Часть 44

Глава 44: Повреждение периферии  Текст главы К утру следующего дня проблему стало невозможно игнорировать даже со стороны. «Это, — подумал Джин со все возрастающим раздражением, во второй раз поправляя ремни на своей сбруе, хотя в этом не было особой необходимости, — пожалуй, самая неприятная часть всей этой ситуации». Проблемы проще решать, когда они очевидны. Неудачное приземление. Отсутствующее лезвие. Сломанный ремень. Даже горе, если оно проявляется достаточно явно, можно увидеть и по-настоящему возненавидеть. Этот случай развивался в противоположном направлении. Все началось с переутомления. Все было довольно просто. Все это видели. Эрен не спал. Эрен плохо питался. Эрен тренировался слишком усердно, а потом и вовсе перешел все границы, когда «слишком усердно» перестало быть обычным безрассудством и превратилось в нечто более отвратительное. Затем начались происшествия на поле боя. Госпиталь. К тому времени люди уже перестали спрашивать, все ли в порядке, и перешли к гораздо менее приятному вопросу: до какой степени все может дойти, прежде чем кто-то из начальства решит положить этому конец. Утренний воздух, проникавший в казарму через окна, был холодным и разреженным. Большинство из них проснулись еще до побудки — если не из-за субординации, то просто потому, что в последнее время штаб-квартира была не самым подходящим местом для крепкого сна. По доскам пола заскрипели сапоги. Защелкнулись пряжки ремней. Кто-то в конце ряда выругался себе под нос, уронив булавку для ремня, а когда его спросили, что случилось, стал отрицать, что вообще что-то произошло. Кровать Саши была пуста. Ее одеяло было аккуратно сложено, но отсутствие Саши было очевидно. Пока ее рука заживала, ее перевели на более легкую работу, а это означало, что по утрам не было привычного ворчания по поводу еды и постоянной уверенности в том, что Саша уже думает об обеде, пока остальные еще не до конца собрали вещи. Уже одно это должно было изменить атмосферу в комнате. Но этого не произошло, если не считать того, что над всеми ними висело еще более ощутимое отсутствие. Конни застегнул последнюю пряжку на своей сбруе с такой силой, что кожа протестующе заскрипела, и по привычке посмотрел на койку Эрена, но тут же вспомнил, что она тоже пуста. — Так долго он не протянет. Жан, прислонившись плечом к столбику кровати, на которой лежал, бросил на него взгляд, который мог бы ранить еще сильнее, если бы он не думал о том же большую часть ночи. «Бывало и хуже». Конни резко обернулась. «Нет, — сказал он. — Не так». Джин ответила не сразу. Микаса, сидевшая на краю своей койки и завязывавшая шнурки на одном ботинке, тихо сказала: «Он сам о себе не заботится». Она не умела преуменьшать. Отчасти поэтому ее слова прозвучали так убедительно. Джин взглянула на нее. — Можно и так сказать. Конни шумно выдохнул через нос и потянул за ремень, который и так был затянут как следует. «Вчера он не пришел на завтрак». «Он всю неделю толком не ел», — сказала Джин. Армин, стоявший в конце ряда со сложенной на груди курткой и не сводивший глаз с половиц, ничего не сказал. Это тоже было заметно. Конни переводила взгляд с Джин на Микасу, а потом на Армина и хмурилась все сильнее. «И что, мы просто позволим ему продолжать?» Джин коротко выдохнула. «Попробуй его остановить». Конни открыла рот. Закрыла его. Микаса сказала: «Я уже пыталась». Теперь Джин посмотрела на нее в упор. «И что?» Микаса на мгновение замерла, держась за шнурки, а потом туго затянула их. «Он не слушает». В его словах не было жалости к себе. И гнева, по крайней мере открытого. Только констатация факта, от которой почему-то становилось только хуже. Конни потер затылок и посмотрел на дверь. «Отлично. Это полезно». Джин не обратил на него внимания. «Дело не только в усталости». При этих словах Армин слегка приподнял голову, но по-прежнему молчал. Конни нахмурился. «А в чем еще?» Джин посмотрел на свои руки, потом снова на остальных. Ответ уже два дня крутился у него в голове, но он не решался произнести его вслух, хотя и был слишком очевиден, чтобы отмахнуться от него. «На поле он другой». Микаса сказала: «Он выкладывается по полной». «Да, — сказал Жан. — Но не только в этом дело». Теперь Армин поднял голову. Конни заметила перемену в атмосфере в комнате, и ей это явно не понравилось. «Что это значит?» Жан замялся. Не потому, что он сомневался в своем выводе. Просто произнести его вслух — значит сделать его реальным, чего он еще не сделал в своих мыслях. «Хуже всего, когда там капитан». В комнате воцарилась тишина. Конни моргнула. «Что, Леви?» Микаса не выглядела удивленной. «Да». Ее уверенность превратила это утверждение в нечто более серьезное. Конни переводила взгляд с нее на Джин, словно надеясь, что кто-то из них вдруг рассмеется и признается, что все это было выдумкой ради его спокойствия. Никто не ответил. «Почему это может усугубить ситуацию?» — спросил он. Жан поджала губы. «Потому что он старается не облажаться». «Нет, — вмешалась Микаса, прежде чем Конни успела ответить. — Дело не только в этом». Жан повернулась к ней. Микаса редко давала комментарии, если только не была уверена, что сможет их отстоять. Уже одно это придавало фразе больший вес, чем если бы ее произнесла Конни. Конни тоже это заметила. «...Что это значит?» Микаса не сводила глаз с полуоткрытой двери барака. «Это значит, что капитан Леви на него влияет». Фраза повисла в воздухе. Безжизненная. Опасная. Пальцы Армина почти незаметно сжались на сложенной куртке, которую он все еще держал в руках. Сначала Конни выглядела озадаченной, потом ей стало неловко, а потом она разозлилась из-за того, что все это произошло так быстро. «Это ведь про отряд, да?» «Все началось с него», — сказала Джин. «Но на этом все не закончилось», — ответила Микаса. Этого было достаточно, чтобы в комнате снова воцарилась тишина. Снаружи раздался один-единственный звонок в колокол, возвещающий о наступлении нового часа. Кто-то в коридоре объявил о начале следующей смены. Обычное утреннее утро постепенно обретало свои очертания, в то время как в казарме что-то оставалось незавершенным и упорно мешало работе. Джин посмотрела на Армина. «Ты за ним больше всех наблюдал. Что думаешь?» Армин поднял глаза. На секунду Джин показалось, что он действительно может ответить на вопрос. Судя по выражению его лица, у него был ответ — возможно, слишком исчерпывающий, чтобы озвучить его в такой обстановке. Вместо этого он сказал с возмутительным спокойствием: «Думаю, давить на него напрямую не стоит». Конни уставилась на него. «Он просил не об этом». «Я знаю». Джин медленно выдохнула. В этом и была проблема с Армином. Половину времени то, что он отказывался говорить, было важнее того, что он делал. Микаса завязала последний шнурок и встала. Этим движением она завершила разговор, не меняя темы. «Я иду в лазарет», — сказала она. Конни посмотрела на нее. «Зачем?» Микаса поправил шарф на шее. «Чтобы увидеться с ним». В ее голосе было что-то такое, что делало дальнейшие расспросы неуместными. Армин посмотрел на куртку в своих руках, словно только сейчас вспомнив, что держит ее. Джин еще секунду наблюдала за ними обоими. Затем пробормотал, в основном себе под нос: «Становится только хуже». Никто не возражал.   --- В коридоре за пределами лазарета было холоднее, чем в самой палате. Леви стоял, прислонившись плечом к каменной стене возле двери, скрестив руки на груди, с непроницаемым, как всегда, выражением лица. Он выглядел так, будто оказался здесь случайно и остался только потому, что, если бы он ушел, ему пришлось бы что-то объяснять. Эта иллюзия могла бы сработать на том, кто встретил его вчера. Микаса не остановилась, когда свернула за угол и увидела его. Она замедлила шаг ровно настолько, чтобы заметить его присутствие, оценила его сдержанную неподвижность, тот факт, что он не ушел, тот факт, что Эрен все еще внутри, и коротко кивнула в знак приветствия. Леви вернул его. Они молчали. Им и не нужно было ничего говорить. Микаса доверяла ему в бою. Она доверяла его суждениям, когда дело касалось титанов. Она доверяла его силе, точности, тому, на что он был способен, когда другие терпели неудачу. Это не имело никакого отношения к доверию. В этом смысле она вообще не знала, что о нем думать. Или об Эрене. Или о том, что Эрену стало хуже именно тогда, когда присутствие капитана Леви должно было его стабилизировать, если бы обычная командная логика все еще работала. Эта неопределенность ее тяготила. Микаса не любила неопределенность почти так же сильно, как не любила наблюдать за тем, как Эрен доводит себя до изнеможения, настаивая на том, что повреждения имеют структуру и поэтому не считаются. Она дошла до двери. Леви отошел в сторону, не дожидаясь приглашения. Это тоже ее раздражало. Внутри лазарета пахло постельным бельем, антисептиком и царила та напряженная тишина, из-за которой боль всегда кажется более формальной, чем есть на самом деле. Эрен сидел на кровати. Стакан с водой на столике рядом с ним был наполовину пуст. Поднос у него на коленях выглядел так, будто кто-то из начальства позаботился о том, чтобы он поел хотя бы столько, чтобы удовлетворить минимальные потребности организма. Его лицо все еще было слишком бледным. Волосы, зачесанные со лба, снова упали на лицо неровными прядями. Он выглядел более бодрым, чем вчера. Это было не то же самое, что «лучше». Он сразу ее заметил. Что-то в его лице неуловимо изменилось. — Микаса. — Ты выглядишь хуже, — сказала она. Он коротко и невесело вздохнул. — Я в порядке. — Нет, не в порядке. Ответ прозвучал так быстро, что почти заглушил его слова. Микаса неторопливо пересекла комнату и остановилась возле кровати, достаточно близко, чтобы ему пришлось поднять голову и перестать притворяться, будто он ее не слышит. «Ты перестал спать». «Я сплю». «Это не сон». Его губы сжались. Она все равно продолжила. «Ты и не ешь». «Я поем». «Не поел». Пауза. Эрен посмотрел в окно, а не на нее. Это был едва заметный жест. Защитный. Он не делал его старше, хотя, вероятно, именно этого он и добивался. «Ты сам себя губишь». «Я сказал, что справлюсь». «Нет, не справишься.» Повисла тишина. Микаса смотрела на него. Было время, когда, чтобы пробить его оборону, нужно было сначала действовать, потом спорить, а грубую силу применять только в том случае, если ни то, ни другое не помогало. В последнее время порядок действий стал менее очевидным. Эрен стал выше, сильнее, независимее во всех очевидных смыслах, но в то же время до него стало сложнее достучаться, когда все эти усилия были направлены внутрь, а не вовне. Она сменила тему. «Отряд». Эрен застыл. «Ты о них не рассказывал». «Не о чем рассказывать». «Они погибли». Он вздрогнул, хотя и не от неожиданности. Микаса все равно это заметила. «Я знаю», — сказал он. Слова прозвучали жестко, как скрежет. «И ты несешь это бремя в одиночку». Ответа не последовало. Микаса внимательно посмотрела на него. — Капитан Леви был там. На этот раз Эрен посмотрел на нее. — Он отдал приказ, — продолжила она. — Ты его выполнил. Выражение его лица изменилось. Не стало мягче. Просто сменилось. — И ты до сих пор такой. — Дело не в этом. — Тогда в чем? Он ничего не ответил. Микаса позволила тишине накалиться. За занавеской кто-то быстрыми шагами пересек лазарет и что-то пробормотал медику. Звуки то приближались, то удалялись. В тесном пространстве вокруг кровати Эрена царила тишина. «Он воздействует на тебя», — сказала Микаса. Эрен резко поднял на нее глаза. «Это не...» Он замолчал. Слишком поздно. Микаса услышала незавершенный ответ так ясно, словно он произнес его целиком. «Ты ему позволила». Боль в собственном голосе удивила ее. И это тоже ее раздражало. Не потому, что эта мысль была ложной. Потому что это была правда. Потому что она годами наблюдала за тем, как Эрен сломя голову несся навстречу тому, что, по его мнению, было самым важным в тот момент, и в последнее время часть этого движения развернулась в сторону Леви, что ей не нравилось и чего она не понимала. — Ты не понимаешь, — сказал Эрен. — Тогда объясни. Ничего не ответил. Сжал зубы. Отвел взгляд. Этого было достаточно. Микаса медленно выдохнула через нос. — Я этого не приму. Он снова посмотрел на нее. Под усталостью промелькнуло замешательство. Она выдержала его взгляд. — Я не буду смотреть, как ты ломаешь себя. Эти слова повисли в воздухе. На секунду Эрен показался ей моложе, чем за все эти месяцы. Не мягче. Просто более открытым. «Микаса...» Она уже отворачивалась. «Я присмотрю за тобой», — сказала она. Это была не угроза. А обещание. У занавеса она задержалась ровно настолько, чтобы добавить, не оборачиваясь: «Поправляйся». И ушла. Эрен остался на месте, лишь слегка сжал одеяло — настолько незаметно, что это не заметил бы никто, кроме нее. Это тоже было больно. В последнее время все было больно.   --- К полудню в лаборатории Ханге стало еще грязнее, чем на рассвете. Армин не поверил бы, что такое возможно, если бы уже не усвоил, что обычные законы накопления не действуют, когда речь идет о них. Заметки покрывали три отдельные поверхности и половину четвертой. Листы с диаграммами были приколоты к более старым листам с диаграммами таким образом, что разобраться в этом хаосе было бы невозможно, но почему-то получалось, по крайней мере у них. На приставном столике рядом с полуразобранной застежкой и двумя пустыми чашками лежал открытый механизм ODM. В комнате слегка пахло чернилами, маслом и резким запахом, оставшимся после утренних испытаний на трансформацию. Ханджи стоял, уперев обе руки в центральный стол, и читал что-то, что, судя по всему, уже перечитывал по меньшей мере дважды. Он поднял глаза, когда Армин вошел в комнату. — Армин. В его голосе слышалась радость, но он звучал тише, чем обычно. — Такое выражение лица обычно означает неприятности. Армин замешкался на пороге. — Надеюсь, что нет. — Это лучшие сорта, — рассеянно сказал Ханджи. Затем он внимательно посмотрел на Армина и выпрямился. — Это Эрен.  — Да. Их внимание переключилось мгновенно. Не резко. Но полностью. В комнате по-прежнему было много беспорядка, но когда Хандж сосредоточился, беспорядок перестал быть хаосом и стал фоном. «Ладно, — сказали они. Армин подошел ближе. — Он не просто устал». «Я заметил». «Он не осознает, что произошло». Хандж склонила голову набок. «В этом нет ничего необычного». «Нет, — сказал Армин. — Не в этом». Он мельком взглянул на край стола, на разложенные бумаги, которые почти не видел. В последнее время ему стало сложнее подбирать слова, особенно когда истина казалась не цельным явлением, а скорее набором незаконченных узоров, грозящих слиться воедино. «Дело не только в задержке», — сказал он наконец. Ханджи ждал. Армин продолжил, уже медленнее, прислушиваясь к своим мыслям. «Он пытается компенсировать». «Что компенсировать?» «Отсутствие контроля там, снаружи». Это было правдой. Но не всей правдой. Ханджи сразу понял. Армин увидел это по тому, как сузились его глаза. «Это объясняет тренировки», — сказал он. «Отчасти». Действительно. Теперь они были достаточно близко к центру, и он почувствовал, что в комнате что-то не так. Ханджи слегка откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — А остальное? Армин замялся. Когда он пришел сюда, то был уверен в себе. Теперь это казалось наивным. — Это связано с капитаном Леви. Ханджи замер. Он не был шокирован. Так было бы проще. Вместо этого они выглядели так, будто кто-то заподозрил неладное и только что получил деталь, которая усложнила ситуацию. — Как. Армин на секунду отвел взгляд, посмотрев на стопку бумаг на дальней полке. Они ничем не могли помочь. — Когда капитана не было рядом, — сказал он, — Эрен выкладывался по полной. Пауза. — Когда он вернулся… ситуация не стабилизировалась. Ханджи молча переваривал услышанное. — Значит, дело не в авторитете. — Нет. — В чем же тогда? Армин тихо вздохнул. Он знал больше, чем хотел бы сказать. Или, возможно, знал меньше, чем думала Ханджи. Иногда грань между тем и другим была очень тонка. «Не думаю, что Эрен знает», — сказал он. Ханджи посмотрела на него. «А ты знаешь». Армин лишь мельком встретился с ней взглядом. «Думаю, это важнее, чем он думает». Это было самое большее, что он мог сказать. И этого было достаточно. Выражение лица Ханджи почти не изменилось. Перемены все равно были очевидны.  «…Это сложно, — сказали они. — Да». Повисла тишина. В этот момент Армин вдруг осознал, насколько шатким с самого начала был весь разговор. Хандж был наблюдателен до такой степени, что это граничило с опасностью, когда им не хватало информации, чтобы удовлетворить свое любопытство. Дайте им шаблон, и они будут вертеть его в руках, пока не разберут на части. Обычно это было полезно. Обычно это вызывало у него восхищение. В тот момент он не был уверен, хочет ли он, чтобы внимание переключилось на Эрена. «И Леви», — сказала Ханджи. Армин ответил не сразу. В этом вопросе было больше, чем просто слова. Знал ли Леви? Подозревал ли он? Имел ли он такое значение, как теперь казалось Армину? Наконец Армин сказал: «Не думаю, что он до конца это осознает». «Это на него похоже», — пробормотала Ханджи. Теперь они думали наперед. Армин это понял. Их взгляд утратил былую сосредоточенность и стал более отстраненным, что означало, что они уже перебирают в уме недавние события и сопоставляют их друг с другом, чтобы увидеть новую картину. — Я подумал, тебе стоит знать, — сказал Армин. Ханге оглянулся на него. На секунду показалось, что они вот-вот скажут что-то более непринужденное, чем то, что прозвучало на самом деле. — Я рад, что ты мне рассказал. Армин кивнул. Разговор был окончен. Это стало очевидно еще до того, как Ханге снова посмотрел на записи, не видя их. Он развернулся и вышел. В коридоре было прохладнее. И людей было меньше. Армин прошел три двери мимо лаборатории и остановился. Он остановился, прислонившись рукой к стене, и прокрутил в голове последние несколько минут, все больше убеждаясь, что, возможно, только что сделал что-то либо необходимое, либо очень глупое, и, к сожалению, не мог понять, что именно. Хандж слишком быстро все понял. В этом и была проблема. Не то чтобы они ошибались. Армин так не считал. Но скорость, с которой пришло понимание, встревожила его, когда он оказался по другую сторону баррикад. Он пришел к ним, потому что доверял им. Потому что они с Леви были достаточно близки, чтобы говорить откровенно там, где другие не стали бы. Потому что Эрену становилось все хуже, и Армин со все большей уверенностью чувствовал, что молчание само по себе является ошибкой. Все это было правдой еще десять минут назад. И сейчас тоже. И все же... Армин медленно выдохнул. «...Возможно, это была не лучшая идея». Коридор не ответил. Он оттолкнулся от стены и продолжил идти. Тревога преследовала его по пятам, и он чувствовал себя не столько неуверенно, сколько так, словно сделал первый шаг к чему-то, что понял бы только тогда, когда было бы уже слишком поздно.