Часть 3: "Затишье перед бурей"

Скай бежала по коридору. Её сердце билось бешено, в голове крутилось только одно: чтобы она успела. Если она не успеет — не простит себя. Ноги подкашивались, но она заставляла себя бежать быстрее, потому что каждая секунда сейчас тянулась как вечность. Она слышала, как где-то за спиной падают какие-то ящики, но не обернулась. Остановиться было страшнее, чем упасть. Райдер с Гонщиком припарковались у базы и вышли из машины, всё ещё обсуждая планы на завтрашнее учение. Гонщик что-то увлечённо рассказывал про нового робота-спасателя, но Райдер слушал вполуха — внутри уже поселилось нехорошее предчувствие. А потом они оба замолчали, потому что из дверей базы, как ошпаренная, вылетела Скай. Бледная, с дрожащими руками и глазами, полными ужаса. — Скай, что случилось? — спросил Гонщик, но она уже не могла говорить связно. Она судорожно глотнула воздух, и слова вырвались из неё с болью: — Маршалл… Он не дышит… Райдер застыл на месте. Земля ушла из-под ног, а в ушах появился оглушительный писк — тот самый, который бывает, когда мир рушится в одну секунду. Главный страх, который он боялся даже мысленно формулировать, случился. Он не думал ни секунды — рванул к базе. Никогда в жизни он так не бегал. Никогда. Воздух резал лёгкие, в голове пульсировало только одно имя: Маршалл. К этому времени уже подъехала скорая — кто-то вызвал раньше, может, сама Скай, может, кто-то из ребят. Райдер не помнил. Он влетел в комнату и увидел Маршалла на полу — бледного, почти сливающегося с белой плиткой, но не синего. Ещё не синего. Значит, есть надежда. Должна быть. Он рухнул на колени рядом, обнял его, прижал к себе, чувствуя, какой тот холодный и неподвижный. Маленький, хрупкий, его мальчик. — Маршалл… Пожалуйста… Умоляю… Не уходи… — голос сорвался, разбился на тысячи осколков. — Ты слышишь меня? Солнышко... Пожалуйста... Слёзы хлынули градом, текли по щекам, капали на бледную щёку Маршалла. Впервые Райдер плакал при людях. Впервые он не мог сдерживаться, не мог быть сильным, не мог быть лидером. Он просто сидел на полу и держал в руках самое дорогое, что у него было. Страх за своего ребёнка, родного, близкого, любимого человека, который значил для него больше всей базы, всех машин, всех миссий — больше жизни. Врачи пытались аккуратно, но настойчиво открепить его от Маршалла. Райдер не отпускал, пальцы сжимали край формы так, что побелели костяшки. Кто-то тихо, но твёрдо сказал: «Райдер, если вы не дадите нам работать, мы потеряем его». Он не слышал. Тогда Гонщик положил руку ему на плечо и прошептал так, чтобы никто больше не услышал: «Райдер. Верь им. Ради него. Отпусти на минуту». Его открепили с трудом. Огромным, нечеловеческим трудом. Райдера оттащили в сторону, и в этот момент мир поплыл — он почувствовал, как что-то острое входит в вену, как холодная жидкость растекается по телу, как веки становятся тяжёлыми, как утюги. Он ещё успел увидеть, как Маршалла поднимают на носилки, накладывают маску кислорода, и слышит первый хриплый, неуверенный вдох. А потом — темнота. Очнулся он в больничной палате. Белый потолок, писк кардиомонитора, капельница, вливающая что-то в руку. Райдер попытался сесть, но тело не слушалось — слабость навалилась бетонной плитой. Рядом сидела Скай, опухшая от слёз, но с живыми, блестящими глазами. — Он дышит, — сказала она тихо, словно боялась спугнуть чудо. — Он в реанимации, но врачи сказали — вытащили. Ты слышишь, Райдер? Маршалл жив. И Райдер, который никогда не плакал при людях, снова заплакал. Только теперь — от облегчения. От нежности, от благодарности, от той огромной любви, которую он всю жизнь прятал за строгим голосом и распоряжениями по рации. Он закрыл глаза и прошептал в пустоту: — Спасибо. Спасибо, что остался. Ты молодец... А за стеной, в палате интенсивной терапии, чьи-то маленькие пальцы чуть шевельнулись, когда услышали знакомый голос. Но не проснулся. Неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов, большую часть которых Райдер провёл в пластиковом кресле у палаты интенсивной терапии. Иногда его впускали внутрь — на пятнадцать минут, на полчаса, когда состояние Маршалла становилось чуть стабильнее. Иногда не впускали совсем, и тогда он сидел в коридоре, прижимаясь лбом к холодной стене, и слушал, как монотонно гудит аппаратура за дверью. Маршалл лежал в коме. Врачи говорили осторожно, с оглядкой на его лицо: «Процесс идёт, но организм сам решает, когда просыпаться». Райдер ненавидел это слово — «сам». Оно значило, что он не может ничего сделать. Что вся его воля, вся его способность управлять, спасать, вытягивать — бесполезна. Он почти не спал. Ел через раз, когда Скай приносила бутерброды и молча ставила их на подлокотник кресла. Иногда он съедал кусочек, иногда нет. Под глазами залегли тени, лицо осунулось, а взгляд стал колючим и отсутствующим одновременно. — Райдер, — тихо позвал его Гонщик, присаживаясь на корточки рядом. — Ты уже неделю здесь. Возвращайся на базу. Прими душ, поспи в нормальной кровати хотя бы пару часов. Мы последим за ним. Если что-то изменится — мы сразу позвоним. Клянусь. Райдер даже не повернул головы. Он смотрел сквозь стекло на коготь — так он называл про себя тонкую трубку капельницы, входящую в вену Маршалла. — Нет. — Райдер, ты себя убиваешь, — вмешался Крепыш. Он стоял, прислонившись плечом к стене, и выглядел непривычно растерянным. — Маршаллу ты такой не нужен. Ты думаешь, ему понравилось бы, если б ты свалился рядом? — Я сказал — нет. Голос был ровный, без эмоций. Это пугало больше, чем крик. Скай подошла с другой стороны, взяла его за руку. Ладонь была сухая, горячая — у Райдера начиналась температура, но он словно не замечал. — Райдер, пожалуйста. Ради него. Если он откроет глаза, а ты уже в соседней палате с инфарктом — что тогда? Он дёрнулся. Не от злости — от какого-то внутреннего толчка. Посмотрел на неё впервые за несколько часов. — Я не могу уйти. Понимаешь? — голос сел, превратился в шёпот. — Я ушёл тогда на пять минут. Всего на пять минут. Чтобы взять отчёт. Он остался один. И у него остановилось сердце. Если я уйду сейчас, а он… — Райдер запнулся, сглотнул ком. — Если он умрёт, пока меня нет, я не переживу. Честно. Я просто не переживу. Скай сжала его пальцы сильнее, но ничего не сказала. Потому что у неё не нашлось слов. Они ушли все, кроме неё. Скай осталась, молча села рядом и положила голову ему на плечо. Через час пришла медсестра и сделала Райдеру укол — успокоительное, потому что давление подскочило до небес. Он не сопротивлялся. Только спросил: — А ему уколы делают? — Делаем всё необходимое, — мягко ответила женщина. — Он не один, не волнуйтесь. Когда лекарство начало действовать, Райдер провалился в тяжёлый, липкий сон. Ему снился Маршалл — маленький, смешной ребёнок, который впервые прибежал на базу и радостно споткнулся о порог. Тот самый день, с которого всё началось. А наутро Скай вбежала в палату, растолкала его за плечо и сказала: — Он пошевелил пальцами. Райдер не помнил, как оказался у кровати. Врачи что-то кричали про режим, про запрет, но он уже не слышал. Он смотрел на руку Маршалла — тонкую, бледную, с синяками от уколов. И на том самом безымянном пальце, который держался за край простыни. — Маршалл, — позвал он тихо. — Ты слышишь меня? Я здесь. Я рядом. Я не уходил. Ни на минуту. Ты только возвращайся. Пожалуйста. Пальцы дрогнули снова. И веки под цветом синяков чуть заметно задрожали — будто кто-то очень маленький и очень уставший пытался открыть глаза, но свет резал слишком сильно. Райдер заплакал. В третий раз на людях. Но теперь ему было всё равно. Но результата не было, он не открыл глаза. Двенадцатый день в палате Райдер провёл в кресле, которое медсёстры уже перестали забирать. Они приносили ему одеяло, оставляли еду, делали уколы, когда он начинал дрожать от температуры, и тихо переговаривались в коридоре. «Не отходит», — шептала одна. «Он ему как отец», — отвечала другая. Райдер не спал уже третьи сутки подряд. Глаза блестели, руки слегка тряслись, но он сидел прямо, положив ладонь поверх ладони Маршалла — так, чтобы чувствовать малейшее движение. Трубки, провода, тихий писк монитора — всё это стало фоном, почти музыкой. Он говорил с ним. Часами. Сначала шёпотом, потом чуть громче. Рассказывал, как они впервые встретились — мальчишка с вечно взъерошенными волосами и синяками на коленях, который вбежал на базу, споткнулся о порог и разбил графин с соком. Рассказывал про первую миссию, про первый провал, про первый успех. Про то, как Маршалл впервые назвал его «Райдер» не как командира, а как родного. — Ты знаешь, я ведь не говорил тебе самого главного, — однажды ночью сказал он, когда в коридоре стихли шаги. — Боялся. Думал, что если скажу, то станет как-то… по-другому. А теперь сижу и понимаю: какая разница? Ты не слышишь, а я трус. Он замолчал на минуту. Погладил большим пальцем костяшки Маршалла. — Я люблю тебя. Не как командир. Не как наставник. Как… как отец любит сына. Самого лучшего сына на свете. Глупого, смешного, неуклюжего, который всегда лезет вперёд и всех спасает, а себя забывает. Возвращайся... прошу... Где-то в районе трёх часов ночи ему показалось, что пальцы под его ладонью чуть сжались. Он замер, боясь дышать. Но монитор пикал ровно, и веки Маршалла не дрогнули. — Показалось... — прошептал Райдер и уронил голову на край кровати. На двадцатый день Гонщик привёз его сменную одежду и запихнул в туалет под душ, пока сам сел рядом с кроватью. — Иди, я посторожу, — сказал он твёрдо. — Если он пошевелится — заору так, что вся больница проснётся. Райдер нехотя ушёл. Пять минут под горячей водой стали почти пыткой — он всё время прислушивался, не кричит ли Гонщик. Выскочил мокрый, с невысохшими волосами, и первым делом посмотрел на монитор. Ровные зубцы. Всё хорошо. Гонщик посмотрел на него и ничего не сказал. Только покачал головой. На двадцать пятый день пришёл Маршалл — тот, который лежал в коме. Нет, не пришёл. Просто в какой-то момент Райдер услышал тихий, слабый звук. Он не сразу понял, что это. А потом сердце ухнуло вниз. Маршалл стонал. Тихо, едва слышно, сквозь сжатые зубы. Его голова чуть мотнулась на подушке, пальцы сжались в кулак, а потом разжались. — Маршалл! — Райдер вскочил так резко, что кресло отлетело к стене. — Маршалл, ты меня слышишь? Открой глаза. Пожалуйста. Ты можешь. В палату вбежали врачи. Оттеснили его. Кто-то держал за плечи, кто-то говорил выйти, но Райдер не слышал. Он видел только одно — как длинные ресницы Маршалла дрогнули. Как щека, всё ещё бледная, чуть порозовела. Как губы шевельнулись, пытаясь что-то сказать. Но Райнер даже разглядеть ничего не успел, как его силой вывели из палаты в комнату ожидания. Через несколько часов Райдеру позвонили. Он дремал в том самом кресле, только теперь в комнате ожидания, которое медсёстры уже перестали забирать, и телефон завибрировал так неожиданно, что он подскочил, не понимая, где находится. Белые стены. Запах антисептика. Тихий писк монитора за дверью. — Мистер Райдер? — голос медсестры звучал мягко, почти невесомо. — Можете зайти. Он проснулся окончательно и просит вас. Райдер не помнил, как поднялся. Как прошёл эти несколько метров по коридору, которые растянулись в вечность. Как толкнул дверь, которая вдруг показалась тяжелее бетонной плиты. Маршалл лежал на кровати, укрытый до подбородка больничной простынёй. Трубки всё ещё тянулись к его рукам, капельница мерно капала, но глаза — глаза были открыты. Широко, чуть испуганно, с тем самым выражением, с каким смотрят только что родившиеся дети, впервые увидевшие этот огромный, пугающий и прекрасный мир. Маршалл переводил взгляд с потолка на окно, с окна на дверь — и когда увидел Райдера, его губы дрогнули. Он слабо, почти неузнаваемо улыбнулся. Так улыбаются, когда сил почти нет, но радость всё равно прорывается наружу — тонкой, хрупкой ниточкой. Райдер сделал шаг. Второй. Третий. С каждым шагом ноги становились ватными, а в груди разрасталось что-то тёплое, огромное, почти болезненное. Он опустился на край кровати — осторожно, боясь задеть трубки, боясь спугнуть это хрупкое чудо. — Привет, — сказал он, и голос сел на первой же гласной. — Привет, — едва слышно ответил Маршалл. Голос был шершавый, как наждак, но живой. Настоящий. Райдер протянул руку и провёл ладонью по его волосам — влажным от испарины, спутанными, такими родными. Маршалл прикрыл глаза и чуть склонил голову навстречу, как котёнок, которому наконец-то дают тепло. — Ты как? — спросил Райдер шёпотом. Маршалл помолчал. Облизал сухие губы. Подумал над ответом так серьёзно, будто от этого зависела судьба мира. — Как будто меня переехала машина, — прошептал он. — А потом ещё одна. Задом. И еще танком для дополнительной работы. Райдер тихо, едва слышно рассмеялся. Слёзы снова подступили к глазам, но он не стал их вытирать — пусть текут. Какая разница? — Это я виноват, — сказал он, не глядя на Маршалла. — Оставил тебя одного. На пять минут. Если бы я… — Райдер, — перебил его Маршалл. Тихо, но твёрдо. — Ты не виноват. Ты никогда не был виноват. Просто… сердце глупое. Оно иногда засыпает без спроса. Он слабо сжал пальцы Райдера — почти без силы, но это пожатие сказало больше, чем любые слова. — Я больше так не делай, — вдруг добавил Маршалл, и в его глазах мелькнуло что-то детское, виноватое. — Ладно? Райдер наклонился, поцеловал его в лоб — сухой, чуть горячий, и прошептал в макушку: — Ладно. Только ты тоже больше так не делай. — Договорились, — выдохнул Маршалл и снова улыбнулся — уже чуть увереннее, чуть теплее. За окном медленно розовело небо — начинался новый день. Тот самый, которого они оба так ждали. — Райдер… — прошелестело едва слышно. — Ты… какой-то уставший. Не спал, что ли? Райдер замер. Вопрос застал его в расплох. А потом тихо, почти беззвучно рассмеялся — тем особенным смехом, когда внутри всё ещё дрожит от пережитого страха и потерянных нервов. — Да так… — выдохнул он, проводя ладонью по своим волосам. — Недели две немного не поспал. Ерунда. — Недели две? — Маршалл слабо моргнул, пытаясь осознать. — Это… много. — Ничего, — Райдер накрыл его ладонь своей, сжал осторожно, боясь сделать больно. — Ты главное — вернулся. А я высплюсь потом. Честное слово. Маршалл посмотрел на него долгим, тяжёлым от слабости взглядом. И вдруг его пальцы чуть-чуть, едва заметно, сжались в ответ. — Тогда… иди спать… — прошептал он, и в голосе сквозь хрипоту проступила та самая, знакомая до боли, упрямая нотка. — А я… пока тут полежу. Никуда не денусь. Райдер опустил голову на край его кровати, прямо на больничную простыню, и не заплакал — нет, просто закрыл глаза, чувствуя, как напряжение недели наконец-то начинает отпускать. — Договорились, — тихо сказал он в белую ткань. — Только ты тоже не уходи. Ладно? — Ладно, — едва слышно ответил Маршалл. И улыбнулся по-настоящему — первый раз за всё это время. А за дверью Гонщик выдохнул так, будто сам всё это время не дышал. Крепыш отвернулся к стене и долго не поворачивался обратно. Скай тихонько всхлипнула и улыбнулась. — Ну вот, — сказала она. — Теперь можно и пожить дальше.