1) Перед тем, как розовые очки будут разбиты

— "Госпожа, Госпожа Виктория, просыпайтесь!"       Я услышала звонкий голос своей горничной сквозь сладкий сон. Она, словно буря, ворвалась в сонное царство, царившее в моей комнате, и очень быстро развеяла мои ночные грёзы. Мне так отчаянно не хотелось открывать заспанные глаза, но солнечный свет, ворвавшийся в пространство, когда служанка раздвинула плотные шторы, заставил меня неудовлетворённо поморщиться. — "Эмбер... Который час?" — еле пробубнила я, разлепив сухие губы. — " Полдень, Госпожа. Вся семья уже ждёт вас в столовой для трапезы и обсуждения кое-каких вопросов, касающихся вашего скорого совершеннолетия. Господин Герцог велел вам не опаздывать. " — важно ответила мне Эмбер, поправляя складки своего белого фартука.       Я вальяжно поднялась с ещё тёплой кровати, хорошенько потягиваясь, распраляя плечи. По мышцам спины прошлось приятное тепло. Я улыбнулась новому дню, но уже вскоре во мне пробудилась характерная мне деловитость и серьёзность, которая так необходима наследнице герцогства Аттвуд. —" Эмбер, пойдём скорее и приведём меня в порядок. Сегодня у меня в планах взять несколько занятий у гувернанток и посетить центральную ярмарку. Всё надо успеть до вечера" — поделилась я с девушкой, которая успела устремиться в ванную комнату поперёд меня, дабы подготовить её.       Эмбер была самым молодым персоналом в поместье моих родителей и по совместительству моей самой любимой горничной. Я сама выбрала её для себя ещё два года назад, и с тех самых пор мы были не разлей вода. У меня не было настоящих друзей, были лишь полезные знакомства. Но Эмбер... Эмбер это исключение. Мы с ней понимали друг друга, несмотря на наше различное социальное положение. В моей семье не принято показывать эмоции, любовь. Нашим отношениям чужды искренность, доверие, но рядом с этой девушкой я могла позволить себе недолго побыть открытой. А это, знаете ли, редкость. Впрочем, хватит лирических отступлений.       С утренними процедурами было покончено. Тёплая ванна с маслами придала мне ещё больше сил, и я, посильнее укуташись в махровый и тёплый халат, велела Эмбер подготовить мне платье не слишком нарядное, но достаточно утончённое для выхода в свет.       Она принесла мне из гардеробной милое нежно-голубое платьице. Оно было с открытыми плечами и пышной юбкой. Лиф и верхняя часть подола густо расшиты изящным кружевным узором цвета слоновой кости, а противоположная сторона юбки выполнена из струящейся белой ткани. Образ завершала синяя брошь на груди. Это был сапфир. — "Будь добра, принеси жемчужное ожерелье из большой шкатулки в гардеробе и мои любимые перчатки"       Моя верная помощница коротко кивнула мне и быстрым шагом направилась направилась обратно. Я же застыла в комнате у высокого овального зеркала в дорогой раме, с любопытством разглядывая собственное отражение. Солнечный свет, густо льющийся из широкого окна, только дополнял образ и помогал разглядеть все его детали.             Передо мной стояла девушка среднего роста с утончённой, благородной фигурой — именно такой, какой и должна быть истинная аристократка. Прямые, как шёлк, волосы цвета пшеницы спадали на хрупкие плечи и струились дальше по прямой спине, обрамляя лицо с безупречными чертами: тонкий, чуть вздёрнутый нос, изящно очерченные скулы и нежная линия подбородка, придававшая облику одновременно хрупкость и достоинство.       Голубые глаза, застывшие в янтарной оправе ресниц, смотрели из зеркала с лёгкой задумчивостью.       Между тем в комнату вернулась горничная с перчатками и украшением в руках. Её рыжие волосы, собранные в хвост, красиво блестели на солнце и качались из стороны в сторону в такт её шагам. —" Госпожа, вы уверены,что хотите одеть именно эти перчатки? Вы, право, почти не снимаете их. Может попробуем что-нибудь новенькое?"       Она зашла за мою спину, аккуратно убирая волосы на один бок, чтобы застегнуть жемчужное ожерелье. — " Дорогая, ну ты же прекрасно знаешь,как они мне дороги. Это подарок моего дедушки" — я немного устало выдохнула, ведь она уже не в первый раз советует мне сменить их. Служанка лишь виновато улыбается на мои слова и отводит глаза в сторону, протягивая одну из самых дорогих для меня вещей. Я торопливо натянула их на руки. Теперь они были убраны в белоснежные кружевные перчатки с причудливым узором, напоминающим лепестки цветов. Запястья украшали пышные банты из темно-синего атласа, в центре которых переливались крупные жемчужины в золотой оправе. Именно в них заключалась самая интересная деталь. На обеих жемчужинах красовался один и тот же выгравированный рисунок, состоящий из скопления геометрических фигур: треугольник, каждая сторона которого пересекала одинакового размера окружности. В центре треугольника также присутствовал круг.       Дедушка никогда не отвечал на мой вопрос об их значении. Он всегда лишь загадочно улыбался и обещал, что тайное рано или поздно обязательно вскроется. Любить подарок деда я однако не переставала ни на минуту, а странные знаки на жемчужинах иногда лишь безобидно занимали большую часть мыслей. В любом случае, перчатки всегда будут напоминать мне его.       Закончив сборы, я быстрым шагом направилась в столовую. Тёмные коридоры особняка, где окна всегда зашторивались, будто здесь царил нескончаемый траур, вели меня мимо многочисленных гостевых спален, кабинетов, библиотеки и прочих помещений. Темноту разбавлял лишь свет от изысканных бра с золотыми элементами, расположенные между дверьми. Это было довольно мрачное место, но я привыкла за почти восемнадцать лет жизни в родительском доме. Тишину здесь разрезал лишь редкий стук каблуков о пол или тиканье старинных часов, сводившее с ума. Почти все комнаты в доме были идентичными по убранству.       В столовой за широким дубовым столом уже восседала вся моя семья. Вся прислуга покорно стояла у входа, почтенно склонив голову. Никто из них ни смел поднять глаза на господ, пока они принимают пищу. Настала пора вам с ними познакомиться поближе. Глава семьи — герцог Феликс Аттвуд, мать — герцогиня Пенелопа Аттвуд и мой «дорогой» брат — Оскар.       Царившие патриархальные и консервативные порядки проели здоровые семейные взаимоотношения и быт. Всё благодаря главе семейства, моему папе, а также хозяину северных земель империи. Отсюда вытекает и его титул при дворе — «Герцог и покровитель северных земель». Будучи ярым последователем и почти фанатичным поклонником Императора, он грезит о полном покорении своей территории Его Превосходительству, хотя она всё ещё является субъектом империи с некоторой политической самостоятельностью. Этакое государство в государстве.       Надо пояснить, что территория империи делится на семь частей: шесть субъектов и один политический центр, который является единым для всех. Именно в центре, который называется «Ситэ» , находится императорский дворец и другие самые старинные здания империи. Именно Ситэ является историческим и политическим центром, с которого начиналась жизнь всего государства. Что касается субъектов, то здесь тоже всё интересно. Каждый субъект — это герцогство, во главе которого стоит знатная семья или одно из доверенных лиц Его Превосходительства. Всё же есть и в этом пункте исключение. Последний шестой район не является герцогством. Его образуют трущобы, которые отделены от основной территории сплошным высоким забором. Дело в том, что там живут бедняки, преступники и их потомки. Отношение знати к ним настолько скотское, что их просто отделили от основной территории страны и запретили покидать трущобы. Не могу рассказать вам, как там живут люди, так как из-за своего положения я просто не могу там находится. Во всяком случае, это просто опасно. Ещё дальше Трущоб располагается Бездна. Это огромная воронка в земле, в которую утилизируются тонны мусора: сломанная техника, бытовые и химические отходы, всё утилизируется в Бездну, чтобы не портить чистоту и экологическую безопасность государства. Сбрасывают туда не только мусор, но и людей, которые совершили особенно тяжкие преступления. Поэтому, наверное, это место и обладает страшной и мощной аурой. Воздух вокруг пропитан мольбами, страданиями, он ощущается очень тяжёлым и резким, ведь пахнет не только вредными испарениями, но и чей-то пролитой кровью.        Вернёмся к прошлой теме моего повествования. Герцог подчиняется правителю страны, но обладает определённой независимостью. На своей территории он может издавать законы, собирать местную армию, иметь собственный бюджет, наказывать преступников, но всё происходит под чётким надзором правителя.       Вернёмся же к роли Феликса Аттвуда. С давних времён Северные земли отказывались подчинятся. Местные правители боролись за независимость, пока однажды завоеватели из Ситэ не вторглись на территорию севера и не устроили кровавые бойни и осады. В ходе которых северяне, истощённые в сражениях, вынуждены были войти в состав стремительно растущей империи. Впрочем, народ не забыл те кровавые и роковые события. Даже сейчас простолюдины холодно относятся к нынешнему Императору. Люди не доверяют власти, стараются обрести независимость хоть в элементарных вещах. Чтобы избежать протестов, каждый из северных герцогов шёл народу на встречу, слегка смягчая Императорские указы, обязательные для следования, или стремился оберегать простых людей, выпрашивая у Императора больше политических и юридических свобод, увеличения жалования для работяг.       Так, мой дед, о котором я рассказывала вам выше, являлся ярым заступником народа. Билл Аттвуд умудрялся идти против императорских указов и пытался завоевать независимость Северных земель.       Мой же отец пошёл против правил. Он мечтал о шумной столичной жизни, о близости ко двору. Ему вовсе не было дело до судеб какого-то простонародья. Так что служил правителю он покорно, верой и правдой. В семейной жизни он такой же высокомерный. Феликс мечтал о старшем сыне, достойном наследнике, но на свет появилась я — Виктория. Именно я разбила все его мечты и планы, что и привело к трудным отношениям, которые с моим взрослением только усложнялись. Хоть по его по его мнению женщина не достойна трона, меня всё равно растили как будущую наследницу, герцогиню Северных земель благодаря указаниям моего дедушки. Тирания отца распространялась на меня, мать и прислугу. Оскара он не трогал. А мама же была слишком скромна и безропотна, чтобы дать отпор мужу-тирану.       Стоило мне только переступить порог столовой, как три пары глаз сразу устремили взор в эту строну. Каждый из них выражал разные эмоции: насмешку, холод, упрёк. Я не могла это увидеть, так как присела в реверансе, склонив голову. Однако я всё прекрасно чувствовала почти на физическом уровне. В мыслях возник образ отца: бледное почти мраморное лицо, морщины на переносице, тонкие губы. Поднять взгляд было нельзя - дурной тон. Я подала голос первой: — "Добрый день... Отец, матушка, брат. Я не замучила вас ожиданием?"       Феликс молчал, специально проверял на прочность. Под его давлением я ощущала себя пристыженный девчонкой, но всё что мне оставалось делать — это беспомощно сжимать в руках мягкую ткань платья. — " Опоздала... А впрочем садись уже."— сказал отец, даже не взглянув на часы. Последняя фраза была какая-то горькая, принебрежительная. Я почувствовала укол гордости, которая так характерна всем аристократам.       Отец вновь поднял глаза. Холодные, прозрачные, как лёд айсберга. Он смотрел так, будто препарировал заживо — скальпелем взгляда вскрывал кожу, мышцы, добирался до того места, где я еще умела чувствовать. Мать поднесла чашку к губам и отвернулась к окну, где за толстым стеклом виднелся сад, густо освещённый солнцем и наполненный каменными статуями— такими же дорогими и тоскливо-мрачными, как всё в этом доме.       Остальная трапеза прошла под звон серебра о фарфор и тяжелое молчание, которое Пенелопа безуспешно пыталась залить уступчивыми улыбками, а Оливер — сдабривать едкими замечаниями в мой адрес. Я ела через силу, чувствуя, как каждый кусок во рту превращается в глину, а взгляд отца продолжает давить, оценивая, выверяя, готовя новый удар. К десерту я уже почти поверила, что сегодня отделалась лёгкими царапинами. — "Через две недели твоё совершеннолетие." — отец отложил нож и вилку, промокнул губы салфеткой и только тогда поднял на неё глаза. — "Мы устроим бал. Но это лишь формальность. Главное… после праздника ты подпишешь контракт с герцогом Эшвортом."       Я замерла с чашкой у губ: "С кем?" — "Эшворт. Ему шестьдесят два, вдовец, состояние — треть казны империи." — отец перечислял факты так, будто речь шла о покупке нового экипажа. — "Он даст нам контроль над восточными землями. Свадьба через месяц."       Мать опустила взгляд в тарелку. Оливер ухмыльнулся и подлил себе вина. — "Но я наследница нашего герцогства," — голос прозвучал ровно, слишком ровно для того, что творилось в груди. — "Я должна учиться, принимать дела, встать во главе... вы же сами меня к этому готовили." — "Готовили, пока ты не стала разменной монетой." — отец даже не поморщился. Жестоко. — "Эшворт стар. Через пару лет овдовеешь и делай что хочешь. А пока принесешь пользу семье. Твой брат займёт твоё место."       Оливер поднял бокал за моё здоровье с дерзкой улыбкой. И тогда я поняла — всё это время они знали. Мать знала. Брат знал. Слуги, вероятно, обсуждали приданое за утренним кофе. Весь мир знал, что её продают. Кроме меня самой. Чашка предательски задрожала в пальцах. — "Вы не имеете права!" — слова вырвались раньше, чем я успела завернуть их в привычную холодность. — "Я — старшая дочь. По законам наследования..." — "Законы..."— отец подался вперёд, и в его голосе впервые за вечер зазвучала настоящая жестокость, — " пишут те, у кого есть власть. У тебя её нет. И не будет, пока я жив. Ты выйдешь за Эшворта, или я вычеркну тебя из рода. Без приданого, без имени, без гроша."       Я смотрела на него — на человека, который когда-то учил меня держать спину прямо "потому что я — Аттвуд". И впервые за много лет защитная маска дала трещину. Не от обиды. От бешеной, жгучей, почти прозрачной от напряжения ярости, которая поднималась из самого дна. — "Не выйду," — непроизвольно, но твёрдо вырвалось наперекор тирану.