Часть 1. Изгнанница. Друг среди зелени.

Её сожгли бы на костре, если бы она осталась. Вероника знала это так же ясно, как знала, что трава зеленая, а небо голубое. Костер — их любимый способ расправляться с теми, кто отличается. С теми, кто шепчет ранам, и они затягиваются. С теми, чей голос заставляет сердце биться чаще, даже когда разум кричит «нет». С теми, кто не стареет. Семьдесят три года в одном и том же теле — этого достаточно, чтобы соседи начали креститься и шептать «ведьма». Она не была злой. Она никогда не была злой. Вероника лечила их детей, когда те кашляли кровью. Она находила пропавшую скотину. Она танцевала на летний праздник, и урожай потом был вдвое богаче. Но страх оказался сильнее благодарности. Когда умер старый кузнец — от старости, просто сердце остановилось во сне — его сын указал на неё. «Она наслала порчу», — сказал он, и толпа подхватила. Всегда находится кто-то, кто подхватит. Она сбежала за день до того, как они пришли с факелами. Лес принял её. Лес всегда принимал своих. Три дня она брела сквозь чащи, что люди называли проклятыми, и на третью ночь нашла его — странное мерцание между двумя старыми дубами, будто воздух стал жидким, будто сама реальность истончилась до мыльного пузыря. Вероника не думала. Она шагнула. И мир перевернулся. Средиземье встретило её запахом сосны и земли. Здесь не пахло страхом. Здесь пахло дикой, первозданной жизнью, и Вероника заплакала — впервые за много лет — от облегчения. Лес Галиорн оказался огромным. Она бродила по нему несколько дней, питаясь ягодами и удивляя местных белок своей способностью понимать их тревожное стрекотание. Но настоящая встреча случилась на опушке, где домик на курьих ножках показался бы уместнее, чем то, что она увидела: хижина, вросшая в огромное дерево, и странный старик с птицами в растрёпанных волосах. — О, — сказал старик, разглядывая её поверх очков, насаженных на нос самым бесцеремонным образом. — О! Ты не отсюда. Радогаст Бурый оказался именно тем, кто ей был нужен. Он не задавал лишних вопросов о том, как она здесь оказалась. Он спросил только: «Ты умеешь разговаривать с растениями?» — и когда Вероника протянула руку к увядающему кусту, и тот мгновенно ожил и покрылся бутонами, старик широко улыбнулся. — Оставайся, — сказал он просто. Она осталась. Шли годы. Для Вероники время потеряло смысл — она и раньше не старела, а в Средиземье, среди существ, чья жизнь исчислялась веками, её бессмертие перестало быть проклятием. Радогаст не спрашивал о её прошлом. Он показывал ей звериные тропы, учил различать голоса птиц, знакомил с тайнами этого мира. Вероника оказалась ведьмой природы — здесь, как и в её родном мире, она чувствовала пульс земли, слышала, как текут соки в древесных стволах, могла залечить любую рану, если раненый был готов принять её помощь. Но были и отличия. Здесь магия была сильнее. Здесь её песня могла заставить танцевать даже медведя, а её танец — тронуть сердце, которое тысячу лет не знало тепла. — Будь осторожна, — предупредил её Радогаст однажды. — Твоя магия прекрасна, но люди и эльфы могут испугаться. Они всегда боятся того, что не могут контролировать. Вероника усмехнулась. Она знала это лучше, чем кто-либо.