Часть 7: "Сны которые сбываются"

Два случая до

исчезновения

Шестой случай: 22 мая 2021 года Сон пришёл не сразу. Маршалл лежал в темноте, слушая, как тикают часы на тумбочке. Тик-так. Тик-так. Каждый удар маятника отмерял секунды до того момента, когда веки станут тяжёлыми, а сознание начнёт проваливаться в чёрную яму. Он не хотел спать. Он боялся спать. Но тело требовало своё — после пожара в школе, после дыма, после бега, после всего. Глаза закрывались сами. Маршалл ещё успел подумать: «Только не сегодня. Пожалуйста, только не сегодня» — и провалился. Лес. Он сразу понял, где оказался. Этот лес снился ему уже много раз — чёрные стволы деревьев, искривлённые, как пальцы скрюченных рук. Ветви сплетались над головой в плотный полог, сквозь который не пробивался ни один луч света. Воздух был холодным, влажным, тяжёлым — он забивался в лёгкие, как вата. И туман. Густой, молочный, он стелился по земле, поднимался до колен, до пояса, скрывал корни, камни, ямы. В трёх шагах ничего не было видно. В пяти — исчезал ты сам. Маршалл стоял на месте, пытаясь понять, откуда пришёл. Но позади тоже был туман. Везде был туман. — Выход есть, — сказал он себе вслух. Голос звучал глухо, будто его пожирала ткань сна. — Всегда есть выход. Он пошёл. Наугад. Туда, где туман казался чуть тоньше. Где стволы деревьев стояли чуть реже. Где — ему казалось — можно было увидеть край. Он шёл долго. Минуты растягивались в часы, часы — в бесконечность. Под ногами хрустели сухие ветки, чавкала сырая земля, шуршали листья — хотя листьев на деревьях не было. Где-то вдалеке кричала птица. Один раз. Второй. Третий. С каждым криком — ближе. Маршалл ускорил шаг. — Ты не выйдешь, — прошептал ветер. — Выйду, — ответил Маршалл. Он не знал, куда идёт. Но знал, что нельзя останавливаться. Если остановишься — туман сомкнётся окончательно. Если сядешь — не встанешь. Его учили этому в академии: в лесу, в горах, в пустыне — главное двигаться. Даже если не знаешь куда. Даже если кажется, что ходишь по кругу. Он шёл. И вдруг туман поредел. Маршалл вышел на поляну — маленькую, круглую, словно вырезанную ножницами из черноты леса. В центре поляны был костёр. Не горящий — догорающий. Красные угли тлели в пепле, и от них тянулся тонкий, едва заметный дымок. Рядом с костром сидел человек. Маршалл замер. Человек был высоким, худым, одетым в тёмную куртку с капюшоном, который закрывал лицо. Он сидел на поваленном стволе, положив руки на колени, и не двигался. Не смотрел на Маршалла. Просто сидел и ждал. — Эй, простите! — сказал Маршалл — Вы знаете, как отсюда выбраться? Человек поднял голову. Капюшон упал назад, и Маршалл увидел его лицо. Это было его собственное лицо. Те же глаза. Тот же нос. Та же родинка на скуле. Но старше. Гораздо старше. Лет на двадцать, на тридцать. В чёрных волосах — седина. На лбу — глубокие морщины. А глаза — пустые. Те самые пустые глазницы, которые он видел у троих. Только теперь они были на его собственном лице. — Ты — прошептал Маршалл. — Я — ответил человек голосом, который тоже был его голосом. Только старше. Только злее. — Тот, кем ты станешь, если не найдёшь выход. — Из леса? — спросил Маршалл, чувствуя, как холод поднимается от ног к груди. — Из всего — человек усмехнулся. — Из этого кошмара. Из своей головы. Из жизни, которую ты выбрал — Он встал. Был он выше Маршалла — не намного, но достаточно, чтобы смотреть на него сверху вниз. — Ты думал, монстры — это кто-то чужой? Три фигуры в огне? Пустые глазницы? Нет, Маршалл. Монстры — это ты. Я — это ты. Он сделал шаг вперёд. Маршалл отступил. — Ты слабый — сказал человек. — Ты боишься. Ты врёшь всем, кто тебя любит. Ты носишь футболки с высоким воротом, чтобы никто не увидел синяков, которые ты сам себе ставишь во сне. Ты просыпаешься с криком, но никто не слышит, потому что ты научился кричать без звука. — Замолчи. — Ты думаешь, Рокки не знает? — человек усмехнулся, и улыбка была чёрной, как прорезь в лице. — Он знает. Он всегда знал. Он просто делает вид, потому что боится за тебя. Потому что если он признает, что ты болен — ему придётся что-то делать. А он не умеет. Как и ты. — Я сказал, замолчи! Маршалл рванул вперёд. Не знал зачем — ударить, толкнуть, остановить этот голос, который звучал как его собственный. Но ноги не слушались. Туман схватил его за щиколотки, приморозил к земле. Он упал, больно ударившись коленями о корни. Человек подошёл ближе. Наклонился. И в руке у него блеснул нож — длинный, изогнутый, с рукоятью из чёрного дерева. — Ты искал выход? — сказал человек. — Я покажу тебе выход. Он замахнулся. Маршалл выставил руку — бесполезно, нож прошёл сквозь защиту, сквозь кожу, сквозь мышцы, вошёл в грудь. Не больно. Холодно. Очень холодно. Как будто внутрь залили жидкий азот. — Это не по-настоящему, — прошептал Маршалл, рыдая, глядя в пустые глаза напротив. — Это сон. — А ты уверен? — спросил человек, проворачивая нож. И Маршалл почувствовал, как мир вокруг затягивает чернотой. Лес, туман, поляна, костёр — всё исчезало, таяло, проваливалось в бездну. Оставались только глаза напротив. Его собственные глаза. Пустые. Смотрящие на него из бездны. Маршалл проснулся с криком. Он сидел на кровати, вцепившись руками в простыни, и не мог дышать. Грудная клетка ходила ходуном, сердце колотилось где-то в горле, а на груди — он чувствовал это отчётливо — было что-то мокрое и тёплое. Кровь. Он посмотрел вниз. Футболка была цела. Ни разреза, ни дыры, ни пятна. Чистая белая ткань. Ничего. Но рука, когда он поднёс её к лицу, пахла железом. И губы, когда он провёл по ним языком, были солёными от крови. «Это не по-настоящему» — повторил он про себя. — «Это сон. Это всегда был сон» Он включил ночник. Комната осветилась мягким жёлтым светом. В углах не было теней. На полу не было тёмных пятен. Всё было как обычно. Обычная комната. Обычная ночь. Обычный страх. Но зеркало на стене в ванной комнате. В зеркале он увидел себя. Растрёпанного, бледного, с чёрными кругами под глазами. И на секунду — на одно короткое, леденящее душу мгновение — ему показалось, что его отражение улыбается. Не его улыбкой. Чёрной прорезью. Как у того человека. Как у троих. Маршалл отвернулся. Он не спал больше в ту ночь. Сидел на кровати, прижимая к груди подушку, и смотрел на дверь. Боялся, что она откроется. Боялся, что не откроется. Боялся, что если ляжет — снова увидит лес. И того, кто носит его лицо. Утром он спустился на кухню. Эверест пекла блины. Райдер пил кофе. Гонщик спорил с Зумой о футболе. Всё было как всегда. Никто не спросил, почему у Маршалла под глазами тени. Никто не заметил, как дрожат его руки, когда он берёт кружку. — Ты какой-то бледный, — сказала Скай, садясь напротив. — Не выспался? — Всё нормально, — ответил Маршалл. Он пил кофе маленькими глотками, чувствуя, как горячая жидкость обжигает горло, и пытался не думать о лесе. О поляне. О человеке с его лицом. О ноже, который вошёл в грудь. Рокки за столом не было. Он ушёл на рассвете — Маршалл слышал, как хлопнула дверь его мастерской. Между ними всё ещё была стена. Такая же высокая, как и раньше. Может быть, даже выше. — Сегодня лёгкий день, — сказал Райдер, отодвигая пустую чашку. — Проверка оборудования и мелкие вызовы. Маршалл, ты с утра идёшь со мной на склад — нужно перебрать аптечки. — Хорошо, — кивнул Маршалл. Хорошо. Всё хорошо. Ничего не случилось. Обычный день. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую репетировал перед зеркалом — и пошёл собираться. В коридоре он столкнулся с Рокки. Тот стоял у двери в мастерскую, в масляных пятнах, с каким-то механизмом в руках. — Привет, — сказал Рокки. — Привет, — ответил Маршалл. Они помолчали. Секунду. Две. Рокки смотрел на него — коротко, колюче. Маршалл выдержал взгляд. Не моргнул. Не отвёл глаза. Рокки первым отвернулся. — Ты вчера кричал ночью, — бросил он через плечо, уже открывая дверь мастерской. — Стены тонкие. Все слышали. — Кошмар приснился, — ответил Маршалл. Голос был ровным, спокойным. Слишком спокойным. — Бывает. Рокки замер на пороге. Не обернулся. Спина его была напряжена — Маршалл видел, как побелели костяшки пальцев, сжимающих ручку двери. — Какой кошмар? — спросил Рокки. Тихо. Почему-то тихо. — Не помню, — соврал Маршалл. Легко. Почти невесомо. — Проснулся — и забыл. Бывает же. Рокки стоял молча. Секунду. Две. Три. Маршалл чувствовал, как между ними натягивается что-то — невидимое, хрупкое, готовое лопнуть. Скажи он сейчас правду — нить бы оборвалась. Или, наоборот, связала бы их крепче. Он не сказал правду. Ту правду которую он скрывал чуть ли не год. Но молчал. — Ладно, — бросил Рокки и шагнул в мастерскую. Дверь закрылась — не хлопнула, но и не осталась приоткрытой. Просто закрылась. Как всегда. Маршалл остался в коридоре один. Он смотрел на дверь мастерской и чувствовал, как внутри разрастается пустота. Не та, из которой говорили монстры. Другая. Своя. Которая становилась больше каждый раз, когда он молчал. Он мог бы рассказать. Про лес. Про человека с его лицом. Про нож. Про то, как больно было просыпаться с криком и понимать, что никто не придёт, потому что ты сам научил всех, что с тобой «всё нормально». Но он не рассказал. Потому что если расскажешь — станет по-настоящему. А по-настоящему было слишком страшно. Маршалл вздохнул, поправил ворот футболки — высокий ворот, всегда высокий ворот — и пошёл на склад. Перебирать аптечки. Делать вид, что он в порядке. Делать вид, что ночью его не убивали во сне. «Я справлюсь сам», — сказал он себе. — «Я всегда справлялся». Вечером он снова лёг в постель. Не раздеваясь. Не выключая свет. Сжал в кулаке серебряный кулон — единственное, что осталось от того дня, единственное, что напоминало о том, что он когда-то был другим. Не таким. Не сломанным. В углу комнаты сгущались тени. Маршалл не смотрел на них. Знал, что они там. Знал, что они ждут. Знал, что, когда он закроет глаза, лес вернётся. Туман вернётся. И тот, кто носит его лицо, снова придёт с ножом, во сне. Но он закрыл глаза. Потому что даже страх стал привычным. Потому что даже кошмар был лучше, чем эта бесконечная тишина внутри. Потому что когда спишь — хотя бы не надо врать. За стеной кто-то ходил. Рокки. Маршалл слышал его шаги — туда-сюда, туда-сюда, как маятник. Потом шаги стихли. Потом хлопнула дверь. Рокки не постучал. Не спросил, жив ли. Не пришёл. И Маршалл не позвал. Он лежал в темноте, сжимая кулон, и ждал, когда сон заберёт его снова. Туда, где не нужно улыбаться. Туда, где не нужно говорить «всё нормально». Туда, где монстры хотя бы честны в своей жестокости. Лес принял его через пять минут. Туман — через десять. А человек с его лицом ждал на поляне, у догорающего костра, и улыбался чёрной прорезью. — Я же говорил, тебе никто не поможет — сказал он, поднимая нож. — Ты вернёшься. Ты всегда возвращаешься. Маршалл не ответил. Он просто стоял, глядя в пустые глазницы напротив, и ждал удара. Удар пришёл. Как всегда. А утром он снова спустится на кухню. Снова скажет «всё нормально». Снова наденет футболку с высоким воротом. Снова встретит в коридоре Рокки, который отведёт взгляд первым. Потому что Маршалл не рассказал ничего. Потому что стена осталась. Потому что молчать легче, чем говорить правду. Даже когда молчание убивает. Медленно. По капле. Каждую ночь. В углах комнаты, куда никто не смотрел, тени стали гуще. Их было трое. Они ждали. Они всегда ждали. А Маршалл спал. Видел лес. И не кричал. Потому что кричать было бесполезно. Никто не слышал. Никто уже не поможет. Он уже тонул в болоте.