Освобождение

Я долго наблюдал за тем, как она спит, пока она, видимо почувствовав на себе долгий пристальный взгляд, сама не проснулась. Она вздрогнула, увидев моё лицо при тусклом свете ночника.  Страх на её красивом лице быстро сменился удивлением, но не исчез полностью — судя по тому, как она всё ещё прижималась спиной к изголовью кровати. Когда я встал, её грудь стала вздыматься чаще, и мой взгляд не мог не приметить на ней новую сорочку, в этот раз не её излюбленного розового цвета, а белую, почти прозрачную.  Я неровно сглотнул, пытаясь держать себя в руках, сильнее сжав руки в кулаки. — Я не уйду, как бы ты ни сопротивлялась. Я пытался бороться, честно, — я устало вздохнул. Было тяжело кому-то открываться, особенно так откровенно. — Я не хочу уходить, не могу. — С каждым разом моё сердце колотилось сильнее. — И я знаю, ты тоже не хочешь. Просто позволь быть рядом. Я не буду прикасаться к тебе, если ты не захочешь этого. Не в этот раз. Она пристально смотрела на меня.  Казалось, это молчание длилось вечно. Я не мог понять по её выражению лица, что она думает, что чувствует, и это пугало ещё больше. Мне казалось, что будет лучше, если я сам убью её, чем буду жить с осознанием, что она где-то ходит не моя, чем снова почувствую эту горечь отвержения. Она откинула тяжелое одеяло, и даже при тусклом свете я видел очертания её тела. Чёрт, сорочка была слишком прозрачной. Она будто нарочито медленно встала и подошла ко мне вплотную, так что я почувствовал её горячее дыхание на своей шее.  Она опрокинула голову и посмотрела на меня сверху вниз, сверля долгим и мучительным взглядом.  Я смотрел на неё и не мог понять, что она хочет этим сказать, пока она сама не встала на носочки и не прижалась щекой к моему подбородку, мягко обхватив моё лицо руками. Я чувствовал, как она словно вдыхает мой запах, как едва задевает губами шею, а потом снова возвращается к лицу, чтобы поцеловать меня, мягко и почти невесомо. Я бы сказал, что был на седьмом небе от счастья, что забыл, как на мгновение дышать. Я даже не шевелился, чтобы не спугнуть её, будто моё малейшее движение заставило бы её отдалиться. — Я уже и не надеялась, что ты придёшь. Одно предложение. Но этого было достаточно, чтобы я внутри чувствовал облегчение, сменившее непонятную тревогу, взявшуюся из ниоткуда. Значит, она ждала меня? Зачем? — Ты ждала? — почти еле слышно спросил я. Она замешкалась, но промолчала, продолжая всё так же прижиматься ко мне, из-за чего я чувствовал, как вздымается её грудь. — Я не знаю почему и откуда это, но я тоже не хочу отпускать тебя. Признаться честно, после нашей встречи я постоянно думала о тебе и хотела даже прийти ещё раз, но боялась, что ты отвергнешь меня… как все остальные. — Остальные? Я удивился её признанию. Теперь многие вещи встали на свои места. — Я не знаю, как любить, но обещаю, что научусь, если ты покажешь. — Я тоже не умею, — горько признался я. Она помрачнела, словно что-то осознав, но потом продолжила: — Это тяжелая для меня тема. Признаться честно, тяжело жить, когда все кругом считают тебя чудачкой, со странными интересами. Все либо пользовались мной, либо отвергали по непонятной мне причине. Быть может, я слишком странная и не вписываюсь, но ты первый, кто не испугался этой странности… — Не испугался, — кивнул я, словно подтверждая свои же слова. — Потому что сам странный. Она горько усмехнулась, но потом что-то мучительное появилось на её лице. — Обещай, что не бросишь меня. Я не выдержу… этого. Внутри меня что-то надломилось. Она была такой же одинокой, как и я. И, как я, она тоже пыталась заполнить эту пустоту, отчаянно пряча её за любовью к старым фильмам и музыке, пытаясь заглушить эту внутреннюю боль. Признаться честно, мне было тяжело поверить, что кто-то мог отвергнуть её. Она была такой красивой, словно недосягаемая богиня.  Быть может, это и было главной причиной её страданий? Она была слишком прекрасной для простого смертного. — Обещаю, — впервые в жизни я говорил уверенно, потому что знал: я больше не смогу её отпустить, не теперь, когда она сама сделала первый шаг навстречу. Она снова поцеловала меня, но я уже не сдерживал свои порывы, жадно впиваясь в её губы. Наши движения были слишком хаотичными, слишком сумбурными, так что мы еле дошли до кровати, едва не спотыкаясь. Мы то целовались до посинения, отрываясь друг от друга, чтобы отдышаться, то снова сливались в поцелуе. Она сама нависла надо мной, стянув с меня футболку. Я почувствовал лёгкий укус в шею и сам чуть не застонал от удовольствия. Мне чертовски нравилось, как её застенчивость временами сменялась страстью. Я смотрел на то, как она сама расстёгивает ремень, стягивает джинсы, как сама насаживается, задавая ритм. Я вцепился пальцами в её бедра, до крови прикусив губу. Я опрокинул голову от удовольствия, не в силах выдерживать столько наплыва эмоций и ощущений. Почему это было так хорошо? Так вот какого это — когда тебе отвечают взаимностью, когда кто-то добровольно разделяет с тобой такие интимные моменты. Она то замедлялась, то ускорялась. Я мог сказать, как ей было хорошо, по тому, как она приоткрывала губы, издавая едва слышный стон, и по тому, каким затуманенным был её взгляд. Она периодически наклонялась за коротким поцелуем либо чтобы оставить короткий засос на шее. И то и другое было чертовски приятным. Она кончила первой, издав почти надрывный стон. Потом слезла, и пары движений её рук было достаточно, чтобы я достиг своей кульминации. Мы долго лежали, пытаясь отдышаться. Потом привели себя в порядок и легли спать. Спала только она, крепко прижимаясь к моей груди, а я слушал её размеренное дыхание. Я снова чувствовал запах корицы и мёда, исходивший от её волос, который стал мне уже таким привычным и родным. Внутри, где-то глубоко, я понимал, что это либо конец, либо начало нашего конца, но любой исход я был готов принять со смирением.