Часть 2: "Погружение в бездну"

Шесть случаев до

исчезновения

Второй случай: 27 августа 2020 года Маршалл лежал на спине, вцепившись побелевшими пальцами в край простыни. Перед глазами всё ещё плыло — не цветными пятнами, как в первые дни, а мутным киселем, в котором изредка проступали смутные очертания. Капельница в левой руке тянула холодную нить прямо в вену, и это было единственное, что он чувствовал отчётливо. Капельницу ему делали на базе, врач приезжал и ставил ее. Даже чей-то голос пробился сквозь вату не сразу — сначала как далёкий звон, потом как робкий шорох. — Маршалл… Он не вздрогнул. Уже не мог. Тело жило отдельно, налитое свинцом и лекарствами. Только горло шевельнулось, выдавливая вопрос: — Вы врач?.. Собственный голос показался чужим — хриплым, безжизненным. Маршалл ненавидел этот голос последние семь дней. Так же, как ненавидел, когда Райдер осторожно поправлял подушку, а Крепыш слишком мягко сжимал его плечо. Они думали, он не замечает этой осторожности? Замечал. Каждое лишнее «тебе помочь?», каждый взгляд, который он кожей чувствовал, даже не видя его. — Нет.. Это я.. Зума.. — голос щенка дрогнул, и Маршалл вдруг понял, что тот стоит, наверное, в шаге от кровати. Ближе, чем кто-либо решался подходить в последние дни. — Я пришел извиниться. Маршалл медленно повернул голову. Бесполезно — перед глазами всё равно лишь размытые тени. Но он уловил движение: кто-то опустил голову. И запах. Сладковатый, знакомый — мармелад. Те самые, жёлтые, лимонные, которыми Зума угощал его ещё в детстве, когда они оба не спали ночами, сбегали на улицу чтобы поспать под звёздами летом. — За что? — пересохшими губами спросил Маршалл, и в этом «за что» не было упрёка. Только тупая, выматывающая усталость от всего. От судорог, что скручивали тело по ночам. От голосов, которых не было. От того, что он не мог даже нормально поесть без приступа тошноты. Зума всхлипнул. Громко, по-детски, совсем не стесняясь. — За тот случай.. В зале.. — слова вылетали рвано, как будто он боялся, что Маршалл исчезнет, не дослушав. — Я не хотел тебя обидеть, Рокки тоже этого не хотел, мы.. Я не знаю, что на нас нашло! Я думал, ты не поверишь.. Забыл, какое у тебя доброе сердце.. Маршалл почувствовал, как одна капля упала ему на тыльную сторону ладони. Тёплая. Живая. Впервые за семь дней что-то тёплое и живое коснулось его не через перчатки медсестры или стерильную салфетку. Слёзы Зумы падали на его онемевшую кожу, и Маршалл вдруг остро, до рези в груди, понял: он не видит лица друга. Совсем. Только мутный силуэт, сотрясаемый беззвучными рыданиями. Вокруг всё плыло из-за этих проклятых препаратов — двойные контуры, ореолы, обманки. Но чувствовать слёзы он мог. И этот запах мармелада. И дрожащие пальцы, которые на секунду коснулись его запястья выше капельницы — осторожно, как будто Зума боялся причинить боль. Маршалл медленно, с трудом, будто поднимал многотонную плиту, приоткрыл рот, чтобы сказать… что? Что он прощает? Что не злится? Что эти семь дней он думал совсем о другом — о том, как темно вокруг и как страшно падать в бездну, когда не за что ухватиться? Он не сказал ничего. Вместо этого он просто сжал пальцы — те самые, на которые упала слеза — в слабый, почти неощутимый кулак. И разжал. И снова сжал. Жест, который раньше давался бездумно, теперь стоил нечеловеческих усилий. В комнате стало очень тихо. Только всхлипы Зумы нарушали эту тишину — громкие, надрывные, совсем не детские, а какие-то по-взрослому отчаянные. — Мы глупо поступили, я это понимаю.. Честно! — Зума говорил так, будто каждое слово давило ему на горло, вырываясь наружу вместе с воздухом. — Я не хотел, прошу, умоляю, пожалуйста прости. Он стоял у кровати — Маршалл этого не видел, но слышал, как тихо он подошёл. Слышал, как дрожат руки Зумы, сжимающие край простыни, как прерывается дыхание. — Зума.. — тихо позвал Маршалл. Голос всё ещё был чужим, хриплым от долгого молчания, но в нём не было злости. Вообще не было. Только усталость и какая-то странная, необъяснимая нежность. — Я знаю, я не достоин прощения, — Зума уже не пытался сдерживаться. Слёзы текли по щекам, капали на простыню, оставляя тёмные влажные пятна. — Но я попытаюсь загладить свою вину, ошибку. Только пожалуйста не отворачивайся от меня. И тут понеслось. Слова перемешались в один сплошной поток: «я больше никогда», «честное слово», «я дурак», «Рокки тоже», «простипростипрости» — бессвязно, сбивчиво, как молитва. Зума трясло всего, от плеч до кончиков пальцев, и он даже не пытался это скрыть. Он отходил от его кровати, как будто боялся что-то сделать Маршаллу. Маршалл слушал. И в какой-то момент понял, что больше не может просто лежать. Это было безумием. Врачи сказали — полный покой, никаких резких движений, капельницу не дёргать. Голова кружилась даже когда он просто поворачивался на бок. Но где-то глубоко внутри, под слоями лекарств, бессонницы и кошмаров, теплилось что-то упрямое — то, что всегда было в нём с самого детства. Желание подойти. Обнять. Сделать больному легче, даже если сам еле стоишь. Он откинул одеяло. Ноги коснулись холодного пола, и мир тут же качнулся — стены поплыли, потолок накренился, капельница жалобно звякнула. Маршалл зажмурился, переждал волну тошноты, а потом открыл глаза. Всё равно ничего не видно — только размытые тени. Но он помнил, где стояла дверь. Помнил, где кровать. И помнил, откуда звучал голос Зумы. Один шаг. Второй. Капельница тянула за руку, мешала. Третий шаг — и он споткнулся обо что-то мягкое — кажется, собственные тапки, которые кто-то заботливо поставил у кровати. Маршалл не упал только потому, что интуитивно выставил вперёд свободную руку и нашарил край тумбочки. — Маршалл, ты чего?! Ты не должен... — начал было Зума, но договорить не успел. Потому что Маршалл, переставляя ноги, словно по тонкому льду, сделал последний шаг и просто… упал вперёд. Не в пропасть, как во сне. В тепло. В дрожащие руки, которые сначала растерянно зависли в воздухе, а потом — осторожно, боязливо, как будто держали хрусталь — приняли его вес. — Всё хорошо, Зума, — прошептал Маршалл, уткнувшись носом в чужое плечо. Запах мармелада смешивался с запахом свежей сиренью, которая росла под окном, лекарств и слёз. — Ты хороший человек. Зума замер. Маршалл чувствовал, как колотится сердце друга — бешено, испуганно, как у зверька, попавшего в капкан. Чувствовал, как напряжены его мышцы — боится обнять в ответ, боится сделать больно, боится, что это мгновение исчезнет, как утренний сон. — Можно?.. — едва слышно спросил Зума, и в этом «можно» было столько надежды, что Маршаллу захотелось заплакать самому. Вместо ответа он сам прижался крепче. Провёл ладонью по спине Зумы — той самой рукой, в которую воткнута капельница, и это было неудобно и немного больно, но чёрт с ним. Чужие слёзы капали на его пижаму, тёплые и солёные. Чужие пальцы наконец-то сомкнулись у него на спине — сначала робко, а потом всё крепче и крепче, будто Зума боялся, что если ослабит хватку, Маршалл растворится в воздухе. — Людей не должны судить по их прошлым поступкам, — тихо сказал Маршалл, поглаживая друга по голове. Волосы под ладонью были влажные, наверное дождь пошёл на улице. — Люди меняются. Меняется мир, меняется атмосфера, меняется всё. Он говорил и сам верил в это. Не потому, что был наивным. А потому, что за семь дней, проведённых в темноте, он понял одну простую вещь: держать обиду — всё равно что добровольно нести тяжёлый камень, который тянет тебя на дно. А он и так уже слишком много раз падал. В бездну, в судороги, в галлюцинации. И каждый раз, когда он падал, рядом оказывались чьи-то руки. Райдера. Ская. Гонщика. Даже Крепыша, который обычно стеснялся или просто не хотел показывать чувств. Они держали его, не давали утонуть. — Маршалл.. Прости, — выдохнул Зума прямо в его плечо, и это «прости» было последним, самым тихим и самым настоящим. Маршалл ничего не ответил. Просто продолжал гладить его по голове, чувствуя, как постепенно прекращается дрожь, как дыхание выравнивается, как напряжение уходит из чужого тела. Где-то за окном усиливается дождь — капли ударили в стекло, и Маршалл почему-то подумал, что это тоже хорошо. Что дождь смывает старое, чтобы пришло новое. Он всё ещё ничего не видел. Только размытые тени, ореолы и блики. Но впервые за семь дней ему не было страшно. Потому что он чувствовал — тёплое, живое, настоящее — под своими пальцами. И это «настоящее» держало его так же крепко, как он держал его. Маршалл стоял и обнимал Зума, чувствуя, как его худи мнётся под его ладонями — мягкая, с комочками, пахнущая стиральным порошком и почему-то яблоками. Он не видел этого, но знал: она серая, с выцветшим принтом. — Я и не обижаюсь на вас, — тихо сказал Маршалл, и в голосе его не было ни капли фальши. Только усталость и та странная лёгкость, которая приходит, когда перестаёшь держать тяжесть. — Зума, ты самый лучший человек, брат, друг в моём окружении. И я рад, что ты стал моим хоть и не кровным братом, но родным. Он сказал это просто, как будто речь шла о погоде или о том, что на завтрак снова будет овсянка. Но для Зумы эти слова прозвучали как удар под дых — тёплый, освобождающий, от которого слёзы хлынули с новой силой. Зума заплакал ещё громче, уткнувшись Маршаллу в плечо, и тот почувствовал, как чужая рубашка намокает — сначала одним пятном, потом вторым. Маршалл не отстранился. Вместо этого он медленно, с трудом поднял руку и начал гладить друга по волосам. Волосы под пальцами были мягкими, чуть влажными от дождя, и это прикосновение — простое, человеческое — почему-то успокаивало их обоих. — Всё пройдёт, — прошептал Маршалл куда-то в макушку Зумы. — Ты слышишь? Всё обязательно пройдёт и наладится. Он гладил его по спине долго — секунды растянулись в минуты, а минуты — в маленькую вечность. Собственные ноги начинали ныть от того, что он слишком долго стоял на холодном полу, но Маршалл терпел, не желая прерывать этот чувствительный момент. Только когда боль стала почти невыносимой — тупой, тянущей, отдающей в поясницу, — он осторожно коснулся плеча Зумы. — Зума... — голос чуть дрогнул. — Не хочу трогательный момент портить, но можно, пожалуйста, сесть на кровать? У меня ноги болят. Зума отдёрнулся мгновенно, будто его ударило током. Красные, опухшие глаза расширились от испуга. — Конечно! — воскликнул он, подхватывая Маршалла под локоть, но осторожно, почти невесомо. — Почему раньше не сказал? Маршалл позволил себя усадить, чувствуя, как матрас прогибается под его весом. Голова слегка закружилась от резкого движения, но он зажмурился на секунду, переждал, а потом открыл глаза — вернее, то, что от них осталось, — и слабо улыбнулся. — Не хотел мешать, — признался он, и в этом признании не было ни капли жертвенности. Только чистая, почти детская честность. — Ты так плакал... Я думал, тебе нужно, чтобы кто-то был рядом, чтобы ты кому-то выплакался, выговорился. Зума сел рядом — аккуратно, на самый край, чтобы не трясти кровать. Вытер слёзы тыльной стороной руки, шмыгнул носом, потом ещё раз. Прошло несколько минут, прежде чем его дыхание выровнялось, а плечи перестали ходить ходуном. Маршалл молчал, не торопил. Он просто сидел, сложив руки на коленях, и слушал, как тикают часы на стене. — Это тебе... — вдруг прошептал Зума и сунул в руки Маршаллу что-то шуршащее. Маршалл провёл пальцами по упаковке — пластик, мягкий, с зазубренным краем. Пачка мармеладок. Те самые, лимонные, которые он любил с детства. Он узнал бы этот шелест из тысячи. — Зума... — выдохнул он, и в голосе его вдруг прорезалось что-то тёплое, почти счастливое. — Ты... откуда? — Знаю, что ты их любишь, — тихо сказал Зума, и Маршалл услышал в его голосе робкую улыбку. — В магазине, в другом конце города продаются. Я... я специально зашёл, порадовать тебя хотел.. Маршалл разорвал упаковку — неуклюже, потому что пальцы всё ещё слушались плохо, но справился. Запах лимона ударил в нос, и это было так... правильно. Так не-больнично. Он вытащил одну мармеладку, положил на язык и позволил ей медленно растаять, не жуя. Сладкая кислинка разлилась по нёбу, и он чуть прикрыл глаза от удовольствия. — Только Скай не говори, — добавил Маршалл, понижая голос до заговорщического шёпота. — А то ругаться будет. — На что? — спросил Зума, наблюдая, как он наслаждается этим вкусом мармеладок — Что вредную еду ем, — Маршалл хмыкнул, и в этом хмыканье впервые за долгое время не было горечи. — Как она всегда говорит: «Вредная еда вредит здоровью!» И они рассмеялись. Оба. Сначала тихо, неуверенно, а потом — громче, до боли в голове, до слёз, которые на этот раз были совсем другими. Маршалл смеялся и чувствовал, как вместе с этим смехом уходит напряжение, которое копилось семь долгих дней. Зума смеялся и вытирал глаза — уже не от боли, а от облегчения. Та тяжёлая, липкая обстановка, которая висела в воздухе ядовитым туманом, вдруг выветрилась, разбитая простым детским смехом и лимонным мармеладом. Они разговаривали потом несколько часов подряд. О разном, обо всём и ни о чём. Зума рассказывал, как ребятам без Маршалла на миссиях — ох, и трудно же им приходится! — и Райдер уже три раза чуть не сорвал голос, потому что приходилось самому лазать по канализации за улизнувшим котом. Маршалл слушал, улыбался и иногда вставлял ехидные замечания вроде «а я говорил, что без меня вы пропадёте». Зума смеялся и кидал в него подушкой — не сильно, потому что боялся сделать больно, — и Маршалл делал вид, что уворачивается, хотя на самом деле подушка прилетала ему прямо в грудь. Потом разговор свернул на книги. Зума заметил на тумбочке детектив — тот самый, с потрёпанной обложкой и загнутыми уголками страниц, который Маршалл начал читать ещё до... до всего этого ада. — Ты дочитал? — спросил Зума, кивнув на книгу. Маршалл как раз закинул в рот сразу две мармеладки — одну за другой, не жуя, просто чувствуя, как они тают на языке. Прожевал, проглотил, а потом тяжело вздохнул. — Нет, — признался он, и в голосе его проскользнула едва заметная горечь. — Я не могу читать. — Что? — Зума даже привстал от неожиданности. — Почему? — Если я долго читаю, перед глазами всё начинает плыть, — Маршалл невесело усмехнулся. — Буквы расползаются, строчки прыгают. А по часу одну страницу читать... ну, не хочу. И так времени вагон, а толку. Зума замолчал. Посмотрел на детектив, потом на Маршалла, потом снова на детектив. На обложке был нарисован сыщик в плаще и шляпе — Маршалл помнил это изображение, хотя сейчас видел его только как мутное пятно жёлтого и синего. — А кто тебе читает? — осторожно спросил Зума. — Райдер, — Маршалл пожал плечами, стараясь, чтобы это прозвучало беззаботно. — Но он редко бывает — то миссии, то бумаги. Да и я... я засыпаю, когда он приезжает. Не специально, просто силы кончаются. А ему некогда читать мне по часу каждый день. Он не добавил, что ночами, когда не мог уснуть из-за кошмаров, он лежал и слушал, как тикают часы, и думал о том, что, наверное, никогда уже не дочитает эту дурацкую историю про сыщика и убийцу. И что это маленькое «никогда» почему-то ранило сильнее, чем головные боли и судороги. — Хочешь, почитаю? — вдруг сказал Зума, и голос его звучал так, будто он предлагал не просто чтение, а что-то гораздо большее. Частичку себя. Частичку нормальной жизни. Маршалл поднял голову. Взгляд у него был рассеянный — препараты всё ещё делали своё дело, — но в этом взгляде вдруг вспыхнуло что-то живое. — Было бы круто, — тихо сказал он, и улыбнулся — искренне, впервые за несколько дней. Зума взял книгу с тумбочки. Провёл ладонью по обложке, чувствуя под пальцами шершавую бумагу. Нашёл то место, где закладка — старый больничный рецепт, сложенный пополам, — и начал читать. Не спеша. Проговаривая каждую фразу, делая паузы между абзацами, чтобы Маршалл успевал представить себе картинку. Голос у Зумы был тихий, чуть хрипловатый после слёз, но какой-то уютный — как плед, которым укрывают в холодную ночь. Маршалл закрыл глаза и слушал. Слушал про сыщика, который шёл по следу убийства, про таинственного незнакомца в сером плаще. И впервые за долгое время ему не хотелось спать. Наоборот — хотелось слушать. Слушать и представлять, как мир за окном становится цветным, чётким, настоящим. Но этот прекрасный, тягучий вечер длился недолго. Сначала Маршалл подумал, что ему показалось. Какие-то звуки с кухни — обычная возня, ребята что-то не поделили. Но голоса росли, становились резче, и вот уже Зума замолчал на полуслове, подняв голову от книги. — Что случилось? — спросил Маршалл, привставая. Голова слегка закружилась, но он удержался, опершись на подушку. — Я не знаю... — Зума смотрел на дверь, прислушиваясь. Лицо его напряглось, уши встали торчком. — Сиди здесь, я сейчас. Он положил книгу на кровать — корешком вверх, чтобы не потерять место, — и почти выбежал из комнаты. Дверь тихо скрипнула и закрылась за ним, оставив Маршалла в тишине. Только часы на стене продолжали свой бесконечный разговор: тик-так, тик-так. Маршалл ждал. Сначала терпеливо, перебирая пальцами край простыни. Потом всё более беспокойно — вертел в руках пачку мармеладок, хотя есть уже не хотелось. Голоса за стеной не стихали. Наоборот — они становились громче. Он узнал Скай — её звонкий, срывающийся на крик голос. Потом Крепыша — тот говорил низко и тяжело, как будто каждое слово давалось с трудом. А потом вдруг прорвался голос, от которого у Маршалла свело живот. Рокки. Он не слышал его целую неделю. И сейчас этот голос звучал сорванно, на грани истерики, и Маршалл вдруг понял, что всё это время ждал его. Ждал, хотя убеждал себя, что ему всё равно. Ждал, хотя говорил Зуме, что не обижается. Ждал, как ждут дождя в засуху — с тихой, почти забытой надеждой. Крики стали совсем невыносимыми. Маршалл не выдержал. Он спустил ноги с кровати — пол снова оказался ледяным, и это маленькое «ай» помогло собраться. Встал. Мир качнулся, стены поплыли, но он зажмурился, переждал волну тошноты, а потом открыл глаза и сделал шаг. Второй. Третий. Капельницу он сам отключил, но слабость осталась — каждое движение давалось через «не могу». Но он шёл. Кухня была в конце коридора. Маршалл узнал её по запаху — кофе, хлеб, какой-то специи. И по голосам, которые теперь звучали оглушительно громко. Он приоткрыл дверь — ровно настолько, чтобы видеть, но не быть замеченным. Через щель он различал смутные силуэты: Скай около стола, вся напряжённая, как струна; Крепыш сжимает край столешницы так, что побелели костяшки; Эверест стоит по середине кухни, отчитывая Рокки как маленького ребёнка. Зума — ближе всех к двери, растерянный, с книгой, которую он так и не выпустил из рук. И Рокки. Маршалл не понял, когда именно Эверест успела приехать. Ещё несколько дней назад её не было — только голоса Скай, Зумы, Крепыша и этот надрывный, полный боли голос Рокки. А теперь — она. Как вихрь. Как снежная лавина, которую никто не ждал. Она стояла посреди кухни, вся напряжённая, с горящими глазами, и кричала. Маршалл никогда не слышал, чтобы Эверест так кричала. Она вообще была тихой — предпочитала слушать, кивать, а потом тихо и по-своему решать проблемы. Но сейчас её голос звенел на грани истерики, и каждое слово врезалось в воздух, как осколки льда. — Ты придурочный! — орала она, и Маршалл физически чувствовал, как вибрируют стёкла в кухонном шкафу. — Ты головой когда начнёшь думать?! Ты зачем это вообще делаешь?! Рокки, стоявший у холодильника, вместо того чтобы оправдываться или молчать, вдруг закатил глаза. Этот жест — такой неуважительный, такой вызывающий — будто подлил масла в огонь. Маршалл видел, как дёрнулся уголок губ Эверест, как побелели её пальцы, сжимающие край стола. — Эверест, он уже не маленький! — голос Рокки сорвался на фальцет, в нём было что-то от отчаяния и одновременно от какой-то неправильной, злой решимости. — Он взрослый мужик! В его жизни будут похуже люди! — Ему семнадцать, идиот! — Эверест шагнула вперёд, и Маршаллу показалось, что сейчас она ударит Рокки. Не из злости — из бессилия. Из той тяжёлой, свинцовой боли, когда не знаешь, как достучаться до человека. — Ему не надо об этом думать! И готовить его тоже не надо! Ты кретин просто! Слова били наотмашь. Маршалл слышал их, но они словно проходили сквозь него, оставляя после себя не раны — странное онемение. Как будто кто-то говорил не о нём, а о ком-то другом. О каком-то «мальчике», который лежит в комнате, не может читать, не может смотреть, не может нормально есть без тошноты. — А вы зачем около него крутитесь?! — Рокки уже не кричал — он рычал, как загнанный зверь, который бросается на всех, потому что больше не может бояться. — Он че, маленький?! — Если ты не в курсе, — голос Эверест вдруг стал тихим, но от этой тишины стало ещё страшнее, чем от криков. Таким тоном говорят приговоры. — Он уже не способен думать и вспоминать как раньше, он даже читать не может и различать нас тоже! Всё из-за того, что ты вытворил! Маршалл сжал кулаки. Не способен думать. Не способен вспоминать. Не способен различать ребят. Слова, которые он слышал от врачей и ребят шёпотом, за закрытой дверью. Которые Райдер повторял ему слишком осторожно, подбирая фразы, чтобы не ранить. И вот теперь — вслух. При всех. Как диагноз, который нельзя скрыть. Он хотел что-то сказать. Хотел крикнуть: «Я в порядке! Я слышу вас и вижу! Могу различать! Я всё ещё могу!» — но слова застряли в горле. Потому что голова вдруг начала кружиться. Не так, как раньше — постепенно, с предупреждением. Нет. Всё закружилось резко, будто кто-то дёрнул землю из-под ног. Тошнота подкатила к горлу горячей волной. Знакомое, до оскомины знакомое чувство — он ненавидел его за семь дней. Маршалл зажмурился, пытаясь справиться, но крики не стихали. Голос Эверест всё ещё звенел где-то рядом, накладываясь на собственное дыхание, и это эхо — страшное, многократное — не замолкало. Оно отражалось от стен, от стёкол, от черепной коробки, и с каждым разом становилось только громче. Сядь. Просто сядь, приказал он себе. Опустись на пол, закрой глаза, подожди. Но ноги не слушались. Они стали ватными за секунду — от полной уверенности, что он устоит, до полного бессилия. Мир накренился, и Маршалл инстинктивно выбросил руку в сторону, нашаривая стену. Ладонь скользнула по холодной плитке, пальцы судорожно вцепились в край дверного косяка. Он опёрся о стену всем телом, чувствуя, как дрожат колени, как пот градом катится по спине. Вдох. Он попытался сделать глубокий вдох — тот самый, которому учил его врач: медленно, животом, считая до четырёх. Но лёгкие горели, будто он надышался дымом. Воздух не проходил, застревал где-то в горле, и с каждым тщетным усилием паника нарастала, как снежный ком. Вдох. Не получается. Вдох. Падает. Он падает. Сейчас грохнется на пол, как тогда, в зале, и снова судороги, и снова темнота, и снова этот бесконечный, липкий страх, что он больше не проснётся. — Маршалл! Голос прозвучал как будто из воды — глухой, далёкий, искажённый. Маршалл не понял, кто это сказал. Не понял, откуда взялись эти руки — сильные, твёрдые, до боли знакомые. Они подхватили его под мышки, не давая сползти по стене. Кто-то прижал его к себе, и Маршалл почувствовал тепло — много тепла, почти жар, и запах. Знакомый запах. Крепыш? Нет, Крепыш пахнет иначе. Это… Он не успел додумать. Потому что глаза закрылись сами собой. Он попытался их открыть — правда, попытался, из последних сил, но веки стали тяжёлыми, как свинцовые плиты. Он видел только мутные пятна, которые расплывались и смешивались в одно большое серое ничто. — Маршалл, не смей! — чей-то крик, уже совсем близко, но такой далёкий. — Не смей закрывать глаза, слышишь?! Он слышал. Он хотел ответить. Хотел сказать, что всё в порядке, что это просто лекарства, просто голова закружилась, просто… просто… Но язык не шевелился. И мир вокруг исчез. Сначала звуки — они стали глухими, как будто кто-то нажал на пульте кнопку «mute». Потом запахи — кофе, мармелад, больничный порошок. Потом тепло — чужих рук, собственного тела, воздуха. А потом — всё. Тишина. Такая плотная, густая, какой не бывает в реальности. И где-то на самом краю сознания — последнее, что он успел уловить перед тем, как провалиться в темноту: — Звоните Райдеру! Скорой! Быстро! — Он не дышит! — Положите его на пол! — Маршалл, пожалуйста, пожалуйста… Голос Зумы. Он плакал. Снова. Но Маршалл уже не мог его утешить. Он лежал на холодном кухонном полу, раскинув руки в стороны, и не открывал глаза. Не мог. Хотя очень старался. Где-то глубоко внутри, в самой последней искорке сознания, он боролся. Он цеплялся за эту искру, как за соломинку, но темнота была сильнее. Она накатывала волнами — тёплая, почти ласковая, обещающая покой. Не надо, — прошептал он беззвучно. — Я ещё не всё сказал. Я ещё… Искра погасла. А над ним склонились трое. Крепыш, еще кто-то, кто успел подхватить его, теперь осторожно опускал голову Маршалла на пол, подкладывая под затылок свою куртку. Эверест, у которой вдруг кончились крики — она стояла белая как мел, прижав лапы к груди, и беззвучно шевелила губами. Скай уже куда-то бежала — её шаги грохотали по коридору, удаляясь. Зума сел на колени рядом с Маршаллом и взял его за руку — ту самую, в которой ещё недавно была пачка мармеладок. Ладонь уже начинала холодеть. Пальцы безвольно свисали, и Зума сжал их так крепко, будто хотел передать часть своего тепла, своего дыхания, своей жизни. — Пожалуйста, — прошептал он, глядя в бледное, спокойное лицо друга. — Пожалуйста, только не уходи. Ты же сказал, что всё хорошо. Ты сказал, что не обижаешься. Ты не можешь… ты не имеешь права… Слёзы капали на пижаму Маршалла, оставляя тёмные пятна на бледно-голубой ткани. А на кухне было тихо. Даже часы, казалось, перестали тикать. И время остановилось. Или жизнь?