Часть 36

Глава 36: Наступление ночи  Текст главы К тому времени, как Эрен добрался до казармы, свет снаружи уже стал тусклым и неровным, превратив окна в темные зеркала, в которых комната отражалась четче, чем двор за ней. Когда он вошел, никто не произнес ни слова. Жан сидел на краю ближайшей койки, уперев локти в колени и сцепив руки так крепко, что побелели костяшки пальцев. Армин стоял у маленького столика у окна с чашкой, которую он, видимо, налил, но забыл выпить. Микаса по-прежнему стояла у двери, не загораживая ее, но достаточно близко, чтобы Эрен заметил ее раньше, чем кого-либо еще. Конни стояла в дальнем конце комнаты и мерила шагами пространство, делая три шага вперед и три назад, с напряженной, резкой энергией человека, который пытается не сорваться, но у него ничего не выходит. В комнате пахло шерстью, пылью, влажной кожей и затхлым запахом лампового масла. Было слишком тихо. Эрен закрыл за собой дверь. Защелка захлопнулась слишком громко. Никто не сказал: «С возвращением». Никто не сказал ничего бесполезного вроде: «Как дела?» или «Ты в порядке?», потому что ответы на оба вопроса были настолько очевидны, что слова только усугубили бы ситуацию. Конни перестала расхаживать по комнате. «Где Саша?» Вопрос прозвучал так, будто что-то уже было сломано. Эрен уставился на него. Лицо Конни исказилось так, как Эрен никогда раньше не видел. Не от страха. Не совсем. Скорее от того, что страх выжег все внутри, оставив лишь что-то более острое. Он сжал руки в кулаки. Один ботинок стукнул по половицам, но он заставил себя успокоиться. — Где она? — повторила Конни. Армин ответил раньше Эрена. — С медиками, — тихо сказал он. — У нее дважды сломана рука. Ее сразу увезли на лечение. Конни уставилась на него. — Дважды? Армин кивнул. — Но она была в сознании. Она говорила. — Это ничего не значит, — слишком быстро и громко выпалила Конни. И тут же, прежде чем гнев успел выплеснуться куда-то еще, добавила: — Нет, это не так… Я знаю, что это что-то значит, просто… Он замолчал и провел рукой по лицу. Джин встала. «С ней все будет в порядке». Конни рассмеялась. Это был ужасный звук. «Ты этого не знаешь». Джин сжала зубы. «Нет, — сказала она. — Не знаю. Но это же Саша». «Джин, сломанные кости так не заживают». — Нет, — снова сказала Джин, на этот раз более резко, — но если ты начнешь вести себя так, будто она умерла, хотя это не так, я сама выброшу тебя из окна. Конни посмотрел на него. На секунду Эрену показалось, что тот вот-вот набросится на него. Но вместо этого Конни резко отвернулся, подошел к стене, уперся в нее обеими руками и застыл, склонив голову. «Надо было держаться ближе к ней», — пробормотал он. Никто не ответил. Конни снова рассмеялся, на этот раз тише и еще более надломленно. «Я знал, что она позади меня. Я знал, что она там. А потом все стало...» — он сглотнул. «Все стало слишком плохо слишком быстро. Я думал, что если срежу путь, то смогу увести одного из них от нее, а потом оглянулся, а она уже лежала на земле, и я все равно...» Он остановился. Комната вокруг него замерла. Эрен остался у двери, потому что никак не мог заставить себя сделать шаг вперед, как будто, переступив порог, он снова станет частью чего-то человеческого, а он к этому не был готов. Микаса взглянула на него. Затем снова посмотрела на Конни. «Ты пытался выжить», — сказала она. Конни покачал головой. «Этого недостаточно». «Так и должно быть», — тихо сказал Армин. Конни отвернулся. Повисшая после этого тишина была такой, какой Эрен привык ее видеть на тренировках, на совещаниях, во всех тех случаях, когда все понимали, что происходит на самом деле, но никто не хотел быть первым, кто произнесет это вслух. Наконец Джин заговорил. «Они были ветеранами». Никто не шелохнулся. Голос Жана стал тише, в нем слышалось изнеможение и что-то еще, что он пытался скрыть. «Это был отряд Леви. Они знали, что делают». Он перевел взгляд с Конни на Армина и снова отвернулся. «И они все равно...» Он не договорил. Ему и не нужно было. Конни оттолкнулся от стены с такой силой, что затрещала рама кровати рядом с ним. «В этом-то и проблема». Джин посмотрела на него. «Если они так легко умирают, то что, черт возьми, нам делать?» На последнем слоге ее голос сорвался. Не только от страха. От ярости, вызванной страхом. Микаса скрестила руки на груди. «Они не умерли легко». Конни снова рассмеялся, но в его смехе не осталось ничего, кроме горечи. — Тогда как бы вы это назвали? Лицо Микасы не изменилось. — Я бы назвала это экспедицией за пределы стен. Жан тихо выругался себе под нос. — Это не помогает. — Она права, — сказал Армин. Конни резко повернулась к нему. — О, это хорошо. Отлично. Теперь мы говорим спокойным голосом. Армин не отвел взгляд. — Я говорю тем голосом, который еще могу использовать. Что-то в этом ответе резануло слух. Этого было недостаточно, чтобы успокоиться. Но достаточно, чтобы напомнить всем, что все это происходит не только с Конни. Армин выглядел таким усталым, что на мгновение показался старше всех присутствующих. Его руки были спокойны только потому, что он сам так решил. Когда его взгляд упал на Эрена, выражение его глаз мгновенно изменилось. Смягчился. Не из жалости. От этого было бы легче отказаться. Просто из уважения. Вот оно, тупо подумал Эрен. Теперь он тоже это видит. Армин мало что упускал из виду, когда это было важно. Микаса проследила за тем, куда переключилось внимание Армина, и снова посмотрела на Эрена — на этот раз по-настоящему, не бросая быстрых взглядов по сторонам, как делала с тех пор, как он вошел, а так, что он почувствовал этот взгляд как физический контакт. — Эрен, — сказала она. Он уставился в пол. — Что? Это слово прозвучало слишком резко. Он понял это в тот же миг, как оно слетело с его губ. Микаса тоже это поняла, но просто подошла ближе. — Тебе нужно присесть. — Я в порядке. Ответ вырвался сам собой. Жан даже усмехнулся. Конни повернул голову и бросил взгляд через плечо. Армин поставил нетронутую чашку на стол. Выражение лица Микасы не изменилось. «Нет, — сказала она. — Ты не такой.» В комнате снова стало тихо. Эрен тихо усмехнулся. Он тоже ненавидел этот звук. «Что тебя выдало?» Микаса проигнорировала его горечь. «Ты дрожишь». Эрен опустил взгляд. Его руки дрожали. Слегка. Достаточно. Он сжал их в кулаки. — Я сказал, что со мной все в порядке. — Эрен, — сказал Армин, и в его голосе было столько заботы, что Эрен инстинктивно отпрянул, — тебе не нужно... — Да, я знаю. — Слова прозвучали слишком быстро. Слишком громко. Конни полностью отвернулась от стены. Жан напрягся. Плечи Микасы слегка дрогнули. Армин застыл на месте. Эрен услышал собственное дыхание. Слишком тяжелое. Слишком прерывистое. Но он все равно продолжал идти, потому что теперь, когда появилась первая трещина, остановиться казалось невозможным. — Да, я знаю, — повторил он, на этот раз тише, но не спокойнее. — Я должен быть в порядке, потому что если нет, то мне придется об этом думать, а я не могу... Он остановился. Армин сделал осторожный шаг вперед. — Ты можешь. — Нет. — Да. — Нет, — снова сказал Эрен, и сила его голоса удивила даже его самого. — Нет, не могу. Его голос стал хриплым. Конни уставилась на него. Микаса очень тихо спросила: «Что случилось?» Это был неправильный вопрос. А может, единственный правильный. Эрен посмотрел на них всех и увидел то, чего они еще не знали, то, что они видели только снаружи, в крови, тишине и в условиях численного превосходства противника, — то, что происходило среди деревьев, где звук переставал что-либо значить, а выбор становился чем-то таким, что осознаешь только после того, как люди мертвы. У него перехватило дыхание. Он сглотнул. Первым изменилось лицо Армина. Не потому, что Эрен что-то сказал. Потому что Армин уже понимал, что тот вот-вот скажет. — Они погибли из-за меня, — произнес Эрен. Его голос не стал громче. Он стал тише. От этого стало еще хуже. Микаса тут же ответила. «Нет». Эрен посмотрел на нее. «Да». «Нет». «Я мог бы трансформироваться». Никто не шелохнулся. Конни нахмурилась. «Что?» Джин переводила взгляд с одного на другую. Эрен слишком хорошо знал, как меняется выражение лица Армина. Именно так он выглядел, когда понимал, насколько опасным может стать разговор. Голос Микасы стал резче. «Ты сделал выбор, который должен был сделать». «Я сделал неправильный выбор». «Ты этого не знаешь». «Знаю». «Эрен...» «Они защищали меня. Это была их работа с самого начала. Защищать Эрена Йегера. Защищать проклятого оборотня-титана». Слова прозвучали жестче, они вырвались откуда-то из глубины, где-то ниже гнева и ближе к стыду. «В этом и был смысл. Весь строй сузился вокруг меня, и они это знали, но все равно...» Его голос дрогнул. Он тут же отвел взгляд, злясь на себя за это. Конни уставилась на него. «Ты не трансформировался?» Эрен невесело усмехнулся. «Нет». «Почему?» «Потому что Леви запретил». В комнате воцарилась тишина. Жан моргнул. «Что?» Эрен уставился на стену за плечом Конни, потому что смотреть на кого-либо из них стало вдруг невыносимо. «Была возможность, — сказал он. — Одна. Может, две секунды. Я мог бы это сделать. Но титаны уже приближались, и если бы я трансформировался там, посреди всего этого...» — он сглотнул. — Леви приказал мне этого не делать. Первым заговорил Армин. «Значит, ты подчинился». «Да». «И ты считаешь, что это значит... «Это значит, что я стоял там, пока они умирали». «Нет», — сказала Микаса. «Да». «Нет», — повторила она, подойдя ближе. «Это значит, что ты выполнил приказ в невозможных условиях». Эрен резко повернулся к ней. «Это значит, что Петра мертва». После этих слов воцарилась гробовая тишина. Он видел, как это слово поразило их всех. Дело было не в том, что Петра умерла, — они уже знали об этом или догадывались. Нет, дело было в другом. Впервые в комнате прозвучало ее имя. В этот момент смерть перестала быть абстрактным понятием и покрытыми саваном телами и стала человеком, которого они все знали. Конни тяжело опустился на ближайшую койку, словно его колени наконец перестали притворяться, что держат его. Жан отвернулся. Армин опустил глаза. Микаса не шелохнулась. Эрен ненавидел себя за то, что сказал это. Он ненавидел себя еще больше за то, что какая-то часть его хотела, чтобы они тоже почувствовали всю силу его слов. — Дело было не только в Петре, — сказал он тише, и от этого в комнате стало еще хуже. — Во всех них. В Элде. В Гюнтере. В Олуо. Они пытались уничтожить Бронированных, и я просто... Он снова замолчал. Во рту пересохло. Армин осторожно произнес: «Ты не знаешь, что превращение могло бы их спасти». Эрен снова рассмеялся. «Да, — сказал он. — Знаю». «Ты не можешь этого знать». «Я знаю, что они были бы живы, если бы я что-то предпринял». «Ты не можешь этого знать, Эрен». «Довольно». Армин долго смотрел на него. «Нет, — сказал он, и хотя его голос по-прежнему звучал мягко, в нем появилась сталь, — это не так». Эрен уставился на него. Лицо Армина побледнело от напряжения, но он не отвел взгляд. «Ты не можешь считать, что каждая смерть рядом с тобой — это твоя вина, — сказал он. — Ты не можешь присвоить себе все это только потому, что выжил». Грудь Эрена сдавило так, что стало больно. «Это была моя работа». «Это была твоя работа». «Нет...». «Да». Эти слова пронзили его насквозь. Не потому, что Армин повысил голос. Он почти никогда этого не делал. Конни переводила взгляд с одного на другого с пустым, измученным недоверием. Микаса сказала: «Он прав». Эрен повернулся и к ней. “Конечно, ты бы так сказал”. Ее глаза сузились. “И, конечно, ты скорее разорвал бы себя на части, чем признал, что был не единственным в том лесу”. Это приземлилось сильнее, чем что-либо другое. На секунду Эрен вообще забыл, как отвечать. Джин, наконец, заговорила в образовавшуюся паузу. “Ну и что”, - сказал он грубым голосом. “Это все? Мы что, просто должны сидеть здесь и делать вид, что все в порядке? — Нет, — ответил Армин. Джин посмотрела на него. — Тогда что? Армин медленно выдохнул. — Мы ничего не делаем. Конни провела обеими руками по его лицу. — Саша должна быть здесь. Никто не ответил. Конни сглотнула. «Я знаю, что это не... Я знаю, что она жива, я знаю, но она должна быть здесь». Джин снова села. «У нее сломана рука». «Я не это имела в виду». «Я знаю». Конни опустила взгляд. «Она кричала, когда ее сняли с лошади». Лицо Микасы едва заметно дрогнуло. Армин наконец сел на стул возле стола, как будто стоять было слишком тяжело, а притворяться, что ничего не происходит, — слишком утомительно. «Мы можем зайти к ней попозже», — сказал он. Конни покачал головой. «А вдруг она спит?» «Тогда мы будем знать, где она». «А вдруг...» Он замолчал. Армин кивнул. «Я знаю». Эрен больше не мог оставаться в комнате. Он понял это еще до того, как пошевелился. Может быть, и они тоже поняли. Микаса увидела это первой. «Эрен». Он шагнул к двери. — Не надо. — Ее голос стал резче. — Куда ты идешь? — Не знаю. «Это не ответ». «Это единственный ответ, который у меня есть». Армин снова встал. «Тебе сейчас не стоит оставаться одному». Эрен тихо посмеялся. Микаса потянулась к нему. Эрен отпрянул, прежде чем она успела дотронуться до него. «Отпусти меня». На этот раз его слова прозвучали почти как предупреждение. Не ей. Всем им. Микаса остановилась. Ее руки упали по швам одним резким, выверенным движением. Это ранило сильнее, чем если бы она продолжала пытаться. Армин посмотрел на него с тем самым выражением, от которого всегда становилось только хуже: понимание, которое ни к чему не ведет. «Тебе не обязательно делать это в одиночку», — сказал он. «Да», — ответил Эрен. «Нет». «Да». Беспощадная уверенность в собственном голосе, казалось, удивила их всех. Даже его самого. Он открыл дверь. В комнату сразу же ворвался холодный воздух из коридора. Позади него Конни сказала: «Эрен...» Он не обернулся. Если бы он обернулся, то не смог бы вынести их взгляды. «Я не могу», — сказал он, не понимая, что имеет в виду: комнату, разговор, горе, чувство вины или просто то, что он остается там, где люди пытаются ему помочь, хотя помощь сейчас кажется невыносимой. Потом он ушел. В коридоре за казармой было темнее и холоднее, чем в комнате, а на каменном полу еще ощущались последние отголоски вечерней прохлады. Вдоль стен через равные промежутки были зажжены лампы, отбрасывавшие неглубокие лужицы света с длинными полосами тени между ними. Где-то в глубине коридора хлопнула дверь. Мимо пробежал медик со сложенными бинтами в руках и даже не взглянул на него. Эрен продолжал идти. Он не знал, куда направляется. Он знал только, что не может остановиться. --- Когда дверь за Леви закрылась, кабинет показался ему просторнее. Не потому, что сама комната изменилась. Это было все то же узкое пространство, что и утром: стол, стул, полки, окно, лампа, бумаги, разложенные с механической точностью. Стены были простыми. Половицы — старыми. В воздухе слабо пахло чернилами, чаем, влажной шерстью и спиртовым раствором, которым медик ненадолго протер его лодыжку, прежде чем он велел ему убираться, но, к сожалению, его приказ был проигнорирован из-за прихода командующего Эрвина. Что изменилось, так это отсутствие. Леви сидел за столом, перед ним лежал отчет Петры о потерях. Он несколько секунд не мог прочитать последний абзац, потому что между ним и страницей маячила пустая комната. Обычно к этому часу уже должны были бы вмешаться. Олуо стучал без всякого терпения, как будто решил, что какое-то оборудование нужно защитить от оскорбления, которого никто не наносил. Гюнтер приходит с уже рассортированными линейными запасами, не дожидаясь, пока его об этом попросят. Элд ненадолго заходит, чтобы передать заявку на техническое обслуживание и сухо высказаться по поводу остального оборудования, после чего уходит. Чаще всего это была Петра, потому что она лучше всех из них чувствовала момент и могла войти в комнату, где Леви был настроен на административный лад, так, чтобы ему не захотелось выбросить эту комнату в окно. Теперь осталась только бумага. Лампа на краю стола горела ровным светом, окрашивая края отчетов в бледно-золотистый цвет и оставляя углы кабинета в прохладной тени. Леви снял пиджак несколько часов назад. Рукава его рубашки были закатаны. Лодыжка, перевязанная, несмотря на его возражения, пульсировала в такт сердцебиению, словно желая стать частью этого вечера, независимо от того, приглашали ее или нет. Он не обращал на это внимания. Или, скорее, относился к этому так же, как ко всей боли, которую пока нельзя было унять: как к досадному неудобству, которое не вовремя. В дверь постучали. Слишком размеренно, чтобы это была Ханджи. Слишком уверенно, чтобы это был кто-то из медиков, которых Леви уже прогнал. — Входите. Эрвин вошел без церемоний. Он сменил плащ, но не манеру держаться. Синяки на ребрах все еще давали о себе знать: он шел по комнате слегка скованно и осторожно опустился в кресло напротив стола. В остальном он выглядел точно так же, как всегда после катастрофы: более собранным, но не менее. Спокойствие, обостренное ответственностью, а не избавлением от нее. Леви бросил на него один взгляд. «Тебе нужно прилечь». Эрвин скривил губы. «Тебе тоже». Леви ничего не ответил. Эрвин посмотрел на перевязанную лодыжку, потом на стопку отчетов на столе, потом снова на Леви. «Этого было недостаточно, чтобы заставить медика уйти». «Это было ради меня». «Я уверен, что так и было». Наступила тишина. Молчание давалось нелегко. За дверью кабинета доносились приглушенные звуки из штаб-квартиры: шаги, тихие голоса, скрип дерева, какой-то грохот в дальнем конце коридора, словно кто-то уронил поднос или инструмент, и медсестра уже теряла терпение из-за того, кто это сделал. Обычные звуки. Беспокойные, рабочие звуки. Такие звуки издают здания, когда пытаются функционировать. Эрвин небрежно сложил руки на груди. «Пострадавшие учтены». Леви ждал. Эрвин продолжил: «Саша Блуз поправится. Рука в порядке. У Хэнджа нет сотрясения мозга, хотя, подозреваю, это важно только для медика, который их осматривал. Остальные выжившие кадеты отделались синяками и усталостью, ничего серьезнее». Он поднял глаза. «Ты единственный из командного состава, кому официально запрещено участвовать в полевых тренировках в течение недели». Леви холодно посмотрел на него. «Похоже, офицер слишком долго возился с бланком». «Этим офицером, — сказал Эрвин, — был я». Леви тихо цокнул языком. Эрвин не улыбнулся. «Вы можете проигнорировать это ограничение, если хотите, — сказал он. — Но я бы предпочел, чтобы вы этого не делали». Леви слегка откинулся на спинку стула. “Неужели я кажусь тебе непредсказуемым”. “Нет”. “Тогда доверься моему суждению”. “Верю”. Эрвин сделал паузу. “Вот почему я прошу тебя воспользоваться этим”. В комнате снова воцарилась тишина. Леви посмотрел на лежащий перед ним отчет, а затем закрыл его скорее осторожно, чем насильно. Взгляд Эрвина остановился на этом движении. Наконец он сказал: “Офицеры службы поддержки сейчас обрабатывают детали восстановления. У нас есть подтверждение по Петре Рал, Эльд Джинну, Гюнтеру Шульцу и Олуо Бозадо ”. Лицо Леви не изменилось. Имена по-прежнему актуальны. Уже не так резко. Резкость была уместна на поле, у ворот, при первом взгляде на простыни во дворе. Сейчас все было более приглушенным и размеренным. Возможно, дело было в тяжести. В той тяжести, которая не нуждалась в зрелищности, чтобы сокрушить. Эрвин продолжил, потому что такие люди, как они, переставали говорить то, что нужно, только когда необходимость в этом отпадала. «Тела перевезут до рассвета». Леви кивнул. «Я знаю». «Я так и думал». Эрвин никогда не забывал о разнице между тем, что нужно сказать, и тем, что человек уже знает. Леви посмотрел в окно. За стеклом была лишь темнота и слабое отражение лампы. «Я займусь личными вещами утром». Эрвин долго изучал его взглядом. Затем очень тихо произнес: «Тебе не обязательно делать все самому». Леви оглянулся на него. «Да, — сказал он. — Обязательно». По крайней мере, этот ответ Эрвин не стал оспаривать. У него хватило такта не лезть на рожон. Вместо этого он слегка поерзал в кресле, и от этого движения у него перехватило дыхание, но он взял себя в руки. Леви заметил это. — Тебе нужно прилечь, — повторил он. Эрвин выдохнул. — И перестань отмахиваться от медиков, как будто они существуют только для того, чтобы доставлять тебе неудобства. — Для этого им нужно стать менее неудобными. Выражение лица Эрвина почти изменилось. Почти. Затем оно снова стало серьезным. — Ты сделал все, что мог. Вот и все. Леви слегка прищурился. «Нет». Эрвин не отвел взгляд. «Да». «Недостаточно.» Ответ последовал незамедлительно. Без драматизма. Без жалости к себе. Просто констатация факта, как это бывает, когда к фактам примешивается слишком много крови. Эрвин на мгновение замолчал. От этого в комнате стало еще теснее, чем от спора. Потому что, когда Эрвин Смит предпочитал хранить молчание, это редко означало, что у него нет ответа. Чаще всего это означало, что ответ у него есть, но он понимает, что толку от него не будет. Наконец он сказал: «Никто из тех, кто служит под моим началом, не покидает стены крепости в полной уверенности». Леви поджал губы. «Это не одно и то же». «Нет». Это было не одно и то же. Они оба это знали. Леви посмотрел на стол, на закрытый отчет, на стопку имен, сроков и структур, которые не выдержали из-за чрезмерной нагрузки и нехватки времени. Где-то под всем этим скрывался простой, но бесполезный факт: однажды Петра оглянулась на него, стоя среди деревьев, словно ждала приказа, который он не успел отдать достаточно быстро, чтобы спасти ее. Он не хотел об этом думать. Но мысль все равно пришла. Эрвин снова пошевелился и на этот раз даже не попытался скрыть боль, пронзившую его ребра. Леви заметил это. «Все еще никаких переломов?» «Нет». «Жаль». Губы Эрвина дрогнули, но это было не похоже на улыбку. «Я тронут вашей заботой». «Это не забота». «Нет, — сказал Эрвин. — Конечно, нет». В дверь постучали. Ни один из них не ответил достаточно быстро, чтобы предотвратить открытие. Хандж вошел в комнату, за ним следовал Моблит, а в двух шагах позади — врач с напряженным выражением лица человека, которому уже несколько раз сказали «нет», но который предпочел упорство капитуляции. Терпение Леви тут же иссякло. «Нет». Хандж моргнул. «Очень эффективный способ приветствовать людей». «Это было не приветствие». «Понятно». Врач откашлялся. «Капитан, мне нужно еще раз осмотреть лодыжку». «Нет». Хандж скрестил руки на груди. «Видите, это уже начинает повторяться». Леви посмотрел на них. «Если вы пришли сюда, чтобы раздражать всех вокруг, уходите». «Они не приходили, — тихо сказал Моблит. — Это я пришел». Леви уставился на него. Это раздражало даже больше, чем присутствие Ханге. Моблит обычно вмешивался только тогда, когда ситуация уже настолько ухудшалась, что требовалась его помощь. Врач попытался еще раз. «Отек может увеличиться за ночь, если сустав не зафиксировать должным образом». «Он уже зафиксирован». «Повязкой», — сказал мужчина. — «Плохо». Леви бросил взгляд на лодыжку, словно слегка обидевшись на то, что она вообще существует. Хандж прислонился к дверному косяку. «На ней нельзя тренироваться». Леви повернул голову. «Смотри, как я делаю». «Нет», — сказал Хандж. — Вообще-то, в данном случае я бы не стал этого делать.  — Эрвин, предатель, — сказал он, — его официально отстранили на неделю. — Хандж обрадовалась. — Ты оформил документы? — Да. — Отлично. Леви с отвращением переводил взгляд с одного на другого. «Вам всем должно быть неловко.» Врач шагнул вперед, прежде чем Леви успел подобрать более действенную фразу, чтобы его остановить. «Капитан». Леви выдохнул через нос. «Побыстрее». Это была не капитуляция. Это была арифметика. Врач тоже это понимал и не стал изображать облегчение. Он присел на корточки, проверил повязку, легонько ткнул в сустав, отчего по ноге Леви и почти до самых зубов пробежала волна боли, а затем умело затянул повязку, пока Хандж наблюдал за происходящим от двери, словно это было вечернее развлечение, которого они не ожидали, но были готовы принять. Моблит, по крайней мере, имел порядочность изобразить раскаяние. Когда врач закончил и встал, Леви сказал: «Ну что, с меня хватит». Мужчина собрал свои инструменты. «На сегодня все, капитан». «Хорошо». Хэнг отошел от дверного косяка. «Вам нужно поспать». Леви посмотрел на них. «Почему?» «Потому что выглядите так, будто вас вытащили из могилы и заставили заполнять бумаги». «Звучит продуктивно». — Нет, — ответил Хандж, и впервые с тех пор, как они вошли в комнату, в его обычно непринужденном голосе проскользнули нотки потрясения. — Не сегодня. В офисе снова воцарилась тишина. Даже Леви ответил не сразу. Хэндж заметил, что все замолчали, понял, в чем дело, и сделал нечто настолько редкое, что это почти настораживало: они замолчали сами, без принуждения. “Пошли”, - сказали они врачу. Моблит кивнул Эрвину, затем Леви. Они втроем удалились. Дверь закрылась. Ровно на секунду комната показалась больше. Затем опустела. Эрвин осторожно встал со стула, на мгновение прижав руку к ушибленной стороне ребер, прежде чем снова упасть. “Я оставляю тебя с этим”. Леви кивнул. У двери Эрвин остановился. Не оборачиваясь, он сказал: «Курсанты потрясены». Леви слегка прищурился. «Это нормальная реакция». «Да». Молчание. Затем: «Особенно Эрен». Вот оно. Леви посмотрел на закрытую дверь. «Он это переживёт». Тон Эрвина оставался ровным. «Я не совсем это имел в виду». Леви не ответил. Эрвин подождал на секунду дольше, чем того требовала вежливость, а затем позволил тишине воцариться вместо того, что они могли бы сказать друг другу. Когда он ушел, в кабинете снова воцарилась тишина, и Леви почувствовал себя так, словно находится не в комнате, а в каком-то замкнутом пространстве. Несколько секунд Леви сидел неподвижно. Затем потянулся за следующим отчетом. Бумага ждала. Лампа горела. Его лодыжка пульсировала. Снаружи штаб-квартира продолжала свои неустанные попытки жить. А где-то в другом месте в этом здании — достаточно далеко, чтобы его не было видно, но достаточно близко, чтобы это имело значение, — паренек почти наверняка разваливался на части под тяжестью того, что у Леви не было ни времени, ни возможности исправить сегодня вечером. Леви уставился на лежащую перед ним страницу. Затем отложил ручку. Впервые с момента возвращения он позволил себе всего одну короткую, бесполезную мысль, не имеющую никакой тактической ценности. Теперь ему не нужно было следить за тем, чтобы Петра не заметила первой. Осознание этого факта пришло с тихой неизбежностью. Он медленно откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Всего на мгновение. Когда он снова их открыл, кабинет остался таким же, как и прежде: упорядоченным, тихим, неправильным. И ночь, очевидно, еще не закончилась ни для кого из них.