Акт 2.

Элайза так и не сомкнула глаз после вчерашней ночи. Солнце слепило, а она лежала, думая о них… о его движениях, шлепках, их стонах. Она больше не могла на этом зацикливаться. В голове гудело слово «грешница», подкатывало отвращение. Чтобы резко прийти в себя, она со всей дури ударила себя по лицу, но это лишь сделало картины ярче. Шлепки Дина, его тень — всё врезалось в память. Она понимала — нужно молить о пощаде Господа, как учил Отец. Элайза спустилась по лестнице, вышла из конюшни и направилась в церковь, ни на кого не глядя. Лишь оклик Отца заставил её вздрогнуть: — Элайза, ты где была? Обернувшись, она вскинула на него красноватые, мокрые глаза. Лицо казалось стеклянным — ни единой эмоции. Дрожащим голосом, стараясь говорить ровно, она произнесла: — Всё хорошо, преподобный. Я на утреннюю молитву. Отец выглядел обеспокоенным, но давить не хотел. Он знал, каково это — когда на тебя давит собственный отец. Войдя в церковь, Элайза взяла из кабинета свою накидку, подвеску с крестом и, главное, Библию. В главном зале было пусто — слишком рано для мессы, и это было ей на руку. Она села в самом дальнем углу, поцеловала переплёт и открыла Псалом 37. Её шёпот эхом разнёсся под сводами: — «Беззаконие моё я сознаю, сокрушаюсь о грехе моём. Я согбена и совсем поникла, весь день сетуя хожу, ибо чресла мои полны воспалениями»… Закончив, она закрыла Библию, скрестила руки на скамье и зашептала свою, личную молитву: — «Господь милостив, дай мне сил и убереги от грязи. Пусть он скорее уедет из города и не порочит меня и мою душу. Избавь меня от тяжких картин, которые вызывают… вызывают…» — ком встал в горле, слёзы полились по щекам. — «Прошу… пусть вся эта порочность уйдёт, как страшный сон». Приоткрыв глаза, она заметила сидящего рядом Бобби. От неожиданности она вздрогнула. «Только бы он не слышал мою молитву… Не хочу, чтобы он знал». Бобби был ей как дедушка. Виделись они редко, но каждый его приезд был праздником. Элайза порывисто бросилась к нему в объятия. — Прости, если напугал. Ты проторчала здесь почти полдня, даже не заметила ни Отца, ни подругу, ни меня, — произнёс Бобби, гладя её по шоколадным волосам. Элайза отстранилась, виновато глядя на него: — Бобби, извини… Он бережно стёр остатки слёз с её щёк, встревоженно вглядываясь в красные от недосыпа глаза. — Господи, да что с тобой? Ты вообще спала? Сидишь тут, слёзы льёшь… Это на тебя не похоже. — Просто день не задался… Ошиблась кое-где, — она отвела взгляд в пол. Бобби тяжело вздохнул: — Знаешь… ошибку не исправишь, простояв полдня на коленях. Ошибки не стоят такого самобичевания. На них смотрят и учатся. Отец переживает, говорит, ты сама не своя… — он погладил её по спине. — Пошли, поешь и поспишь. Девушка молча кивнула. По дороге домой они говорили о прожитых врозь полугода: о делах, о новостях, об охоте. В какой-то момент Бобби спросил, как она сама, но Элайза ответила вопросом: — Ты встречал Дина? Мог бы рассказать о нём? Бобби озадачился. Он понимал — Сэм хочет уберечь девочку от всего, что сам нёс на своих плечах, да и на Дине после последней охоты лежал тяжкий «груз». С тех пор он отгородился от всех, особенно от брата. Взвесив всё, Бобби осторожно ответил: — Ох, Дин… Перед тем как пойти к тебе, я его встретил. Всё такой же саркастичный ловелас, — он усмехнулся и покачал головой. — Он мне как сын. Я почти вырастил их, пока их отец занимался делами. Братья были не разлей вода, пока… Бобби осёкся, поняв, что сболтнул лишнего. Они уже почти дошли до дома. Элайзу захлестнуло смятение. Она думала, что Бобби воспитывал только Сэма… так Дин — его брат? Родной брат её Отца? Вчерашняя ночь приобрела чудовищный оттенок. К горлу подступила тошнота. Она чувствовала себя грязной с ног до головы. Увидев её состояние, Бобби в шоке похлопал её по спине: — Эй, Элайза… Ты чего? Мы уже у дома. Но рвотные позывы было не остановить. Её вывернуло прямо у ступеней крыльца; она вцепилась в перила, чтобы не упасть в собственную рвоту. Ей было мерзко от себя — от мысли, что она могла возжелать родственника. Дядю. Бобби поднял шум. Из дома выбежали Отец, Дин, Джо и Эллен. Отец крикнул Эллен набрать ванну. Дин подлетел к Элайзе — та едва держалась на ногах, сдерживая новые спазмы. — Надеюсь, ты всё… — только и сказал он, глядя на неё яркими зелёными глазами, и легко подхватил на руки. В его руках она казалась тростинкой, маленькой и беззащитной. Она ненавидела эти руки, но именно из них ей сейчас меньше всего хотелось вырываться. Она слабо зарыдала, бессильно колотя его кулачками в грудь, но в глубине души упивалась его запахом, теплом его рук, им самим. Она что-то пищала, но в итоге провалилась в беспамятство… Проснулась она от прикосновений. В ванне её мыла Джо. Элайза была в полубреду, но чувствовала каждое касание: груди, живота, бёдер. Галлюцинации рисовали ей, что это Дин скользит по её телу. Она попыталась бессильно сопротивляться, но в ответ услышала лишь «Тише, тише…» и снова погрузилась в глубокий сон. Ей приснилась любимая конюшня. Она лежала на сене, читала книгу, но вдруг появился огромный змей — тот самый, библейский. Элайза попыталась бежать, но змей связал её своим телом, разорвал пастью платье. Он мучительно, больно впился клыками в её шею, а затем, отстранившись, его оболочка начала меняться, принимая мужские черты. Черты Дина. Он оторвался от её груди, и обжигающая щетина расцарапала нежную кожу. Он саркастично ухмыльнулся: — Я знаю… тебе это очень нравится. Не нужно стесняться. Элайза с ужасом поняла, что почти обнажена, а тело покрыто засосами. Дин, без грамма одежды, легко развёл её ноги, и она не могла пошевелиться. Он лизнул синяк на её груди, который сам же и оставил, — щетина мазнула по коже, — и резко вошёл. Дикая боль пронзила низ живота Элайза проснулась от этой боли, распахнув глаза в кромешную тьму за окном. Рядом лежала Джо — видимо, осталась по просьбе Отца поухаживать за ней. Элайза осторожно откинула одеяло, чтобы проверить себя, и замерла. На простыне, прямо под ней, расплылось пятно крови. Ночная рубашка на бёдрах тоже была запачкана. Она смотрела на это, не дыша. Сон. Это был просто сон. Но откуда тогда кровь? Неужели тело помнило то, чего не было? Она потрогала живот — тупая глухая боль и  только липкий холодок внутри. И непонятное, гадкое чувство, будто её использовали, пока она спала. Элайзу затрясло. Объяснений не было, а паниковать при Джо нельзя. Собравшись с головой, она растолкала подругу: — Джо, проснись… У меня регулы начались, поможешь поменять кровать? Джо спросонья заворчала, протирая глаза: — Господи, ну ты и напугала нас сегодня… А у тебя всего-то регулы начались. Впервые вижу, чтобы на кого-то они так сильно влияли… Ладно, иди набери ванну, а я здесь приберу. А то попачкаешь тут всё и опозоришься. Элайза кивнула и пошла в ванную. Включив воду, она решила спуститься вниз за стаканом воды — всё равно все спят, никто не увидит её в испачканной рубашке. В гостиной на диване спал ОН. Элайза замерла. Дин лежал, запрокинув голову, губы чуть приоткрыты. Те самые губы. Она вспомнила их — не его настоящие, а из сна. Как он ухмылялся, прикусывая её плечо. Как было больно, когда он… Внизу живота снова потянуло — уже не болью, а чем-то тёмным, похожим на обиду. Или на голод. Она не поняла, зачем подошла ближе. Зачем наклонилась. Зачем лизнула его губы — солоноватые, с горчинкой виски. И почувствовала, как щетина обожгла язык. А потом — куснула. Быстро, почти до крови. Дин поморщился во сне. Элайза метнулась наверх, забыв про воду. А Дин открыл глаза в темноту, потрогал укушенную губу и усмехнулся. Она стояла в ванной и думала: зачем она это сделала? Но на душе стало легче. Солоноватый вкус его губ с горчинкой виски остался с ней, и щетина его покалывала подбородок.Словно она забрала у него что-то — сама не понимая, за что. Она выключила воду, сняла рубашку и погрузилась в ванну. Вода окрасилась в розовый. Мысли путались. Она пыталась понять, что с ней творится, но лишь запутывалась сильнее. «Нужно что-то с этим делать, иначе я сойду с ума. И нельзя волновать Отца». Закончив с процедурами, она надела свежую рубашку и вышла. Она хотела спросить о том, что было ранним вечером, но Джо в спальне не было. Это насторожило. Какое-то смутное предчувствие заставило её проверить внизу — Дина тоже не оказалось на диване. Сна не было ни в одном глазу, а отсутствие Джо вызывало липкое беспокойство. Элайза вышла на крыльцо, в прохладную ночь, и ноги сами понесли её к конюшне. Дверь была приоткрыта. Оттуда доносились приглушённые стоны и мужской рык. Сердце забилось в горле. С одной стороны, хотелось войти, с другой — это был немыслимый позор и грех. Она нашла щель в досках и, неудобно припав на колени, прильнула к ней. Камни впивались в ноги, но она видела лишь кусочек их ног. Они стояли. Она придвинулась ближе и расслышала голос Дина: — Малышка, я знаю, что это ты меня куснула. Джо что-то озадаченно промычала. Дин хмыкнул: — Спасибо за укус, очень освежает, — и продолжил своё дело. Элайза замерла. Сердце рухнуло вниз и забилось где-то в горле. Он не знает. Он подумал на неё. И отчего-то это царапнуло. Не облегчением — а странной, незнакомой обидой. Она ведь укусила его за то, что он сделал. За тот сон. А он даже не понял. Джо обхватывала ногами его поясницу, а он грубо вколачивался в неё, что-то шепча на ухо. Элайза до боли хотела знать — что именно? Любят ли они друг друга? Но при дневном свете они держались отстранённо, почти как соперники. «Союзники по соитию», — зло подумала она. Но слов не было. Только ритм его шёпота и дыхания Джо, скрип старого сена и острая боль в коленях. Колено уже саднило — содрала кожу. Но Элайза не отодвигалась. Боль была знакомой. Почти утешительной. «Так мне и надо», — подумала она. Она вернулась домой перед самым рассветом, хромая, с разбитыми в кровь коленями. Промыла раны в ванной, прижгла спиртом — они обожгли, но этот огонь был правильным. Заслуженным. Но внутри, под рёбрами, уже зрело другое чувство. Не стыд. Не раскаяние. А что-то голодное. Она хотела снова. Так появилось у Элайзы новое хобби — наблюдать за ними. Совершенно новая для неё обсессия, от которой она медленно, но верно сходила с ума. Раньше это были книги Джо, что сейчас казалось почти забавным. Перед сном она часто представляла себя вместо Джо, проецировала на себя её ощущение и то, как бы Дин на неё смотрел. И с нетерпением ждала следующего дня для новых кадров своей фантазии. Она приходила заранее, пряталась в своём углу и ждала. И каждый раз, возвращаясь, наказывала себя. Сначала плёткой по спине. Потом нашла отцовскую бритву и стала резать внутреннюю сторону бедра. Чем сильнее было желание, тем больнее наказание. Прежняя Элайза умерла, оставив лишь оболочку со звериными желаниями. Она хотела, чтобы Дин взял её так же — жёстко, с рыком, вдавливая в сено. Он изредка ловил её взгляды и будто мучил ими, растягивая губы в усмешке. А потом она стала смотреть на Отца. На его ладони, когда он держал Библию. На то, как двигаются плечи под рубашкой. Ей хотелось мужского тепла — любого, лишь бы унять этот голод. Она ловила себя на этих мыслях и зажимала рот ладонью, чтобы не закричать. «Господи, очисти», — шептала она, вонзая ногти в свежие порезы. Но мысли возвращались. Она давно нормально не спала. Возвращаясь как-то раз из конюшни после очередной подглядки, она чувствовала, как всё тело полыхает жаром, а низ живота тянет нестерпимой, требующей болью. То желание, которому одним лезвием и плёткой не обойдёшься. Это стало последней каплей. Она устала терпеть, устала быть просто наблюдательницей,устала от этих мучительных взглядов и усмешек.Она была голодна — и этим голодом её заразил Дин. Она пошла к тому, кто не будет смотреть. Зверское желание толкнуло её к комнате Отца. Она прокралась к его кровати кошкой. В голове стучало лишь одно: «Я уже грязная, со мной покончено. Какая разница? Кровь одна. Лучше он, чем кто-то другой». Сэм спал без рубашки — было жарко. Элайза смотрела на него как на добычу. Наклонившись, она стянула с него трусы. Впервые видела мужскую плоть так близко. «Большой», — мелькнуло у неё. Она обхватила его руками и несмело облизнула солоноватую кожу. Сэм вздохнул во сне, поморщился. Элайза, осмелев, взяла в рот, двигаясь напористее. Она чувствовала, как он твердеет, становится больше, так что челюсть заныла. Затем она сняла свои трусы и, забравшись сверху, начала тереться о него, двигая бёдрами. Естественная смазка скользила по его коже, наслаждение от трения нарастало. Сэм застонал и резко открыл глаза. Перед ним была картина: Элайза, запрокинув голову от удовольствия, трогала своё тело и тёрлась об него. — Элайза, какого чёрта? Что ты творишь? Он грубо снял её с себя, но в паху всё горело, прося продолжения. Элайза лишь хныкала, глядя ему в глаза. — Отец… прошу тебя… Она рванулась к нему и впилась в губы страстным поцелуем. Сэм пытался отвернуться, сопротивлялся, но животный инстинкт взял верх. Он ответил на поцелуй с яростью, почти кусая её губы до крови. — Больная… Я больше тебе не Отец. Он грубо схватил её и перевернул на живот, вдавив голову в матрас. Ему не хотелось видеть её лица. В нём боролись дикая злость и ужас перед тем, в какую потаскуху превратилась его девочка. Он небрежно вошёл в неё. Ощущение тугой, девственной плоти и дикий вскрик Элайзы резанули по нервам. По её бёдрам потекла кровь. «Господи, что я делаю? Остановись». Но тело не слушалось. Или он не хотел слушать. В его голове — жуткий стыд и отвращение, он чувствовал себя монстром, но ничего не мог поделать, и агрессия со злостью брали верх. — Сэм… мне очень больно… — Заткнись, шлюха. Он двигался медленнее, но жёстко, и боль для Элайзы постепенно превращалась в извращённое наслаждение. Он намотал её прядь волос на кулак, ускоряя ритм. Элайза уже стонала не так мучительно. Сэм рычал, притягивая её к себе, держа одной рукой за горло, другой — за бедро. На пике он сделал три резких, глубоких толчка и впился зубами в её плечо, кончая внутрь, и легкая щетина обожгла кожу—грубая, колючая, как всё, что он в себе давил. Но злость не ушла. На этом он не собирался останавливаться. Он резко вышел из неё и перевернул на спину — одним грубым, хозяйским движением, словно она была вещью. Теперь она лежала под ним, глядя снизу вверх, волосы разметались по подушке, на щеках — разводы от слёз. Он навис над ней, упёршись руками по обе стороны от её головы. И тогда он схватил её за челюсть. Пальцы сжались жёстко, до боли — не давая отвернуться, заставляя смотреть только на него. В его тёмно-зелёных глазах не было ни похоти, ни жалости. Только злость. Чистая, обжигающая — на неё, на себя, на весь этот проклятый мир. — Ты хотела этого, — проговорил он не голосом, а низким рыком. — Смотри на меня. Смотри, кого ты сделала из своего Отца. Он вошёл снова — резко, глубоко. И на этот раз не прятался. Не отворачивался. Каждый толчок был обвинением. Каждый стон, сорвавшийся с её губ, — приговором им обоим. Элайза не могла отвести взгляд. Его пальцы держали крепко, а тело предавало, отвечая на грубость влажной, постыдной готовностью. И глядя в эти тёмно-зелёные глаза, полные ненависти и боли, она думала лишь об одном: Наконец-то. Теперь я наказана по-настоящему.