она бы поняла. Поняла, но, может быть, не стала бы давить. А может быть, стала бы. Скай была непредсказуемой в своей заботе. Она могла отступить, а могла разнести дверь к чертям, если бы заподозрила, что за ней страдает кто-то из её людей. Маршалл стоял у окна, сжимая в руке край шторы, и смотрел на дверь. Сердце снова забилось где-то в горле, тяжёлое, больное. Он не хотел открывать. Не хотел врать. Не хотел говорить правду. Не хотел вообще ничего — только лечь, укрыться с головой и провалиться в то место, где нет ни Рокки, ни Зумы, ни смеха, ни осколков, ни разбитой губы. Но Скай стояла за дверью. И она не уйдёт. Потому что Скай — это Скай. А она не уходит, пока не убедится, что всё в порядке. Даже если ничего не в порядке. Даже если никогда уже не будет по-настоящему в порядке. Маршалл вздохнул. Глубоко, с хрипом, как ныряльщик перед погружением. Поправил пластырь на губе, провёл ладонью по волосам, приглаживая их — бессмысленный жест, но он зачем-то был важен. Сделал шаг к двери. Потом ещё один. Потом остановился, прижался лбом к холодной древесине, слушая, как за дверью дышит Скай — терпеливо, спокойно, чуть напряжённо. — Я сейчас, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, будто из-под воды. — Одну минуту. И сам не узнал своего голоса. Такой же чужой, как лицо в зеркале. Как этот вечер. Как весь этот день, который начался так обыкновенно, а закончился на полу, в луже из слёз, сиропа и разбитого стекла. Маршалл выпрямился, взялся за ручку — холодную, латунную, с царапиной снизу — и повернул. Дверь мягко подалась внутрь. В проёме стояла Скай. Её лицо было спокойным, даже приветливым — но глаза, эти серые, всё замечающие глаза, уже скользнули по его лицу, по пластырям, по припухшей губе, по красным векам. Она ничего не сказала. Просто посмотрела — и в этом взгляде было столько всего, что Маршалл опустил глаза первым, как нашкодивший щенок. — Привет, — сказал он, и улыбнуться не получилось — разбитая губа не слушалась, да и не хотелось. — Привет, — ответила Скай. И шагнула через порог, закрывая за собой дверь — без стука, без шума, почти беззвучно. Как вода, которая входит в дом, когда его уже затопило, а ты всё стоишь и смотришь, как прибывает. — Что с твоим лицом? — спросила Скай сходу, как зашла в комнату, и в её голосе не было ни капли удивления. Только констатация факта: она всё видела, всё поняла, и теперь просто ждала, что он скажет. Её серые глаза скользнули по пластырю на губе, по свежей царапине на брови, по припухлости, которая уже начинала темнеть, превращаясь в синяк. Она стояла в дверях, прислонившись плечом к косяку, и выглядела так, будто пришла не для того, чтобы спрашивать, а для того, чтобы удостовериться в том, что уже знала. Маршалл тяжело вздохнул. Грудь сдавило — то ли от усталости, то ли от понимания, что сейчас начнётся то, чего он так хотел избежать. Он медленно пересёк комнату, сел на край кровати — пружины привычно прогнулись под его весом, простыня под ним смялась. Поднял голову, посмотрел на Скай и криво улыбнулся. Улыбка вышла жалкой, одними уголками губ — разбитая губа не позволила растянуться шире, да и настроение не располагало. –Попытка не пытка— подумал он. Как говорится, одна маленькая ложь, и все разойдутся по своим углам, и никто не будет лезть в душу, и можно будет просто забыть этот вечер, как страшный сон. — Упал, — сказал Маршалл, пожав плечами. Старался говорить как можно более беззаботно, даже чуть пренебрежительно, будто речь шла о какой-то ерунде. — Ты же знаешь, какой я неуклюжий. Вечно на ровном месте спотыкаюсь, вечно себе синяки набиваю. Он даже усмехнулся — коротко, фальшиво, и сразу опустил глаза, чтобы не видеть, как Скай смотрит на него. Потому что знал: в её взгляде сейчас отражается всё то, что он пытается скрыть. И чем дольше он будет врать, тем тяжелее будет этот взгляд. Скай не ответила сразу. Она просто стояла и смотрела — на его опущенную голову, на дрожащие пальцы, которые теребили край простыни, на пластырь, который уже начинал отклеиваться в уголке. Потом она медленно, не торопясь, прошла по комнате, обошла кровать и села рядом — близко, почти вплотную, так что Маршалл почувствовал тепло её плеча сквозь тонкую ткань футболки. — Так это ты устроил погром в зале? — спросила она. Голос её звучал спокойно, даже миролюбиво, но в этом спокойствии чувствовалась такая же уверенность, как у хирурга, который уже взял в руки скальпель и знает, куда резать. Маршалл внутренне сжался. Погром. Она сказала «погром». Значит, там всё было действительно плохо. Разбитая аптечка, лужа на ковре, осколки, раскатившиеся по всему полу, — и всё это они видели, когда вернулись. И Рокки с Зумой, конечно же, не стали рассказывать, что там произошло на самом деле. Или стали? Маршалл вдруг остро, до боли, почувствовал, как сильно он ничего не знает о том, что говорилось в его отсутствие. Какие слова произносились. Какие версии придумывались. Какие роли были распределены. — Ну, типа того, — ответил он, нервно засмеявшись. Смех вышел дребезжащим, неестественным, как у радио, которое поймало не ту волну. Маршалл потёр затылок — жест, который он всегда использовал, когда нервничал, и который Скай, конечно же, знала наизусть. — Что там, настолько всё плохо? Он надеялся, что она отвлечётся на описание ущерба, начнёт перечислять, что разбито, что пролито, сколько времени уйдёт на уборку. Надеялся, что разговор уйдёт в бытовое русло, в безопасное, в то, где не нужно смотреть в глаза и говорить правду. Но Скай не была бы Скай, если бы клюнула на такую дешёвую наживку. — Да нет, — сказала она ровно. — Просто я уже вставила Рокки и Зуме. Эти слова повисли в воздухе, как тяжёлые капли перед ливнем. Маршалл почувствовал, как по спине пробежал холодок, но не от страха за друзей — нет, от того, что Скай, значит, уже что-то заподозрила. Или не заподозрила, а просто надавала им за что-то другое? Или за то же самое, но не зная всей правды? Он не знал, и от этого незнания голова начинала гудеть. Скай повернулась к нему всем корпусом, и теперь Маршалл чувствовал её взгляд даже не глядя — он прожигал щёку, висок, висок, ухо. Как луч света под микроскопом, который высвечивает всё, что хотел бы спрятать. — И врать мне не надо, — продолжила Скай, и голос её стал тише, но от этого не мягче — наоборот, в этой тишине появилась сталь, тонкая, гибкая, как лезвие. — Что с тобой случилось? Маршалл сглотнул. Горло пересохло, язык будто прилип к нёбу. Он хотел повторить «я упал», хотел улыбнуться, хотел сделать вид, что всё это — пустяки, ерунда, на которую не стоит тратить время. Но слова застревали где-то на полпути, превращаясь в бесформенный ком, который не вытолкнуть ни кашлем, ни вздохом. — Скай... — начал он, и голос его дрогнул. — Думаю, это не обязательно... — Говори, — перебила Скай. Всего два слова, но они прозвучали как приказ. В её голосе не было злости, даже раздражения не было. Была настойчивость — та самая, которая не терпит возражений. Та, с которой она обычно разговаривала с Крепышом, когда тот собирался делать какую-то глупость. Та, от которой мурашки бежали по коже даже у Райдера. Маршалл поёжился, словно от холода, хотя в комнате было душно. — Скай, я говорю же — упал... — повторил он, уже почти жалобно, и в этот момент понял, что проиграл. Потому что лицо Скай изменилось. Оно стало непоколебимым, как у статуи, — ни тени сомнения, ни капли сочувствия, только холодная решимость. Она медленно поднялась с кровати — пружины выдохнули облегчённо — и встала перед ним, положив руки на бёдра. — Упал, говоришь? — переспросила она, и в этом вопросе звучал не вопрос, а утверждение. Приговор, который ещё не зачитали, но который уже был написан на её лице крупными, нестираемыми буквами. Маршалл не успел ничего ответить. Скай шагнула вперёд, сократив расстояние до опасного минимума, и вдруг её руки легли ему на лицо — тёплые, сухие, с длинными пальцами, которые осторожно, но твёрдо взяли его голову в плен. Она чуть приподняла его подбородок, заставив смотреть прямо на себя, повернула голову сначала влево, потом вправо, изучая его лицо с той же сосредоточенностью, с какой врач изучает рентгеновский снимок. Близко. Так близко, что Маршалл видел каждую свою ресницу, отражённую в её зрачках. — Скай, я же говорю, всё хорошо... — попытался он, но голос его прозвучал пискляво, как у нашкодившего щенка. Он поднял руки, чтобы убрать её ладони, мягко, деликатно — как учили, когда кто-то вторгается в личное пространство. Но его попытки не увенчались успехом. Скай даже не шелохнулась. Её пальцы остались на месте — не давя, не сжимая, но и не отпуская. Она была неподвижна, как скала, и Маршалл вдруг остро осознал, насколько он слабее её. Не физически — нет, он был крупнее, выше, шире в плечах, — а вот этой внутренней силой, которая не позволяет отступать, когда на карту поставлена правда. — Упал, говоришь? — повторила Скай, и теперь в её голосе, помимо стали, появилось что-то ещё. Что-то похожее на горечь. Или на обиду. Или на разочарование. — Упал... И разбил губу о ковёр? И порезал бровь о мягкую обивку дивана? И почему-то после этого падения в зале разбита аптечка, а на ковре — лужа йода и марганцовки? Она говорила тихо, почти шёпотом, но каждое слово падало на Маршалла, как удар хлыста. Он не выдержал — отвёл глаза, уставился в сторону, на стену, на книгу, на что угодно, лишь бы не видеть этого пронзительного взгляда. — Скай, пожалуйста... — пробормотал он, чувствуя, как к глазам снова подступают слёзы. — Не надо. — Что — не надо? — её пальцы чуть сжались — не больно, но ощутимо. — Не надо заботиться? Не надо спрашивать, кто это сделал? Не надо видеть, как мой друг, считай мой ребенок ходит с синяками и пластырями и говорит мне, что «упал»? — Это не важно... — выдохнул Маршалл. — Важно, — отрезала Скай и наконец отпустила его лицо. Но не отошла — осталась стоять так же близко, глядя сверху вниз. — И ты это знаешь. Поэтому сейчас ты сядешь, выпьешь чай, который я принесла, и расскажешь мне всё. С самого начала. Без вранья. Ты меня понял? Это был не вопрос. Это был приказ. И Маршалл, который всегда умел спорить и отстаивать свою точку зрения, вдруг понял, что спорить не хочет. И не может. Потому что впервые за этот долгий, отвратительный вечер кто-то сказал ему, что это — важно. Что он — важен. И слёзы, которые он сдерживал так долго, снова защипали глаза — на этот раз уже не от боли, не от унижения, а от чего-то совсем другого. От того, что его заметили. По-настоящему. Среди всей этой грязи, смеха и осколков. — Ладно, — прошептал Маршалл, опуская голову. — Ладно. Скай молча кивнула, развернулась, вышла в коридор и через секунду вернулась с кружкой — дымящейся, тяжёлой, с чайным пакетиком, плавающим внутри и с пакетиком мармеладок. Поставила её на стол рядом с книгой, села обратно на кровать, и теперь уже не смотрела на Маршалла требовательно, а ждала. Терпеливо. Спокойно. Как человек, который готов слушать, сколько бы это ни заняло времени. Потому что время — не главное. Главное — чтобы он начал говорить. Чтобы первый, самый тяжёлый камень, наконец, сдвинулся с места. Маршалл взял кружку в руки, согревая ладони о горячий керамик, и уставился в мутную коричневую гладь чая. И думал только об одном: как сказать всё, что накипело, но не сказать слишком много. Как не сделать больно тем, кого он всё ещё считал друзьями. И как, чёрт возьми, смотреть в глаза Скай, когда она поймёт, что он врал не только ей, но и самому себе. Всё это время. По мелочам. По-крупному. Всегда. Маршалл говорил, и каждое слово давалось ему так, будто он вынимал из себя осколки — по одному, не торопясь, но и не имея сил остановиться. Голос его звучал глухо, почти без интонаций, как у человека, который давно потерял надежду, что его услышат. Он смотрел не на Скай, а куда-то мимо, в угол комнаты, где на полу валялся забытый носок, и рассказывал — про книгу, которую читал до того, как всё началось, про грохот в гостиной, про Зуму, который давился белой пеной так убедительно, что даже у него, у Маршалла, не возникло сомнений. Про аптечку, которую он уронил, про осколки, которые собирал на коленях, про слёзы, которые капали прямо в разлитый сироп, и про то, как белые вспышки вдруг начали вырывать из памяти куски прошлого — такие же унизительные, такие же болезненные, как этот вечер. Он рассказал, как вбежал в зал, споткнулся о порог — о тот самый порог, о который спотыкался сотню раз, но сейчас он стал ловушкой, — и рухнул лицом в пол. Как разбил губу, порезал бровь, как у него под грудью захрустели осколки, впиваясь в кожу. Как Рокки и Зума смеялись — не просто смеялись, а захлёбывались смехом, согнувшись пополам, будто смотрели самую смешную комедию в своей жизни. Как Рокки назвал его «нытиком». Как Зума, который минуту назад изображал смерть, сидел на диване и утирал рот от остатков пены, улыбаясь. Как Маршалл собирал себя по кусочкам на полу, а они даже не подумали помочь. И как потом, когда он ушёл к себе, всё, что они смогли сказать друг другу, — это «пообижается и успокоится». Он говорил долго. Иногда запинался, иногда замолкал на несколько секунд, собираясь с силами. Голос его иногда срывался на шёпот, и тогда Скай приходилось наклоняться ближе, чтобы расслышать. Но она не перебивала. Сидела неподвижно, сжав руки в замок на коленях, и слушала. Её лицо постепенно менялось — сначала оно было просто сосредоточенным, потом напряжённым, потом на нём появилась тень чего-то тёмного, тяжёлого. Маршалл не смотрел на неё, поэтому не видел этих изменений. Он смотрел в пол, в стену, в свою кружку с остывшим чаем — куда угодно, лишь бы не встречаться взглядом с тем, кто сейчас узнавал самую постыдную правду о его вечере. И только когда он закончил — выговорился, выплюнул из себя последний осколок, последнюю фразу о том, как закрыл за собой дверь и сел на кровать, чувствуя себя выпотрошенным и пустым, — только тогда Маршалл поднял глаза на Скай. И замер. Потому что перед ним было совсем другое лицо. Не то, которое он привык видеть каждый день — спокойное, уверенное, чуть насмешливое. Нет. Сейчас Скай смотрела на него, и в её глазах читалось то, чего Маршалл не ожидал и к чему не был готов. Страх — настоящий, живой страх, который не прятался за маской спокойствия. Отвращение — такое сильное, что казалось, её сейчас вырвет. И недопонимание — будто она слушала его и никак не могла совместить эти слова с теми людьми, которых знала годами. Её губы чуть дрожали, в уголках глаз собрались морщинки, которые появлялись только тогда, когда она сдерживала слёзы. — Ты мне не веришь, да?.. — тихо спросил Маршалл, и в его голосе не было обиды. Только усталость. Только привычка к тому, что ему не верят. Что всегда находятся объяснения, оправдания, «ты сам виноват» и «не преувеличивай». Скай моргнула, будто просыпаясь. Посмотрела на него — по-настоящему, впервые за весь разговор, — и её лицо чуть смягчилось, но не настолько, чтобы страх и отвращение исчезли полностью. Она медленно покачала головой, и её голос, когда она заговорила, звучал так, будто она сама себя уговаривала в то, что говорит. — Я не могу поверить, — сказала Скай, и каждое слово давалось ей с трудом, как будто она выдавливала их из себя через силу. — Я не могу поверить, что они так поступали с тобой. Она не сказала «я тебе верю». Она сказала «я не могу поверить, что они так поступали». И Маршалл вдруг понял разницу — тонкую, почти неуловимую, но такую важную. Скай верила ему. Верила, что всё это случилось. Но она не могла принять того, что люди, которых она считала друзьями, были способны на такую жестокость. И это «не могу поверить» было не про него. Это было про них. Про Рокки и Зуму. Про ту трещину, которая только что расколола её картину мира на две половины. — Зато я тебе верю, — раздался голос от двери. Маршалл и Скай одновременно повернулись. В дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, стоял Райдер. Он был в той самой куртке, в которой уезжал на вызов, — не снял, даже не расстегнул. Видимо, только вошёл, услышал голоса и остановился, не решаясь войти. Или, наоборот, решившись — потому что не мог пройти мимо, когда понял, о чём идёт речь. Его лицо было бледнее обычного, скулы заострились, а в глазах — в этих тёмных, всегда спокойных глазах Райдера, который умел держать лицо при любых обстоятельствах, — сейчас читалось столько всего, что Маршалл даже испугался. Там была ярость — приглушённая, зажатая в кулак, но от этого не менее страшная. Там было отвращение — чистое, незамутнённое, как у человека, который только что увидел что-то, что не в силах переварить. Там была боль — не за себя, за Маршалла. И там была вина — странная, нелогичная вина человека, который не был в этот момент рядом и не смог защитить. — Райдер... — выдохнул Маршалл, и его голос сорвался на полуслове. Он не знал, что сказать дальше. Не знал, сколько Райдер слышал. Не знал, что тот думает. Не знал, будет ли хуже или легче от того, что теперь правду знает ещё один человек. Самый главный человек в этом доме. Тот, чьё слово — закон. Тот, чьё мнение — приговор. Райдер медленно отлепился от косяка и сделал шаг в комнату. За ним, в коридоре, маячил Гонщик — он не заходил, стоял в полумраке, но было видно, что он тоже слышал. И тоже всё понял. Гонщик молчал, но его лицо, обычно бесстрастное, сейчас было напряжено, как струна. Он не смотрел на Райдера, не смотрел на Скай — он смотрел на Маршалла, и в этом взгляде было что-то, чего Маршалл никогда раньше не видел у Гонщика. Сожаление, похожее на жалость. Или жалость, похожая на сожаление. — Сколько ты слышал? — спросила Скай, и голос её прозвучал хрипло — она всё ещё боролась со слезами, которые подступали к горлу. — Достаточно, — ответил Райдер, не оборачиваясь к ней. Он смотрел на Маршалла — пристально, тяжело, будто пытался разглядеть под пластырями и синяками что-то ещё. То, чего никогда не замечал раньше. То, что пряталось годами за улыбками и «всё нормально». — Достаточно, чтобы понять. Он подошёл к кровати, остановился в двух шагах от Маршалла. Руки его висели вдоль тела, сжатые в кулаки, — Маршалл видел, как побелели костяшки. Райдер сдерживался. Сдерживался из последних сил, потому что если бы он сейчас сорвался — пошёл бы в зал, к Рокки и Зуме, — то остановить его было бы невозможно. А он не хотел делать хуже. Не хотел, чтобы Маршалл стал причиной ещё большего скандала. Потому что Маршалл и так настрадался за сегодня. — Почему ты не сказал мне сразу? — спросил Райдер, и в его голосе, помимо ярости, вдруг прорвалось что-то уязвимое. Что-то, что он обычно прятал глубоко внутри, под маской лидера, который всегда знает, что делать. — Почему ты решил, что я должен узнавать об этом от третьих лиц? Или вообще не узнавать? — Я не хотел... — начал Маршалл и запнулся. Слова застревали в горле, потому что у них не было формы. Как объяснить человеку, что ты не хотел его нагружать, потому что привык справляться сам? Как объяснить, что тебе стыдно, что ты уже взрослый, а всё ещё плачешь, как ребёнок, когда над тобой смеются? Как объяснить, что иногда легче проглотить обиду, чем смотреть, как люди, которых ты любишь, страдают из-за тебя? — Не хотел, что? — Райдер чуть наклонил голову, и в этом жесте было столько терпеливого ожидания, что Маршалл едва не разрыдался. — Не хотел, чтобы я вмешивался? Не хотел, чтобы я знал, какие у тебя «друзья»? Не хотел, чтобы я чувствовал себя виноватым, потому что меня не было рядом? — Райдер, прекрати, — вмешалась Скай. Она встала, положила руку ему на плечо — осторожно, но твёрдо. — Не сейчас. Ты видишь, в каком он состоянии. — Вижу, — Райдер выдохнул, и его плечи чуть опустились. Кулаки разжались. Он провёл ладонью по лицу — усталым, привычным жестом, — и сел на кровать с другой стороны от Маршалла. Так, что они оказались втроём на одной постели — Скай слева, Райдер справа, а Маршалл посередине, словно ребёнок, которого зажали в тиски родительской заботы. — Прости, — сказал Райдер тихо, глядя прямо перед собой на стену. — Я не должен был на тебя кричать. Это не твоя вина. — Я знаю, — ответил Маршалл, и в этом «знаю» было столько горечи, что Скай невольно сжала его плечо. В комнате стало тихо. Только часы на стене тикали — мерно, спокойно, отсчитывая секунды, которые почему-то стали длиннее и тяжелее, чем обычно. За окном окончательно стемнело. Где-то в доме хлопнула дверь, послышались голоса — Рокки и Зума, наверное, вышли из зала, не выдержав напряжения. Или, наоборот, спрятались, почуяв неладное. Маршаллу было всё равно. Сидеть вот так, между Скай и Райдером, чувствовать тепло их рук на своих плечах, было странно и непривычно. Но не противно. Не так, как всё, что случилось сегодня. А наоборот — почти спокойно. Почти безопасно. Почти как дома. Он закрыл глаза, прислушиваясь к своему дыханию, к тиканью часов, к голосам за стеной, которые становились всё тише и тише, пока не растворились в темноте вечера, который, казалось, никогда не закончится. Но где-то внутри, под слоем боли, стыда и разбитого стекла, начинало теплеть что-то маленькое, слабое. Может быть, надежда. Может быть, просто усталость. А может быть, то чувство, которое появляется, когда понимаешь, что ты не один. Даже когда весь мир против тебя. Даже когда друзья смеются над твоим падением. Кто-то всегда остаётся. И этот кто-то — сидит сейчас рядом и не отпускает. Тишина в комнате стала густой, почти осязаемой — она висела в воздухе, как влажная простыня, и каждый вздох давался с трудом. На стене тикали с утроенной настойчивостью, а за окном ветер шуршал листвой, будто перешёптывался с кем-то невидимым. Маршалл сидел, не поднимая головы, и смотрел на свои руки, сложенные на коленях. На пальце всё ещё был тот самый пластырь, которым он заклеил порез от осколка. Белый, уже чуть засаленный по краям, он казался каким-то чуждым на его коже — как всё в этом вечере. Райдер сидел рядом, тоже молчал, и в этом молчании было больше смысла, чем в сотне слов. Но Райдер не умел долго молчать, когда внутри всё кипело. Он прервал тишину резко, будто разрезал её ножом: — Скай... иди поговори с Зумой и Рокки. Он сказал это ровным голосом, но в этой ровности было что-то пугающее. Потому что настоящий гнев никогда не кричит. Настоящий гнев говорит тихо, спокойно, почти ласково — и в этой ласке кроется то самое обещание, от которого стынет кровь в жилах. Райдер не смотрел на Скай, когда говорил. Он смотрел на дверь — туда, где за тонкой стеной сидели те, кто сегодня решил, что чужое унижение — это повод для смеха. — А то если я пойду туда, — добавил он, и в голосе его вдруг проступила сталь, — не думаю, что они выйдут целыми. Скай поднялась с кровати медленно, будто нехотя, хотя внутри у неё всё горело желанием действовать. Она посмотрела на Райдера — долго, пристально, словно оценивая, сможет ли он сдержать обещание, данное самому себе. Потом перевела взгляд на Маршалла. Тот так и сидел, опустив голову, и не поднимал глаз. Жалкий, разбитый, но держащийся из последних сил. — Хорошо, Райдер, — сказала Скай. Голос её прозвучал глухо, как выстрел в подушку. Она уже направилась к выходу, когда из коридора, из полумрака, раздался голос Гонщика. Он стоял там всё это время — не заходя, не вмешиваясь, но и не уходя. Просто ждал. Как верный пёс у порога. — Гонщик, ты с ней, — распорядился Райдер, не оборачиваясь. — Я с Маршаллом посижу. — Хорошо, Райдер, — ответил Гонщик, и в его низком, спокойном голосе не было ни тени сомнения. Только готовность выполнить приказ. Скай вышла, и Гонщик шагнул за ней, бесшумно, как тень. Дверь закрылась за ними негромко, почти вежливо, но этот щелчок показался Маршаллу таким же громким, как выстрел. Теперь в комнате остались только они двое. Райдер и он. И тишина, которая стала ещё тяжелее. Райдер встал, подошёл к двери и, помедлив секунду, повернул замок. Негромко щёлкнул язычок, отрезая их от остального мира. Потом он взял стул, стоявший у стола, и поставил его прямо напротив кровати — так, чтобы сидеть лицом к Маршаллу, в двух шагах. Сел, положив руки на колени, и посмотрел на друга долгим, изучающим взглядом. — Ложись спать, Маршалл, — сказал он, и голос его вдруг стал мягче, чем за всё время после возвращения домой. — Я тебе книгу почитаю. Маршалл поднял голову. Глаза его были красными, опухшими, но в них вдруг зажглось что-то — маленький огонёк, почти погасший, но всё ещё тлеющий. Надежда. Такая чистая, такая детская, что у Райдера что-то щёлкнуло в груди. Сломалось? Или, наоборот, встало на место? Он не понял. Он только почувствовал, как в горле встал ком, и сглотнул, чтобы тот не помешал говорить. — Правда? — спросил Маршалл, и в этом одном слове было столько надежды, столько доверия, столько желания верить, что вечер ещё можно спасти, что книга — это тот самый якорь, который удержит его на плаву, не даст утонуть в этой чёрной, ледяной воде, которая поднимается всё выше. — Конечно, — ответил Райдер, и сам удивился тому, как твёрдо прозвучал его голос. Хотя он готов был расплакаться. Маршалл кивнул, медленно, с каким-то облегчением, будто только что получил разрешение перестать быть сильным. Он откинулся на подушку, потом поправил её, потом лёг на бок, поджав колени к животу — поза эмбриона, защитная, закрытая. Райдер терпеливо ждал, пока он устраивался поудобнее. Не торопил, не дышал громко, просто сидел на стуле, выпрямив спину, и смотрел. Где-то в доме хлопнула дверь — далеко, в другом конце коридора, — и стало тихо. Скай вывела их на улицу для разговора, значит она будет орать. — На какой странице остановился? — спросил Райдер, когда Маршалл наконец замер, уткнувшись носом в край подушки. Маршалл закрыл глаза. Подумал. Открыл. Снова закрыл. В голове было пусто — не то чтобы серая пелена, нет, что-то хуже. Полная, абсолютная пустота, в которой не за что было зацепиться. Ни номера страницы, ни картинки, ни сцены. Он помнил, что читал. Помнил, как переворачивал страницы, как чувствовал под пальцами шершавую бумагу, как пахла книга — старой пылью и клеем. Но содержание... содержание исчезло. Испарилось. Растворилось в тех белых вспышках, которые выжгли ему память, оставив после себя только пепел. — Я не помню... — сказал он наконец тихо, почти шёпотом. Вина в его голосе была такой густой, что её можно было пить ложками. — Прости. Райдер покачал головой, мягко, даже ласково. — Ладно, — сказал он. — Расскажи хоть, где остановился. Своими словами. Что там было — погоня, разговор в кабинете, убийца на чердаке? Ну, давай, вспоминай. Маршалл нахмурился, напрягая память. Словно пытался разглядеть что-то сквозь мутное, грязное стекло. Перед глазами мелькали обрывки — тёмный переулок, чьи-то руки, красная неоновая вывеска, дождь... но всё это было не из книги. Всё это было из него самого. Из тех самых белых вспышек, из тех фрагментов прошлого, которые вылезли наружу, когда он собирал осколки на полу кухни. — Я вообще не помню, про что книга, — выдохнул Маршалл, и этот выдох был похож на признание в самом страшном преступлении. Он открыл глаза, посмотрел на Райдера, и в его взгляде была такая растерянность, что у Райдера сердце пропустило удар. — Вообще? — переспросил Райдер тихо. — Совсем? Маршалл кивнул. Один раз. Медленно, будто под водой. — Ни персонажей, ни сюжета, — добавил он и сам ужаснулся тому, как это звучит. — Помню только, что она была. Что я её читал. И что мне нравилось. А что там было — ни слова. Райдер сидел неподвижно. Его лицо, обычно спокойное и уверенное, вдруг стало другим — бледным, напряжённым, с глубокими тенями под глазами, которые только что появились, словно из ниоткуда. Он смотрел на Маршалла со страхом — нет, не со страхом, с чем-то худшим. С тем особенным ужасом, который приходит, когда понимаешь, что любимый человек теряет себя по кусочкам, и ты не можешь это остановить. — Когда ты понял это? — спросил Райдер, и голос его чуть дрогнул. Совсем чуть-чуть, на полтона, но Маршалл, привыкший улавливать такие вещи, услышал. Он задумался. Когда? Сразу после того, как ушёл из зала? Когда сидел на кровати и смотрел в стену, не в силах вымолвить ни слова? Когда поднимал с пола книгу, раскрывал её наугад и не понимал ни строчки? — Ну... я после ссоры пошёл в комнату, — начал Маршалл медленно, подбирая слова, как осколки. — Мне стало плохо, и... — Удушье? — перебил Райдер резко, почти грубо. В его глазах вспыхнуло что-то — узнавание, боль, знание, которое он хотел бы забыть. Маршалл кивнул. Горло сжалось от одного воспоминания, и он с трудом сглотнул. — Да. Коротко. Сухо. Никаких подробностей. Но Райдеру и не нужно было подробностей. Он всё понял. Всё. Слишком хорошо понял. Райдер медленно повернул голову и уставился в окно. За тёмным стеклом ничего не было видно — только собственное отражение, бледное, с горящими глазами. Но он смотрел не в стекло. Он смотрел сквозь него, в тот самый день, который перевернул всё. В тот день, когда Рокки и Зума, решив «прикольнуться», столкнули Маршалла в воду. В холодную, чёрную воду озера, где Маршалл не умел плавать, и наглотался так, что его потом откачивали, тряся за плечи и выливая из лёгких тонны ледяной воды. Маршалл тогда посинел — весь, от губ до кончиков пальцев, — и долго не мог прийти в себя. А потом начались эти приступы. Удушье. Паника. Белые вспышки, после которых он не помнил, что делал минуту назад. Врачи говорили что-то про посттравматический стресс, про психосоматику, про то, что время лечит. Врачи много чего говорят. Но они не сидели ночами у кровати Маршалла, слушая, как он задыхается в собственном сне. Они не ловили его за руку, когда он вскакивал посреди ночи с криком, не узнавая никого вокруг. Райдер сидел. И сидел всегда. С того самого дня он дал себе слово, что будет рядом. Что бы ни случилось. Где бы он ни был. Он всегда возвращался, всегда проверял, как Маршалл дышит, всегда ловил его взгляд, когда тот начинал уходить в себя. И сегодня он не уберёг. Уехал на вызов, оставил его с ними — с теми, кто однажды уже сделал ему больно. И они сделали снова. Не в воде — на суше, но вода была везде. В слезах, в сиропе, в разлитой марганцовке, в том тягучем, липком страхе, который заливал лёгкие вместо воздуха. — Послушай меня, — сказал Райдер, не поворачивая головы. Голос его звучал глухо, как из бочки. — Я больше никуда не уйду, пока ты не уснёшь. И завтра мы поговорим с ними. Всем составом. И я хочу, чтобы ты знал... Он повернулся, наконец, и посмотрел Маршаллу прямо в глаза. В его взгляде не было жалости — Маршалл ненавидел жалость. В нём была твёрдость. Обещание. Клятва. — Ты не один. Никогда. Ты понял? Маршалл смотрел на него, и слёзы снова защипали глаза, но на этот раз другие. Не горькие, не унизительные. А те, которые приносят облегчение. Как после долгой болезни, когда температура наконец падает. Он кивнул, не в силах говорить, и снова уткнулся в подушку, чтобы Райдер не увидел, как по щекам текут эти странные, нестыдные слёзы. Райдер протянул руку, нашарил на столе книгу, раскрыл её на первой странице — наугад, потому что всё равно не знал, где остановился Маршалл. И начал читать. Тихим, ровным голосом, без лишних интонаций, просто водя пальцем по строчкам и произнося слова вслух. Слова о городе, о ночи, о человеке, который тоже был один и тоже искал выход. Маршалл слушал, и дыхание его постепенно выравнивалось. Глаза закрывались. Пальцы, сжимавшие край одеяла, разжимались. И где-то на середине второй страницы он провалился в сон — глубокий, без сновидений, без белых вспышек, без смеха и осколков. Просто сон. И Райдер, который всё читал, даже когда понял, что его больше не слушают. Потому что обещал. Потому что слово есть слово. Потому что иногда единственное, что можно сделать для человека, который не помнит даже названия любимой книги, — это просто быть рядом. И не отпускать. Никогда. Но когда Райдер вспоминал весь тот ужас, что происходил с Маршаллом, сердце его сжималось в ледяной ком, который невозможно было проглотить. Воспоминания накатывали волнами — одна за другой, как тогда, в первые месяцы после того случая на озере. Маршалл чуть ли не умирал от приступов. Они приходили внезапно — среди ночи, за завтраком, в душе, за чтением книги. Маршалл вдруг замирал, глаза его расширялись, зрачки закатывались куда-то вверх, и он начинал хватать ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Грудь его ходила ходуном, пальцы впивались в край кровати, в подлокотник кресла, в чью-нибудь руку, а из горла вырывались булькающие, страшные звуки — не то кашель, не то рыдания. Райдер помнил каждую такую ночь. Он не спал тогда неделями, потому что боялся пропустить тот самый момент, когда Маршалл перестанет дышать. Он вставал каждый час, а то и чаще — от каждого шороха, от скрипа половицы, от того, как ветер хлопал ставней. Бесшумно открывал дверь, подходил к кровати, наклонялся и слушал дыхание. Ровное? Глубокое? Есть ли хрипы? Нет ли пены на губах? Он проверял пульс, кладя пальцы на тонкое запястье, и считал удары. Шестьдесят. Семьдесят. Сто — когда Маршаллу снился кошмар. Тогда Райдер садился рядом, гладил его по голове, шептал что-то бессмысленное, успокаивающее, пока частое, паническое сердцебиение не замедлялось до нормального ритма. И сейчас, сидя на стуле в комнате Маршалла, глядя на его спящее лицо, на котором ещё не зажили ссадины и пластыри, Райдер вдруг почувствовал, как горло сдавливает спазм. Он сжал кулаки, впившись ногтями в ладони, пытаясь удержать то, что подступало к глазам. Не получалось. Слезы потекли сами — сначала тихо, по одной, потом быстрее, и вот он уже сидел, уткнувшись лицом в ладони, и плечи его тряслись от беззвучных рыданий. Как тогда. Как в тот день, когда он впервые пришёл к психологу с Маршаллом, сидел в коридоре на неудобном пластиковом стуле и ждал, когда дверь откроется. Ждал долго — целый час, который растянулся в вечность. А когда дверь наконец открылась, из кабинета вышла женщина в белом халате, посмотрела на него поверх очков и сказала: «Боюсь, никаких шансов на полное восстановление нет. Мы можем только поддерживать состояние. Но вы должны быть готовы к тому, что приступы будут возвращаться. Возможно, на всю жизнь». Райдер не помнил, как дошел до комнаты Маршалла. Очнулся уже на полу, сидя у кровати, прижавшись спиной к тумбочке, и плакал. По-детски, беззвучно, размазывая слёзы по щекам и не вытирая их. Маршалл тогда спал — или притворялся, что спит, — и не видел этой слабости. И Райдер был благодарен ему за это. А сейчас он снова плакал. Потому что страх вернулся — тот самый, липкий, животный страх потерять человека, который стал ему братом. Не по крови, а по чему-то большему. По тем ночам, проведённым у его постели. По тому дню, когда он нашёл Маршалла — грязного, босого, уставшего, всего в синяках и ссадинах, сидящего в подворотне и смотрящего в одну точку пустыми, выцветшими глазами. Маршаллу тогда было лет пять, не больше. Он дрожал, даже когда июльское солнце пекло макушку, и не реагировал на голоса. А на коленях у него засохла кровь — чужая или своя, Райдер так и не узнал. Отец. Пьяный, злой отец, который однажды решил, что сын ему больше не нужен. Райдер не знал всех подробностей — Маршалл никогда не рассказывал до конца, обрывался на полуслове, уходил в себя, и тогда Райдер переставал спрашивать. Но достаточно было увидеть того человека — один раз, когда Райдер случайно столкнулся с ним в суде, — чтобы понять: Маршалл выжил чудом. Синяки на шее, похожие на следы пальцев. Сломанное ребро, которое срослось неправильно и теперь иногда ныло к погоде. И тот взгляд — пустой, потерянный взгляд ребёнка, который уже не верит, что кто-то может его защитить. Райдер тогда забрал его к себе. Не раздумывая. Сказал: «Пойдёшь со мной?», и Маршалл, который никому не верил, вдруг кивнул. Взял его за руку — грязную, исцарапанную, с обломанными ногтями, — и пошёл. И с тех пор Райдер дал себе слово, что никогда больше этот парень не будет плакать в одиночестве. Никогда больше не будет бояться. Никогда больше не почувствует себя ненужным. И вот сегодня он снова плакал. Снова боялся. Потому что Рокки и Зума своей дурацкой шуткой — смехом, падением, аптечкой, разбитой в дребезги, — запустили тот самый механизм, который психолог назвала «необратимым». Белые вспышки. Потеря памяти. Удушье. Приступ паники, от которого Маршалл забыл, что читал пять минут назад. Это была не просто обида. Это была катастрофа. Маленькая, тихая, незаметная для посторонних, но катастрофа. Райдер вытер лицо тыльной стороной ладони, глубоко вздохнул, выдохнул. Посмотрел на Маршалла — тот спал, свернувшись калачиком, и дышал ровно, спокойно. Хоть здесь повезло. — Спи, малыш, — прошептал Райдер, наклоняясь к нему. Голос его дрожал, но он старался, чтобы это было неслышно. — Я скоро вернусь. Он поцеловал Маршалла в лоб — легонько, едва касаясь губами тёплой кожи, — и медленно, стараясь не скрипеть половицами, вышел из комнаты. Закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной, давая себе минуту на то, чтобы собраться. Слёзы ещё не высохли, но он вытер их рукавом куртки, расправил плечи и пошёл на кухню. Свет на кухне горел ярко — слишком ярко для такой поздней ночи, резал глаза после полумрака коридора. И сразу, как только Райдер переступил порог, его оглушил голос Скай. Она стояла посреди кухни, уперев руки в бока, и говорила — нет, не говорила, она кричала, но кричала тихо, тем особенным, сдавленным шёпотом, который страшнее любого крика. Её лицо было красным от гнева, глаза метали молнии, а указательный палец, которым она тыкала в сторону Рокки и Зумы, дрожал от напряжения. — Вы хоть понимаете, что вы наделали?! — шипела она, и каждое слово звучало как пощёчина. — Вы видели его лицо? Вы видели, в каком он состоянии?! Он плакал! Он, который никогда не жалуется, никогда не просит помощи, — он сидел на полу и собирал осколки, потому что вы решили пошутить! Зума сидел на табурете, ссутулившись, и смотрел в пол. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, и он теребил край футболки нервными, дёргаными пальцами. Рокки стоял у окна, отвернувшись к тёмному стеклу, и не оборачивался. Его плечи были напряжены, голова опущена, и по тому, как он переминался с ноги на ногу, было понятно, что каждое слово Скай попадает в цель. Крепыш сидел за столом, положив тяжёлые руки на столешницу, и молча смотрел на происходящее. Его лицо, обычно добродушное и чуть сонное, сейчас было серьёзным, даже суровым. Он не вмешивался, потому что знал: сейчас слово за Скай. И когда Скай в таком состоянии, лучше не лезть под горячую руку. Гонщик стоял в дверях, скрестив руки на груди, и тоже молчал. Его взгляд был холодным и тяжёлым — таким Гонщик смотрел только на врагов. И сейчас Рокки с Зумой были для него врагами. Все одновременно повернулись, когда на пороге появился Райдер. Скай замолчала на полуслове, опустила руку. Рокки поднял голову и тут же опустил её обратно, не выдержав взгляда. Зума обернулся, посмотрел на Райдера, и на его лице отразилось что-то похожее на испуг. Крепыш медленно выдохнул. Гонщик чуть кивнул, приветствуя. — Райдер... — тихо сказала Скай, и в её голосе вдруг не осталось гнева. Только усталость. И тревога. Райдер не ответил. Он медленно обошёл стол, приблизился к Рокки и Зуме. Остановился так, чтобы они оба видели его лицо. Свет лампы падал на него сверху, выхватывая резкие тени под глазами, на скулах, в уголках губ. Он выглядел старше своих лет. Уставшим. Вымотанным. Но в его глазах горел холодный, спокойный огонь, который пугал гораздо больше, чем если бы он сорвался на крик. — Вы двое... — начал Райдер, и голос его был тихим, почти ласковым. От этого голоса у Рокки побежали мурашки по спине. — Через пару дней вы будете стоять в моём кабинете. И будете рассказывать, как это произошло. Почему вы так поступили. Как вы будете извиняться перед Маршаллом. И почему так делать в дальнейшем не надо. Он сделал паузу, давая каждому слову провалиться в тишину, повиснуть в воздухе тяжёлым, удушливым грузом. Рокки замер, боясь пошевелиться. Зума вцепился пальцами в подоконник так, что побелели костяшки. — Я не хочу слышать оправданий, — продолжил Райдер, глядя на них по очереди. — Я не хочу слышать «мы не подумали», «это была просто шутка», «он сам виноват». Я хочу, чтобы вы поняли: Маршалл — не игрушка. Он — человек. И то, что вы сделали сегодня... — Райдер замолчал, подбирая слово, но не нашёл. Только покачал головой, и в этом жесте было столько презрения, что Рокки вздрогнул. Он повернулся к Скай. Лицо его чуть смягчилось — не намного, но достаточно, чтобы Скай заметила. — Собери, пожалуйста, вещи, — сказал он. Голос его был ровным, но в нём чувствовалась та самая сталь, которая не гнётся. — Мы с Маршаллом завтра едем в больницу. Скай кивнула, не задавая лишних вопросов. Она уже повернулась, чтобы выйти, но на секунду замерла, посмотрела на Райдера, и в её взгляде было столько вопросов, что он прочёл их без слов. «Всё так плохо? Он что, серьёзно? Мы не успеем?». Райдер ничего не ответил — только чуть качнул головой, и Скай поняла. Она вышла, и через минуту из коридора послышался звук открываемого шкафа, шаги, шорох ткани — она собирала вещи быстро, без лишних движений, как учили. Райдер снова повернулся к Рокки и Зуме. Теперь в его глазах не было гнева — он ушёл, уступив место чему-то другому. Чему-то более страшному. Пустоте. Холоду. Так смотрят на тех, кого списали со счетов, но ещё не вычеркнули из списка. — А если Маршалл умрёт, — сказал Райдер, и каждое слово падало в тишину, как камень в колодец — тяжело, безвозвратно, — я вас в тюрьму посажу. И я не шучу. Он не повысил голоса. Не сделал ни одного резкого движения. Просто стоял и смотрел на них в упор, и этого оказалось достаточно, чтобы Зума задрожал, а Рокки побледнел так, что стал белее стены. В воздухе повисла тишина — такая плотная, что её можно было резать ножом. Гонщик медленно выдохнул, и в этом выдохе слышалось одобрение. Крепыш опустил глаза, разглядывая свои руки на столе. Рокки попытался что-то сказать — открыл рот, закрыл. Сглотнул. Попробовал снова. — Райдер, мы... — начал он, но голос его пресёкся, потому что Райдер вдруг сделал шаг вперёд — один только шаг, но Рокки вжался в табурет, будто собирался провалиться сквозь землю. — Я не закончил, — тихо сказал Райдер. — Завтра, пока нас не будет, вы уберёте весь дом. До блеска. Каждый осколок, каждую каплю. Вы сделаете так, чтобы Маршалл, когда вернётся, не нашёл напоминания о сегодняшнем вечере. Ни одного. Вы поняли? — Поняли, — прошептал Зума, не оборачиваясь. Голос его звучал глухо, как из-под воды. — Я не расслышал, — Райдер приложил ладонь к уху, изображая глухоту. — Повторите. — Поняли! — сказали они почти хором. Рокки — громко, сорванным голосом. Зума — тише, но отчётливо. Райдер кивнул, развернулся и, не сказав больше ни слова, вышел из кухни. Гонщик пропустил его, проводив взглядом. Крепыш наконец поднял голову, посмотрел на Рокки и Зуму, покачал головой и тихо сказал: — Дураки вы, дураки. Маршалла чуть не угробили. И себя заодно. Он встал из-за стола, тяжёлый и медлительный, и вышел следом за Райдером. Гонщик задержался на секунду, бросил на Рокки и Зуму короткий, ледяной взгляд и сказал только: — Надейтесь, что с ним всё будет хорошо. Потому что если нет — я сам вас раньше времени за решётку посажу, не забывайте что я в полиции работаю Он развернулся и ушёл, оставив их одних на кухне. Среди грязной посуды, остывшего чая и тишины, которая была страшнее любого крика. Зума сидел, уставившись в одну точку, и не мог пошевелиться. Рокки стоял у окна и смотрел в темноту, где ничего не было видно, кроме его собственного бледного, испуганного отражения. Где-то в доме плакала Скай — негромко, надрывно, а может, это просто ветер выл в трубе. И капала вода. Как счётчик, отсчитывающий время до того момента, когда всё это станет по-настоящему необратимым.