Часть 6: "Третий оглушительный звоночек"

Три случая до

исчезновения

Пятый случай: 21 мая 2021 году Новый вызов пришёл неожиданно. Не сирена — Райдер просто появился в дверях гаража, когда Маршалл возился с гидравликой, и сказал: — Обрушение в старом квартале. Дом на Сент-Огастин. Есть пострадавший. Маршалл вытер руки о ветошь, кивнул. Пять минут — и они уже ехали по весенним улицам, разбрызгивая лужи. С ним в машине сидел Гонщик, Зума и, как ни странно, Крепыш — он сегодня был на подхвате, без своего грузовика. Улицы Сент-Огастин, дома были совсем старые. Складывались ощущение, что дома совсем не ремонтируют или эта улица заброшенная. Самое страшное для Маршалла оказалось то, что люди с этой улицы, были похожи на них. На монстров которые приходят к нему во снах, на улицах в темных углах, и на миссиях, когда он один. Они подъехали к дому. Дом на Грязевой оказался старым. Очень старым. Деревянные перекрытия прогнили, стены держались на честном слове и вековой плесени. Обрушилась задняя часть — прямо на сад, где, по словам соседей, в момент ЧП находился пожилой мужчина. — Он там, — сказала заплаканная женщина, показывая в сторону завала. — Дядя Джекс. Он всегда в саду копался утром... я кричала, он не ответил. Райдер уже разворачивал карту на планшете. — Крепыш, займёшься расчисткой. Гонщик — с ним. Зума, организуй периметр и собери показания соседей. Маршалл, ты со мной — осматриваем конструкцию с тыльной стороны. Маршалл шёл за Райдером, стараясь не смотреть по сторонам. Старый квартал, облезлые фасады, грязные окна. Деревья, обрезанные ещё в прошлом веке, тянули голые ветки к серому небу. Воздух пах сыростью, землёй, старыми вещами, которые никто не выбрасывает, потому что они были чьими-то. Они обогнули дом. Обрушение было серьёзным: стена рухнула наружу, накрыв собой часть сада. Под досками и кирпичом проглядывали остатки парника — разбитое стекло блестело в утреннем свете. — Маршалл, смотри, — Райдер указал на провал, зияющий в стене. — Если мужчина был в саду, он должен быть где-то здесь. Проход завален, но с той стороны, через дыру, можно попробовать подобраться. Маршалл вгляделся в тёмный проём. И сразу понял — что-то не так. Он научился чувствовать их присутствие до того, как видел. Сначала холод. Не тот, что от сквозняка, — другой, который не имел объяснения. Потом воздух становится тяжелее, как перед грозой. И наконец — запах. Сладкий, гнилостный, с металлическим привкусом. — Маршалл? — Райдер глянул на него. — Ты слышишь? — Да, — ответил Маршалл, хотя Райдер спрашивал не о том. И в голосе его дрожала нотка, которую он не сумел скрыть. — Я войду. С этой стороны. — Я с тобой. — Нет. — Он сам не понял, почему ответил так резко. — Лучше ты проверь, что с тыльной стороны дома. Может быть, есть ещё один вход. А я посмотрю здесь. Райдер смотрел на него секунду — слишком долго, слишком пристально. Маршалл выдержал. Улыбнулся, так легко, так привычно. — Если я прав, то Мистер Джекс уже нас ждёт. Время. — Хорошо. — Райдер неохотно, но согласился. — Только маску надень. Пыли там — и дышится тяжело, если из-под завала пыль. — Сделаю. Райдер ушёл. Маршалл оглянулся — Гонщик и Крепыш возились на другой стороне рухнувшей стены, Зума что-то записывал на планшет, разговаривая с соседкой. Скай и Эверест остались на базе — сегодня им не было нужды выезжать. Рокки... Рокки тоже был на базе. Или нет. Маршалл перестал следить. Он натянул маску, взял фонарик и шагнул в пролом. Внутри было темно. Пахло плесенью, сырым деревом и ещё чем-то — сладковатым, как прошлогодние яблоки, которые гниют в подвале. Маршалл сделал ещё шаг. Фонарик выхватывал из мрака перекошенную мебель, сорванные со стен полки, осколки стекла на полу. Дом медленно умирал — и в этом процессе было что-то настолько естественное, что Маршалл почти успокоился. Почти. Он подошёл к проёму, который вёл в ту часть сада, куда рухнула стена. Отсюда было видно завал — доски, кирпичи, куски штукатурки, опрокинутый стеллаж с банками, которые когда-то, возможно, хранили варенье. И в центре завала — что-то. Коричневое. Похожее на старого человека. — Мистер Джексон? — позвал Маршалл. Голос его звучал приглушённо через маску. — Я спасатель. Я здесь, чтобы помочь вам. Если вы меня слышите — постарайтесь дать знать. Никакого ответа. Маршалл подошёл ближе, перешагивая через обломки, и тогда он увидел их. Они были в центре комнаты, которую он только что прошёл. Трое. Он не слышал, как они появились, — они просто были. Как будто всегда там стояли. Высокий, почти под потолок, с тонкими руками, которые дрожали как ветки на ветру. Маленький, сидящий на корточках у стены, вывернув голову так, что она почти касалась плеча. И третий — в центре. Тот, на котором кровь всегда была свежей. — Вы здесь, — сказал Маршалл. Это прозвучало не как вопрос. Как констатация. Он даже не удивился. Скорее, его поразило отсутствие удивления. — Вам нечего здесь делать. Этот человек не ваш. «Он умрёт» — пришла мысль. Третий не открывал рта. Просто стоял, и Маршалл слышал его голос у себя в голове, как слышал запах крови. — Это неважно, — сказал Маршалл, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я вытащу его. Даже если вы здесь. Даже если вы смотрите. «Ты не сможешь. Ты даже не можешь пошевелиться. Видишь? Опять.» Маршалл понял, что стоит. Ноги стали ватными, руки — чужими. Тот же самый паралич, который он так ненавидел. Он не мог сделать шаг. Не мог поднять руку. Смотрел на троих, на пожилого человека в завале, на частицы пыли, танцующие в луче фонарика, и чувствовал, как время уходит. — Мистер Джексон! — крикнул он, но голос вышел сиплым, как у птицы, которая замерзает. — Мистер Джексон, я здесь! Я пришёл! Вы слышите меня? И тогда — из-под завала, приглушённо — донёсся звук. Слабый, почти неразличимый. Но Маршалл услышал: кто-то стучал. Пальцами по дереву. Раз, два, три. «Я здесь». — Я слышу вас! — закричал он. — Я сейчас подойду! Держитесь! Он попытался шагнуть. Ничего. Ноги не слушались. Он смотрел на троих, смотрел на них в упор и чувствовал, как холод заполняет его, как становится тяжело дышать, как свет в фонарике начинает меркнуть. «Отпустите меня — сказал он мысленно. Это был не крик — это было слово, которое он произнёс внутри себя, в той части сознания, которую они пока не заняли. — Он умрёт, если я не подойду. Я не могу смотреть, как умирает кто-то, кого я могу спасти. Я не могу ещё раз» Третий наклонил голову. Кровавые капли упали на пол, одна за другой. «Ты не сможешь спасти всех. Ты уже не спас одного» — Я не виноват в том, что случилось с Рокки — сказал Маршалл вслух. Сказал и замер. Потому что это была неправда. И они знали это. Они всегда знали. «Ты виноват. Ты знаешь. Ты всегда знал. Ты сломал его, когда упал. Ты сломал себя, когда проснулся. И теперь ты сломаешь всех, кто рядом. Если не отпустишь. Если не отдашь себя нам» Маршалл закрыл глаза. Внутри было пусто. И в этом пустоте — ответ. — Нет, — сказал он. — Я не отдам себя. Я нужен здесь. Вы не имеете права. Вы не настоящие. Вы — моя голова. Моя вина. Моё горе. Вы — просто я, искажённый до невозможности. Я не отдам себя — потому что я уже и так ваш. И он шагнул. Не понял, как это получилось. Просто однажды нога сдвинулась с места, и он шагнул — навстречу завалу, навстречу старику, навстречу себе. Шаг, второй, третий. Трое за спиной замерли. Он слышал их — дыхание, скрежет маленького, тихую дрожь высокого. Он чувствовал, как они смотрят ему в спину. Но он не обернулся. Он дошёл до завала, упал на колени, начал разбирать доски и кирпичи руками. Гидравлический инструмент остался снаружи — он не взял его, не подумал. Но теперь было поздно. Он выдирал доски, ломал ногти, сдирал кожу о гвозди. Кровь смешивалась с грязью, и он не чувствовал боли. Он думал только о стуке. О том, что кто-то там, под завалом, стучал пальцами по дереву и верил, что его услышат. — Я здесь, — повторял он. — Я здесь. Я вас слышу. Я не уйду. Он не знал, сколько времени прошло. Минута? Десять? Или больше — когда ты один с тремя монстрами и мёртвым или живым стариком, время становится другим. Он вытащил последнюю доску и увидел его — мужчину лет шестидесяти, с седой головой и лицом, покрытым пылью и кровью. Мистер Джексон смотрел на него мутными глазами и почти не дышал. — Сейчас, сейчас, — говорил Маршалл. — Я вытащу вас. Держитесь. Держитесь за меня. Он взял старика на руки, поднялся. Ноги дрожали — от усталости, от напряжения, от страха. Он пошёл обратно, к пролому в стене, к свету, к голосам, к жизни. Трое стояли у него на пути. Не двигались. Ждали. — Отойдите, — сказал Маршалл. Голос его был твёрдым, как камень. — Вы не имеете права стоять между мной и этим человеком. «Мы не между — сказала пустота, которая была третьим. — Мы с тобой. Мы всегда рядом. Всегда. Это твой выбор — смотреть на нас или нет» Маршалл шагнул вперёд. Он ждал, что они остановят его, — но они расступились. Просто отодвинулись в стороны, как тени, которые сдвигаются от света. Он прошёл между ними, вынося старика на руках, и не обернулся. Не посмотрел назад. Не захотел увидеть, остались ли они там или исчезли. На свету его встретили крики, топот, голоса. Гонщик подбежал первым, принял старика из рук Маршалла, крикнул что-то медикам. Крепыш подошёл сзади, положил тяжёлую руку на плечо, и Маршалл почувствовал, как дрожь уходит, как он снова становится собой. Зума подал воду, Скай — её не было здесь, но она, кажется, была на связи, её голос звучал из рации, — спрашивала, в порядке ли он. Райдер вышел из-за угла, увидел старика, которого уносили медики, и Маршалла, покрытого грязью, кровью и потом, и улыбнулся. Устало, но искренне. — Ты сделал это, — сказал Райдер. — Я знал, что ты сможешь. Маршалл хотел ответить — и не смог. Голос застрял в горле. Он просто кивнул, взял бутылку воды и сделал глоток. Вода была тёплой, но она была водой, и она текла по горлу, и она была живой. Он сел на землю, прислонился спиной к старой ограде и закрыл глаза. Он чувствовал себя пустым. Не тем, как тогда — когда они внутри заполняли его. Другой пустотой. Усталой. Спокойной. Как после долгой дороги, когда ты наконец дошёл до дома. Рядом кто-то опустился на корточки. Маршалл не открывал глаз — он знал, кто это, по дыханию, по запаху старой краски и металла, который всегда исходил от Рокки. Он чувствовал его присутствие — близкое, тёплое, живое. И в то же время — такое далёкое, как тот день в больнице, когда Рокки стоял в дверях, держал в руках фигурку и молчал. — Ты как? — спросил Рокки. Голос его был тихим, почти неслышным на фоне голосов команды, криков медиков, шума машин. Маршалл не открыл глаз. Он просто сидел, прислонившись к ограде, и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не от страха. От чего-то другого. От того, что он так хотел ответить. Хотел сказать: «Я устал. Я боюсь. Я вижу их снова и снова, и они говорят мне, что я ваш, что я сломал тебя, что я никогда не буду прежним». Хотел сказать: «Мне нужна твоя помощь. Мне нужен ты». Но он молчал. Рокки ждал. Секунду. Две. Пять. Его дыхание было неровным — как будто он хотел что-то добавить, но не решался. Маршалл слышал, как он переминается с ноги на ногу, как его пальцы сжимают рацию, которую он принёс, — и не знал, зачем он здесь, зачем приехал, если они не разговаривают уже столько месяцев. — Маршалл... — начал Рокки. И замолчал. Маршалл открыл глаза. Он посмотрел на Рокки — на его лицо, на то, как он кусает губу, на тревогу в его глазах. Он видел, что Рокки хочет сказать что-то важное. Что-то, что могло бы разрушить стену между ними. Он видел, как Рокки борется с собой, как его рука почти тянется к плечу Маршалла — и замирает в воздухе. — Всё нормально, — сказал Маршалл. Голос его был ровным, спокойным — тем самым голосом, который он репетировал перед зеркалом каждое утро. — Я в порядке. Просто устал. Много дыма надышался. Рокки смотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то — разочарование? Боль? Или просто усталость от того, что он снова пытается, и снова получает ту же стену? — Ты уверен? — спросил он тихо. — Уверен, — ответил Маршалл. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую репетировал месяцами. Лёгкой, непринуждённой, ничего не значащей. — Иди, помоги остальным. Я сейчас отдохну и подойду. Рокки замер. Его рука, которая так и не коснулась плеча Маршалла, медленно опустилась. Он смотрел на Маршалла ещё мгновение — и в этом взгляде было столько невысказанного, что Маршаллу стало больно. Но он не отвёл глаз. Он выдержал. Как выдерживал всегда. — Хорошо, — сказал Рокки. Голос его был пустым. Совсем пустым. Как будто он что-то надеялся найти — и не нашёл. — Я пойду. Он поднялся. Маршалл смотрел, как он отворачивается, как его плечи становятся жёсткими, как он делает шаг, второй, третий — удаляясь. И в этот момент внутри Маршалла что-то закричало: «Верни его! Скажи ему! Скажи, что ты не справляешься! Что тебе страшно! Что ты видишь их каждый день!» Но он не сказал. Он просто сидел, прислонившись к ограде, и смотрел, как Рокки уходит. Как он подходит к своей машине, садится за руль, закрывает дверь. Как он не оглядывается. Как его машина трогается с места и исчезает за поворотом. — Ты не виноват, — прошептал Маршалл в пустоту. — Ты не виноват. Это я. Это всегда я. Он закрыл глаза, и перед ними снова возникли трое. Третий стоял в центре, и кровь стекала с его пальцев, капала на землю, оставляя тёмные пятна на сухой траве. «Ты снова промолчал — сказала пустота. — Ты снова выбрал тишину. Ты снова один» — Я знаю, — ответил Маршалл шёпотом. — Но так лучше. Так он не пострадает. «Он уже пострадал. Он страдает каждый день. Ты думаешь, ему легче, когда ты молчишь?» Маршалл не ответил. Он не знал ответа. — Маршалл! — голос Райдера вывел его из оцепенения. — Мы заканчиваем здесь. Поехали на базу. Маршалл открыл глаза. Райдер стоял перед ним, протягивая руку. Маршалл взял её, позволил помочь себе встать. Ноги дрожали, но он устоял. — Ты уверен, что в порядке? — спросил Райдер. В его глазах была та же тревога, что и в глазах Рокки. Но Райдер не спрашивал прямо. Он ждал, что Маршалл сам скажет. Как всегда. — Всё хорошо, — ответил Маршалл. — Просто устал. Они пошли к машине. Маршалл сел на заднее сиденье, прислонился головой к стеклу. За окном проплывал старый квартал — облезлые фасады, грязные окна, деревья с голыми ветками. И в каждом окне, в каждой тени ему чудились трое. Они были везде. Они всегда были везде. Гонщик что-то говорил о сегодняшнем вызове, Зума вставлял свои комментарии, Крепыш молчал, но его тяжёлое присутствие чувствовалось. Маршалл слушал их голоса, тёплые, живые, настоящие, и думал о том, как сильно он хочет рассказать им правду. И как сильно он боится это сделать. Когда они приехали на базу, он вышел из машины, побрёл в дом, поднялся к себе. Он не ужинал. Не включал свет. Просто лёг на кровать в одежде, сжал в кулаке кулон — серебряную каплю — и уставился в потолок. В углу было пусто. Но он знал, что это ненадолго. Они вернутся. Они всегда возвращались. Где-то внизу, на кухне, он слышал голоса — Эверест, Райдер, Гонщик, Зума, Скай, Крепыш. Они обсуждали сегодняшний вызов, хвалили Маршалла, радовались, что всё обошлось. Гонщик рассказывал, как он волновался, Зума вставлял свои пять копеек про организацию периметра, Скай говорила, что жена Мистера Джексона обещала принести пирог в благодарность. Райдер пошутил, что они работают за пироги. Никто не упомянул Рокки. Никто не спросил, почему он уехал, не попрощавшись. Никто не заметил, что его не было рядом, когда Маршалл выходил из огня и разбирал завал. Стена, выросшая между ними, стала такой высокой, что даже самые близкие перестали её замечать. Она просто была. Как воздух. Как тишина. Маршалл сжал кулон сильнее. Металл впился в ладонь, но он не разжал пальцев. Боль была лучше, чем пустота. Она хотя бы была настоящей. Он лежал в темноте и думал о Рокки. О том, как тот стоял рядом, смотрел на него, ждал. О том, как его рука почти коснулась плеча. О том, как в его глазах была надежда — и как она погасла, когда Маршалл сказал «всё нормально». — Прости, — прошептал Маршалл в темноту. — Прости, что я не могу. Прости, что я боюсь. Прости, что я молчу. Никто не ответил. Тишина была плотной, живой, но безмолвной. Только ветер за окном шевелил шторы, и в этом ветре ему почудился шёпот. Три голоса, слитые в один: «Ты всегда будешь один. Это твой выбор» Маршалл закрыл глаза. Он знал, что они правы. Он выбрал одиночество. Он выбрал молчание. Он выбрал защищать всех — ценой собственной жизни, своего рассудка, своей связи с теми, кто был ему дорог. И он будет продолжать выбирать это. До тех пор, пока сможет. А когда не сможет — тогда посмотрим. Но сегодня он мог. Сегодня он снова промолчал. Утром он встал, умылся, надел чистую футболку с высоким воротником и спустился на кухню. Эверест пекла блины. Райдер пил кофе. Гонщик спорил с Зумой о вчерашнем вызове. Скай рассказывала Крепышу про новый поход в магазин. Рокки на кухне не было. Он вообще редко теперь приходил к завтраку. Маршалл смотрел на пустой стул напротив и думал: «Может быть, он тоже что-то видит. Может быть, мы оба видим. Просто молчим». Но это была глупая мысль. Рокки не видел монстров. Рокки просто не хотел его видеть. И правильно делал. Маршалл допил кофе, улыбнулся Эверест, сказал, что всё вкусно, и пошёл собираться на очередной вызов. Обычный день. Обычная жизнь. С монстрами в углах и молчанием вместо разговоров. Он вышел на веранду, вдохнул свежий воздух. Солнце поднималось над крышами, птицы пели, где-то лаяла собака. Всё было как всегда. И никто не спросил, почему у него под глазами тени. И никто не заметил, как дрожат его руки, когда он берёт кружку. Кроме троих. Они всегда замечали. Они стояли в тени старого дерева у ворот. Три силуэта. Они не двигались, не говорили. Просто смотрели на него. И в их взглядах не было ни злобы, ни ненависти. Только терпение. Бесконечное, всепоглощающее терпение. «Мы подождём — шептал ветер. — Мы всегда ждали. Мы будем ждать, пока ты не будешь готов. Или пока ты не сломаешься. Неважно. Ты наш» Маршалл перевёл взгляд на дорогу, на утреннее небо, на свет, который заливал базу. Он не обернулся на тени. Он знал, что они там. И знал, что они никуда не уйдут. — Я знаю, — прошептал он. И пошёл к гаражу, к новой миссии, к новому дню, к новой тишине. Потому что Маршалл научился скрывать. Улыбаться. Говорить «нормально», когда внутри всё горит. И он будет делать это до тех пор, пока может. А в углах комнаты, куда никто не смотрел, тени были чуть гуще, чем положено весенним утром. И если бы кто-то пригляделся, он мог бы заметить три тёмных пятна на полу веранды. Похожих на капли крови. Которые не смывались. И не исчезали. Но никто не приглядывался. Никто не смотрел туда. Кроме Маршалла. Он единственный, знал кто там и зачем они пришли