Часть 43

Глава 43: Контроль  Текст главы Утро в лазарете наступило, но свет так и не зажегся. В окна, расположенные вдоль восточной стены, проникал тусклый серый свет, который скорее приглушал, чем освещал комнату. Занавески делили пространство на узкие зоны, создавая иллюзию уединения. Где-то за наполовину задернутой занавеской, за которой скрывалась Эрен, кто-то спокойно выливал воду из таза, как будто делал это слишком часто, чтобы поднимать шум. В воздухе слабо пахло кипяченым бельем, антисептиком и металлическим привкусом старой крови, которую смыли, но не до конца. На этот раз Эрен проснулся медленно. И не потому, что выспался. Лекарство оставило после себя тяжесть, и эта тяжесть ощущалась во всем теле, словно чья-то рука давила на каждое движение, прежде чем оно успевало произойти. Конечности казались чужими. Двигались слишком медленно. Во рту пересохло. Мысли приходили одна за другой, и каждая пробивалась сквозь усталость, которую сон притупил, но не избавил от нее. Несколько секунд он лежал неподвижно и, вопреки здравому смыслу, пытался отделить воспоминания от сна. Коридор. Леви в конце коридора. Из-за тебя они погибли. Затем он очнулся. Стул у кровати. Леви действительно здесь. Ты кричал. Эти двое начали расплываться по краям кадра, и сам факт того, что они расплывались, был унизительным, но у Эрена не было сил, чтобы как следует это обдумать. Он снова закрыл глаза и медленно выдохнул через нос. Не помогло. Тишина в лазарете никогда не была полной. Кто-то кашлянул за соседней занавеской. Металл стукнул о металл. У дальней двери раздался тихий голос медика, который тут же стих. Обычные звуки. Медицинские звуки. Звуки, которые должны были придать комнате ощущение стабильности, но вместо этого лишь подчеркивали, что он в ловушке. Одеяло царапало кожу. Подушка была слишком плоской. Каждая деталь кровати говорила о том, что она временная и безликая, и это могло бы его не беспокоить, если бы он не был настолько измотан, что не мог воспринимать предметы как нечто само собой разумеющееся. Он открыл глаза. Кресло у кровати пустовало. Это должно было принести облегчение. Но не принесло. Эрен повернул голову к окну и с усилием заставил себя поверить, что так будет лучше. У Леви не было причин оставаться в лазарете после того, как непосредственная угроза миновала. У него не было причин сидеть там всю ночь, да и вообще сколько бы времени ни прошло, пока Эрен то спал, то бодрствовал, не в силах понять, сколько именно. Это было очевидно. Разумно. Так какого черта он на секунду почувствовал разочарование, прежде чем осознал его и захотел разбить кулаком стену? Отлично. Он становится лучше. Занавеска тихо колыхнулась. Эрен тут же повернулся в ту сторону, резче, чем собирался, и успел разозлиться, прежде чем Армин вошел в комнату. На этот раз у него не было блокнота. Одно это уже выглядело зловеще. Армин остановился в шаге от занавеса и внимательно посмотрел на него. Такое выражение лица он обычно приберегал для тактических задач, решение которых еще не придумал. — Ты очнулся, — сказал он. Эрен посмотрел на потолок. — Похоже на то. Армин подошел чуть ближе. Доски под его ботинками жалобно скрипнули. Он бросил взгляд на нетронутую чашку на приставном столике, а затем на лицо Эрена. «Говорят, ты чуть не упал в обморок, когда тебя сюда привезли». «Это неправда». Армин дал ответу повиснуть в воздухе ровно столько, сколько тот того заслуживал. «Эрен». Тон его голоса говорил сам за себя. Эрен на мгновение закрыл глаза, потом снова их открыл. «Ты не должен быть здесь из-за тренировок», — сказал Армин. «Я здесь не из-за тренировок». Армин на мгновение замолчал. Затем спросил: «Тогда зачем ты здесь?» Эрен не ответил. Потому что не было такого ответа, который не прозвучал бы как оправдание, как жалоба или как нечто опасно близкое к правде. Потому что в настоящем ответе было слишком много составляющих, и все они заставляли его чувствовать себя ничтожеством, чего он не хотел признавать перед Армином. Потому что «я не могу перестать думать» звучало глупо, «я не могу уснуть» — слабо, а «я все пытаюсь убежать от того, что не движется» — так, что Ханге это могло бы показаться интересным, а Леви — ненавистным. Поэтому он ничего не сказал. Армин еще несколько секунд смотрел на него, а потом придвинулся чуть ближе к кровати. «Ты не спишь». «Я сплю». «Но недостаточно». Эрен уставился на свет, падающий на стену. «Я справляюсь». Армин не стал ничего говорить. Когда он заговорил снова, его голос стал тише и более размеренным. «Ты такой уже всю неделю». Это было правдой, но бесполезной. Эрен не шелохнулся. Армин продолжил: «И становится еще хуже, когда он рядом». Вот оно. Никаких кругов. Никаких медленных подходов. Просто линия резко обрывается в комнате, как будто Армин решил, что больше не доверяет более осторожным способам избежать столкновения с Эреном. Эрен повернул к нему голову. «Не надо». Слово прозвучало резче, чем он хотел. Армин не отступил. «Я не говорю ничего плохого». «Тебе и не нужно ничего говорить». Молчание между ними становилось все более напряженным. Армин задержал на нем взгляд еще на секунду, и Эрен увидел, как в его голове в режиме реального времени просчитываются варианты: насколько дальше, насколько прямо, насколько сложно, прежде чем вся система обмена данными выйдет из строя и станет бесполезной. Судя по всему, Армин решил, что они уже настолько близки к провалу, что осторожность потеряла смысл. «Это из-за него, да?» «Нет». Слишком быстро. Слишком сухо. Выражение лица Армина слегка изменилось, как всегда, когда он ожидал услышать ложь и все равно ее услышал. «…Хорошо», — сказал он. Он ему не поверил. Как ни странно, это было лучше, чем если бы он сделал вид, что поверил. — Я не прошу тебя ничего объяснять, — добавил Армин. Это должно было облегчить ситуацию. Но вместо этого давление в груди Эрена снова усилилось, потому что в последнее время стало почти невозможно принимать доброту без обиды. За беспокойством следовало ожидание. За терпением — наблюдение. Каждый мягкий тон казался прикосновением к ране, к которой и так слишком часто прикасались. — Но и игнорировать это тоже не выход, — сказал Армин. Эрен отвернулся. Одеяло сбилось у него на талии. Он бесцельно разгладил его одной рукой. — Ты ни с кем так не реагируешь. Эти слова ранили сильнее, чем предыдущие. Потому что это была правда. Потому что Эрен знал, что это правда. Потому что, когда кто-то другой произносил это вслух, факт казался менее личным, менее сдерживаемым и более унизительным — в зависимости от того, насколько он соответствовал действительности. “Просто...” Армин остановился, повторил калибровку, затем закончил более осторожно. “Не допусти, чтобы стало хуже”. Эрен не ответил. У него не было ответа, который бы не подтверждал очевидное и в то же время не обидел бы Армина. В последнее время это стало еще одной проблемой: казалось, что все вокруг заслуживают большего, чем он мог им дать. Армин ждал. Когда ничего не произошло, он выдохнул с таким видом, будто ничего и не ожидал, но все равно был недоволен. «Я вернусь позже». «Не надо». Армин замешкался у занавески. Этого ответа было достаточно. Затем он кивнул и вышел в коридор. В комнате сразу стало хуже. Эрен снова повернулся к потолку и прижал ладонь к глазам, пока в них не вспыхнуло яркое давление. Глупо. Все это глупо. И теперь Армин, судя по всему, тоже проводил инвентаризацию, а это означало, что осталось ровно три часа до того момента, когда Микаса перестанет делать вид, что не мешает ему, и просто встанет в ногах кровати, как второй медик, только с худшими манерами и большей смертоносностью. Отлично. Сначала до него долетали лишь обрывки голосов из коридора. Низкий и осторожный голос Армина. Затем голос Леви. Эрен замер. Ему не нужно было слышать слова, чтобы понять, что это он. Какая-то его часть научилась безошибочно узнавать Леви по едва заметным признакам: по ритму, с которым он произносил один-единственный слог, по тишине вокруг него, когда другие люди подстраивали свои голоса, не осознавая, что делают это, по тому, как его присутствие, казалось, сужало пространство, а не заполняло его. «Как он?» Леви. Армин ответил слишком тихо, чтобы можно было разобрать первое предложение. Затем он заговорил громче: «...стабильно. Но не совсем». Повисла пауза. Эрен так пристально смотрел в потолок, что у него заболели глаза. Леви сказал что-то, чего он не расслышал. Следующая фраза Армина прозвучала отчетливее. «Дело не только в истощении». Эрен закрыл глаза. Конечно. Отлично. Теперь коридор, судя по всему, превратился в конференц-зал. Снова Леви, на этот раз покороче. Затем Армин: «Он реагирует на тебя.» Эти слова прозвучали как удар под дых. Эрен не шелохнулся. Не стал дышать глубже. Он не сделал ничего, что могло бы выдать, насколько отчетливо он расслышал эту фразу даже сквозь занавеску и дерево, и как унизительно было осознавать, что Армин на самом деле увидел именно то, в чем Эрен всю прошлую неделю пытался себе признаться. Леви сказал что-то еще. Затем Армин, выдержав паузу, достаточную для того, чтобы тщательно подобрать слова, произнес: «Когда тебя нет рядом, он срывается. Когда ты рядом… становится еще хуже». После этого снова наступила тишина. Более долгая. Более напряженная. Эрен не расслышал ответ Леви, когда тот наконец заговорил, — только его тон: более ровный, более сдержанный, а значит, сама фраза, вероятно, нанесла больше урона, чем если бы прозвучала резко. Ему следовало уйти сразу же. Следовало встать с кровати, выйти из лазарета, из всей этой нелепой ситуации, пока еще одно слово не усугубило все еще больше. Но вместо этого он остался на месте и стал ждать. Голоса снова стали тише. А потом и вовсе стихли. Через несколько секунд занавеска отодвинулась. Леви вошел. Он не сел. Это было первое, что заметил Эрен. Во-вторых, он выглядел так, будто вернулся откуда-то, где предпочел бы остаться. Пальто все еще на нем. Рукава в порядке. Волосы слегка растрепаны на одном виске, как будто кто-то провел по ним рукой без разрешения. Он по-прежнему слегка прихрамывал, и эта походка была слишком знакомой, чтобы Эрен мог ее не заметить. Эрен не повернулся к нему полностью. Он не собирался облегчать ему задачу. — Ты еще не спишь, — сказал Леви. — Да, капитан. Слишком официально. Он и сам это слышал. Пусть так и будет. Взгляд Леви быстро и цепко скользнул по его лицу, позе, нетронутой воде, повязке на руке после забора крови, по руке, которая все еще лежала на одеяле, словно удерживая его, чтобы оно не сдвинулось с места. «Медики разрешили вам находиться под наблюдением». Нейтрально. Административно. Как будто то, что произошло между ними вчера на поле боя и прошлой ночью в лазарете, было лишь деталью, которую теперь включили в отчет. Эрен тут же возненавидел эту фразу. «Да, сэр». «По крайней мере, до завтра вы останетесь здесь». «Понял.» Повисла слишком напряженная тишина. Леви не спешил ее нарушать. Когда он снова заговорил, его тон не изменился. «Ты не спишь». «Я посплю». «Это было не предложение». Эрен поджал губы. «Да, сэр». Леви слегка прищурился. «Тренировки приостановлены». Это привлекло его внимание. Эрен повернул голову. «…На какой срок?» «Пока я не скажу иначе». Эти слова прозвучали как щелчок закрывающейся двери, о существовании которой он даже не подозревал. — В этом нет необходимости. — Нет, не в этом. — Я все еще в строю. — Но не в том состоянии, в котором ты сейчас. — Я могу работать. Выражение лица Леви оставалось возмутительно невозмутимым. — Дело не в том, что ты можешь. Эрен почувствовал, как под ребрами впервые вспыхнула ярость. Та же, что и вчера. Только тише. И от этого еще хуже. — Тогда в чем дело? Леви помолчал. Недолго. Достаточно долго, чтобы это имело значение. Затем сказал: «Контроль». Одно слово. Больше ничего. Неясно, имел ли он в виду отсутствие эмпатии у Эрена, потребность Леви в ее проявлении или общую проблему, когда один человек пытается функционировать, в то время как другой продолжает оценивать ущерб со стороны и называть его такими точными словами, что это граничит с оскорблением. Эрен услышал худший вариант развития событий. «…Понял». Леви не стал поправлять его. Это было в новинку. И это было как-то хуже. Снова молчание. Затем Леви бросил взгляд на поднос, который медик оставил на приставном столике, и сказал: «Поешь перед сном». «Да, капитан». Эрен по-прежнему не шевелился. «Это не просьба». Раздражение усилилось. Бессмысленно. Немедленно. Настолько по-детски, что он ненавидел себя за это чувство, даже когда оно поднималось в нем.  Он механически потянулся к подносу и придвинул его ближе. Чаша сдвинулась. Ложка звякнула о край. Он не смотрел на Леви. «Я выйду», — сказал Леви. Это заставило Эрена невольно поднять глаза. В его голосе не было мягкости. Никаких объяснений. Простое утверждение, произнесенное так, будто оно ничего не значит, но при этом значащее слишком много.  «В этом нет необходимости». «Я не спрашивал». И вот опять — эта невероятная способность Леви сказать что-то такое, что должно было положить конец разговору, но вместо этого только усложнило ситуацию. Он развернулся и ушел. Занавес опустился за его спиной. Эрен сидел с ложкой в руке, перед ним стояла нетронутая еда, и он, как ни странно, чувствовал себя так, будто проиграл битву, которая никогда не велась настолько открыто, чтобы это имело значение. Он с трудом проглотил три кусочка, прежде чем вернулась медик. Она бросила взгляд на поднос, а потом на его лицо. «Он сказал, что ты будешь спорить, если никто не вернется». Эрен уставился на нее. «Так и есть». Она скрестила руки на груди. «Он был прав». Этого он тоже терпеть не мог. Она указала на миску. «Половину». Эрен посмотрел на занавеску. Тень Леви мелькнула в свете за ней и замерла. Он оглянулся на медика. А потом, потому что его жизнь, судя по всему, превратилась в череду унижений, навязанных по службе и наблюдаемых людьми, которые хотели ему добра, продолжил есть.