Братья... и братья

Когда исполинский силуэт Моргота, окутанный клубами подземного дыма, вырос на границах восточных земель, уцелевшие балроги даже не подумали поднять свои огненные бичи. Демоны пламени подчинялись лишь превосходящей силе, а первозданная, хоть и надломленная мощь Вала, обрушившаяся на них через леденящий осанвэ прикованного к нагруднику Келегорма, мгновенно заставила их склонить свои рогатые головы. Огненная гвардия без единого звука отреклась от Саурона, послушно встав позади своего истинного владыки. Самого же Саурона возмездие настигло в его собственном новом чертоге среди скал. Он не успел принять облик летучей мыши или раствориться в воздухе. Великая рука Моргота, направляемая точным и безжалостным взглядом Келегорма, настигла Майа, смяла его доспехи из темного золота и скрутила его бессмертное тело в уродливый, беспомощный узел прямо на полу пещеры. Саурон хрипел и корчился от унижения, пока Келегорм его же собственным сорванным голосом изрекал волю безгласного титана, объявляя о начале строительства новой империи на бескрайних восточных равнинах. Прошли месяцы, и до рубежей Химринга, где Маэдрос и Куруфин тщетно пытались отыскать следы похищенного брата, долетели странные и пугающие вести. Из-за Синих Гор, минуя дальние заставы, прибыли дикие эльфы из племени Авари, никогда прежде не искавшие союза с Нолдор. Их лица были бледны от пережитого ужаса, а колени дрожали, когда они предстали перед суровым хозяином крепости. — На дальнем востоке, в степях за горами, объявилась страшная сила, — заговорил предводитель Авари, переводя дыхание под тяжелым взглядом Маэдроса. — Там высится исполин в разбитых черных доспехах. Он абсолютно немой и безглазый, из его лица сочится черная сукровица и гнилостный яд, но он движется с пугающей точностью, ведя за собой демонов огня и подчиняя целые племена людей. Куруфин сделал шаг вперед, его рука судорожно сжала рукоять меча, а Маэдрос подался всем телом вперед, чувствуя, как ледяное предчувствие сжимает его сердце. — Говори дальше, — выдохнул князь Химринга, и его единственный уцелевший глаз лихорадочно блеснул в полумраке зала. — Кто ведет этого слепца? — На его нагруднике, прямо у самого горла, тяжелыми железными обручами прикован эльф, — дрожащим голосом продолжил Авари. — Этот узник страшно искалечен. Его одежда сгорела, а руки... его руки сожжены до самых костей. Но он смотрит на мир вместо этого великана и говорит за него. Его голос похож на рык раненого волка, и он отдает приказы балрогам. Своими глазами этот пленник направляет шаги слепого чудовища, и они строят великое царство там, куда не достигает свет запада. Маэдрос медленно опустился обратно в свое массивное кресло, его стальной кулак перчатки на правой руке глухо звякнул по подлокотнику. Он посмотрел на Куруфина, и в глазах братьев отразился весь ужас от осознания того, какую страшную цену Келегорм заплатил за исполнение их Клятвы и во что превратилась его судьба на бескрайних просторах Востока. * * * Тяжелые кованые ворота Химринга содрогнулись, когда на порог цитадели ступил черный всадник — один из вастаков, чьи доспехи были покрыты сухой степной пылью далекого Востока. Он не поднял оружия, лишь молча протянул стражам длинный свиток из грубой телячьей кожи, скрепленный печатью из запекшейся черной смолы, и тут же растворился в сумерках. Стражники немедленно доставили послание в высокий зал, где Маэдрос и Куруфин в унынии и тревоге обсуждали вести диких Авари. Маэдрос принял свиток своей левой рукой. Развернув кожу, он замер. Письмо было написано на строгом, архаичном наречии, но линии букв были неровными, словно их выводила чужая рука под диктовку. Князь Химринга начал читать вслух, и его суровый голос гулко разносился под холодными каменными сводами чертога: «Сыновья Феанаро, владыки Химринга. До ваших ушей наверняка долетели слухи о новой силе, что поднимается на бескрайних равнинах Востока. Ваш брат Келегорм сам избрал эту судьбу, добровольно отдав мне свои глаза и свой голос взамен тех, что он же и отнял у меня в тронном зале Ангбанда. Отныне мы связаны единой волей и единым зрением. Знайте же: если вы поддадитесь гордыне, соберете остатки своего воинства Нолдор и попытаетесь напасть на мои новые владения за Синими Горами, я не стану высылать против вас балрогов. Я не обращу против вас оружия. Но в тот самый миг, когда первый ваш воин пересечет границу, сам же ваш брат, своими остатками сожженных рук, вырвет себе глаза из глазниц, чтобы не допустить вашего со мной сражения. Готовы ли вы отнять зрение у нас обоих своим безрассудным нападением? Готовы ли вы навсегда погрузить своего сородича в вечную, абсолютную тьму ради призрачной мести? Мое слово твердо: я не трону вас первыми теперь никогда. Земли Белерианда принадлежат вам, а мой путь лежит на Восток, где нет места вашему дому. Оставьте нас, и ваш брат будет жить, видя мир и управляя моей силой». Маэдрос закончил читать и медленно опустил руку со свитком. В зале воцарилась леденящая, мертвая тишина. Куруфин стоял у камина, тяжело опершись на эфес меча, его лицо побелело, а губы судорожно подергивались от бессильной ярости. Они поняли, что Келегорм завязал такой узел судьбы, который невозможно разрубить сталью. Великий охотник Нолдор поймал в капкан самого Черного Властелина, но сам стал неотъемлемой частью этой ловушки, защищая своих братьев ценой собственного вечного плена на груди Врага. Куруфин не находил себе места, шагая из угла в угол высокого зала Химринга, словно раненый зверь в клетке. Он не мог, не желал смириться с тем, что его любимый брат, с которым они вместе делили чертоги Нарготронда и охотничьи тропы Белерианда, теперь превратился в живой нарост на нагруднике ослепшего Вала. В его изощренном уме, унаследовавшем от отца искру безумного гения, уже зрели планы тайных вылазок, ядов и заговоров, способных убить Врага без объявления открытой войны. — Мы не можем оставить его там, Маэдрос! — воскликнул Куруфин, резко остановившись перед столом старшего брата. — Это не жизнь, это вечное проклятие! Келегорм защищает нас, но сам гниет в степях под взглядами диких людей и демонов. Я найду способ выкрасть его, я не оставлю брата в руках этого безглазого чудовища! Маэдрос поднял свою левую руку, призывая брата к молчанию, и его глаза сверкнули леденящей, взрослой мудростью, купленной ценой долгих лет собственных страданий и бесконечной войны. — Замолчи, Куруфин, — тихо, но непреклонно произнес Маэдрос. — Ты хочешь лишить его глаз своими руками? Келегорм ясно дал понять через это письмо: он принял свой жребий. Он поймал Врага в капкан, где приманкой служат его собственные зрачки. Если ты сделаешь хоть один неверный шаг, ты убьешь то единственное, ради чего он пошел на эту сделку — нашу безопасность и триумф нашего дома. Князь Химринга пододвинул к себе чистый пергамент, взял перо и быстро, четко вывел ответные строки на суровом синдарине, скрепляя их личной печатью верховного правителя рубежей. «Мы приняли твое слово, безглазый Владыка Востока. И мы чтим волю нашего брата, чья жертва спасла этот мир от вечной ночи. Наше воинство не перейдет Синие Горы, и наши мечи останутся в ножнах, пока твое темное королевство не нарушит границ Белерианда. Живи в своей слепоте, управляемый его глазами, но помни: свет трех Сильмариллов теперь безраздельно горит над Химрингом, и этот свет выжжет любого, кто посмеет нарушить покой дома Феанора». Свиток был немедленно передан верному гонцу, который устремился на восток, увозя тяжелый, полный горького смирения уговор между Нолдор и возродившейся в степях черной империей Моргота. * * * Странный, пугающий симбиоз Вала и эльфа со временем превратился в отлаженный, зловещий механизм, равного которому не знала история Арды. На бескрайних просторах Востока, среди сухих степей и скалистых нагорий, это единое существо воспринималось дикими племенами людей как грозное, двуглавое божество. Великий немой гигант в черных доспехах двигался с пугающей, кошачьей точностью, потому что серые глаза Келегорма, прикованного к его груди, замечали каждое движение травинки на мили вокруг. Эльф стал живым разумом и сенсорным центром колоссального тела Моргота, транслируя ему через непрерывный осанвэ объемную картину мира со всеми его красками, тенями и расстояниями. Общение между ними происходило мгновенно и беззвучно. Когда Морготу требовалось выразить свою волю слугам или отдать приказ балрогам, из растерзанного горла Келегорма вырывался тот самый вибрирующий рык, который эльф когда-то освоил в волколачьих ямах. Это был страшный гибрид эльфийской речи и звериных команд, но за этим голосом стояла первозданная ментальная мощь Вала, заставлявшая демонов пламени беспрекословно гнуть спины. Келегорм не просто озвучивал мысли Врага — он правил его яростью, отсекая слепые вспышки безумия и направляя сокрушительную силу Моргота на расчетливое, методичное строительство новой империи. Их повседневное существование подчинялось суровому, негласному кодексу. Моргот заботился о жизни своего пленника пуще собственного доспеха, ведь любая рана Келегорма могла лишить его зрения навсегда. Черные мастера империи ковали для эльфа особые щитки, защищавшие его израненное тело от летящих стрел и непогоды, а лучшие лекари из числа вастаков питали узника редкими степными отварами, поддерживая жизнь в его истощенных жилах. Келегорм же, вися в железных обручах у самого горла титана, оставался верен своей страшной судьбе. Он вел слепого великана всё дальше на восток, прочь от рубежей Белерианда, тщательно следя за тем, чтобы ни один отряд новой черной армии даже случайно не повернул в сторону Химринга, где безраздельно сияли отвоеванные Сильмариллы его отца. * * * Саурон долго восстанавливал силы после кары Моргота, постигшей его. Но настал день, когда скопленных годами униженного прозябания крох магии хватило... на один оборот в зверя. Майа сразу же принял облик огромного черного варга с не по звериному мудрыми и злыми глазами. Он долго выслеживал вольную стаю Кархарота, кочевавшую в лесах и предгорьях, пока наконец не затесался в их ряды под видом матерого хищника, пришедшего с дальних восточных равнин. Его звериное тело подчинялось законам стаи, но разум Майа плел тонкую, ядовитую паутину заговора. В одну из лунных ночей, когда варги отдыхали после удачной охоты, Саурон приблизился к великому вожаку, чье разорванное ухо до сих пор напоминало о битвах в подземельях Ангбанда. — О великий вожак, — заговорил Саурон на рычащем волколачьем наречии, вкрадчиво и тихо, чтобы его слышали только приближенные варги стаи. — Я пришел с востока и знаю о судьбе того, кто дал вам свободу. Я видел его своими глазами. Тот самый черный тиран, которому ты сам рвал горло в тронном зале, снова набрал силу. Он пленил вашего освободителя, сына Феанаро. Тот навеки распят на его железных доспехах, служа ему глазами и языком. Степи там, на востоке, бескрайни и полны тучных, жирных табунов, но черный поработитель строит там свои каменные клетки и отнимает у волков и варгов их законную добычу. Кархарот глухо и яростно зарычал, и этот рык подхватили тысячи волколачьих глоток по всему лесу. Память о сыне Феанаро, который открыл перед ними Врата Ангбанда и расписал вкус восточных коней, была жива в каждом хищнике. Но еще сильнее в них горела первобытная жажда крови степных стад, которыми теперь владел безглазый великан. Огромный серый вал волколаков сорвался с места и лавиной устремился на восток через Синие Горы, неся гибель молодой империи Моргота. Новое царство Вала затрещало по швам под натиском озверевшей стаи. Варги резали вастаков, разгоняли табуны и вгрызались в лапы балрогов, не знающих, как бороться с тысячами скоординированных хищников. В разгар этой кровавой сумятицы Кархарот и его волколаки прорвались к главному лагерю, где Моргот, дезориентированный паникой и противоречивыми мыслями Келегорма, метался среди скал. Великий тиран снова был повержен — сотни варгов повисли на его ногах, опрокидывая черную гору плоти на сухую степную землю. Саурон в волколачьей шкуре молниеносно выскочил вперед, опережая Кархарота. Он приблизился к нагруднику хрипящего Моргота, где в железных обручах висел измученный Келегорм. — Я освобожу его, я перегрызу эти цепи, — зарычал Саурон на волколачьем языке, обращаясь к стае, а сам уже концентрировал свою ментальную силу, готовясь в следующий же миг сбросить шкуру, обернуться летучей мышью и улететь прочь, унося ценного пленника в свое новое тайное логово. Но его планам не суждено было сбыться. Из глубины нападающей стаи бесшумной золотистой тенью вырос огромный волкодав. Хуан, лучший из гончих Амана, давно уже прибился к варгам после трагедии в подземельях Саурона. Он с самого начала учуял истинную сущность черного варга-пришельца, но молчал, выжидая идеального момента для удара. И теперь Хуан с оглушительным рыком прыгнул прямо на спину Саурона, сбивая Майа с ног и ломая его хребет своими мощными лапами, не давая ни шанса сменить облик и улизнуть. Не теряя ни секунды, огромный пес рванулся к нагруднику Моргота. Его могучие челюсти, способные дробить камни, с жутким скрежетом сомкнулись на железных обручах, сковывавших Келегорма. Один сильный рывок — и толстые кованые цепи лопнули, освобождая сына Феанаро. Искалеченный эльф покатился по траве, свободный, но обессиленный. Великий пес подошел к лежащему Келегорму, опустил свою массивную голову и долго смотрел на своего бывшего хозяина. В этом умном, печальном взгляде не было ни капли прежней преданности или прощения. Гончий Валинора спас эльфа из вечного плена, но разорванное от горя сердце Лютиэн он так ему и не простил. Хуан медленно отвернулся, ни разу не оглянувшись, и скрылся в предрассветном тумане восточных степей, уходя навсегда. Кархарот не дал Саурону опомниться или сменить облик летучей мыши. Великий вожак стаи, наконец узнав в сладоречивом чужаке своего давнего мучителя, с яростным рыком бросился вперед. Огромные клыки сомкнулись на шее Майа, ломая его кости. За несколько мгновений бессмертный дух Саурона был лишен своей телесной оболочки, а его волчья плоть оказалась полностью растерзана и сожрана озверевшей стаей. Следом варги повернулись к хрипящему на земле Морготу. Бестии Ангбанда, веками знавшие бичи и кандалы Ангбандского тирана, решили не оставлять его недобитым. Ни балроги, ни уцелевшие вастаки не смогли остановить эту лавину ярости — тысячи голодных пастей впились в черное исполинское тело, и великий Узурпатор Арды окончил свои дни в безымянной степи, полностью разорванный и уничтоженный теми самыми тварями, которых он вырастил для порабощения мира. Когда кровавая буря утихла и над бескрайними ковыльными равнинами поднялось бледное утреннее солнце, Кархарот медленно подошел к лежащему на траве Келегорму. Варг вел за собой на поводе великолепного вороного жеребца — единственного коня, уцелевшего в ночной бойне. Великий зверь опустил свою массивную голову, уставившись на израненного эльфа своими желтыми глазами, и заговорил на рычащем наречии, которое понимали они оба: — Это моя часть добычи, но я дарю ее тебе, — произнес Кархарот, и его низкий рык разнесся над степью. — Возвращайся к своей стае, двуногий брат, твои эльфийские братья ждут тебя там, за горами. А мы, твои мохнатые братья, остаемся в этой степи. Табуны и отары здесь куда тучнее, чем пугливые олени и зайцы западных лесов, а ковыли степей вольно ложатся под наши лапы. Но если ты снова будешь в беде — позови, и стая услышит твой вой. Келегорм с трудом поднялся, опираясь остатками рук о луку седла. Он в последний раз обвел взглядом бескрайние восточные просторы, где только что пала последняя тень Ангбанда, и молча кивнул великому варгу, признавая эту суровую, звериную верность. Вскочив на коня, сын Феанаро развернул его на запад, направляя бег жеребца к Синим Горам, к Химрингу, где его ждал ослепительный свет трех Сильмариллов и обретшие долгожданный мир братья. * * * Вороной жеребец, покрытый серой пылью степных дорог и белой пеной, тяжело дышал, когда его копыта застучали по каменным плитам моста у главных ворот Химринга. Навстречу одинокому всаднику уже бежали дозорные, чьи серебряные трубы разносили по всем холмам весть о чудесном возвращении. Маэдрос и Куруфин первыми выскочили на внутренний двор крепости, не веря собственным глазам и затаив дыхание при виде бледного, иссеченного шрамами лица брата. Келегорм медленно сполз с седла прямо в руки бросившегося к нему Куруфина. На его теле больше не было железных обручей Ангбанда, а сознание не подтачивало тягостное постоянное осанвэ с Падшим. Сын Феанаро был полностью, окончательно свободен, хоть его руки и остались изувеченными огарками. Он поднял свои серые глаза на старших братьев, и в них впервые за долгие годы не было ни безумия Клятвы, ни яда застенков — только бесконечная, умиротворенная усталость охотника, завершившего свою самую долгую погоню. — Всё кончено, — тихо произнес Келегорм, и его сорванный голос прозвучал в наступившей тишине двора чисто и твердо. — И Саурон, и Моргот, оба растерзаны варгами в степях Востока. Больше некому ковать цепи и посылать орков на наши земли. Я вернулся домой. Куруфин крепко обнял брата, со слезами радости прижимая его к своим доспехам, а Маэдрос медленно поднял свою левую руку, в которой ослепительным, триумфальным пламенем вспыхнули три отвоеванных Сильмарилла. Святой свет Валинора омыл израненное лицо Келегорма, согревая его иссеченную огнем кожу и разгоняя последние тени Севера над вершинами Химринга. По всему Белерианду в ту же ночь зажглись тысячи победных костров. В Нарготронде Финрод Фелагунд вывел свой народ под открытое небо, празднуя наступление новой, светлой эпохи, в которой больше не было места страху перед Железной Короной и черными кознями последователей пути Искажения и извечного Зла.