2) Очки разбились осколками вовнутрь

      С тех роковых для меня событий прошла уже неделя. Ещё одна отделяла меня от ненавистного дня совершеннолетия. Удивительно, но это событие вдохнуло жизнь в мёртвое с виду родительское поместье. Такого я не видела давно. Слуги, которые старались вести себя тихо и не показываться на глаза лишний раз, сейчас бегали по поместью, до зубов вооружившись мётлами, швабрами и салфетками. Садовники дни напролёт трудились в саду, придавая цветущим кустам наилучший вид. Ко мне приезжали лучшие портнихи и швеи империи. Врываясь в мою комнату с кучей коробок в руках, наполненных тканями, перчатками и шляпками, они кидались на меня,как на маникен, снимали мерки, предлагали идеи бальных и свадебных платьев. Это определённо раздражало. Каждый раз я лишь выдыхала, закатывала глаза, но сдавалась, приветливо улыбаясь каждой, и соглашалась со всем, даже не вслушиваясь внимательно. Имя ни одной из этих женщин я не помнила уже на следующий день.       Впрочем, я не сдавалась. Мою душу переполняло желание мести. Самое настоящее: тёмное, липкое, горячее. Оно разливалается внутри, отравляя сердце ядом. Я желала отцу всё самое худшее и дела всё, чтобы противится его воли. Первым делом — слуги. Те, кто помнил меня маленькой, кто тайком совал леденцы за отцовской спиной. Я подходила к ним на кухне, когда стемнеет, говорила тихо, вкрадчиво, как учили на уроках дипломатии: «Ты же знаешь, что старый Эшворт убил свою первую жену?» — ложь, но красивая. «Он поднимает руку на служанок. Неужели ты отдашь меня ему?» Платила золотом — своим, тем, что копила годами на картины и редкие книги. Горничная Лиззи плакала и обещала помочь. Дворецкий Харрис, старый и верный графский пёс, лишь покачал головой: «Простите, миледи, но я служу вашему отцу». Уволить старика бы не получилось, отец узнает, ведь он ведает всеми делами поместья.       Обида и злость были настолько неконтролируемо сильными, что хотелось выговориться и вылить всю эту желчь на других. Я не выдержала. И это всё привело меня к матери и брату.       О, моя любимая мама. Интересно, переполняло ли её отчаяние? Или ей было всё равно? Ведь она всегда пыталась закрывать глаза. У неё была такая же судьба, неужели жгучий огонь сожаления не съедает её душу? Я так надеялась на это, однажды я даже заявилась в её покои с разговором: — "Мама. Вы знали. Вы всё знали." — "Дорогая." — Пенелопа не обернулась. — "Твой отец… он всегда знает лучше." — "Он продаёт меня! Старику, который старше его самого!" — "Ты будешь герцогиней. И очень богатой вдовой. "— мать наконец повернулась, и я увидела в её глазах ту же самую пустоту, что смотрела на неё из зеркала. — "Я тоже не любила твоего отца поначалу. А теперь…" — "Что теперь? Вы боитесь его. Вы всегда боялись. И сейчас боитесь заступиться за собственную дочь."       Женщина промолчала. Её руки, унизанные кольцами, мелко дрожали. Я же вышла, хлопнув дверью так, что в коридоре посыпалась штукатурка.       С Оливером было тяжелее всего. Он действительно идеальный представитель рода Аттвуд, идеальный наследник для отца. Красив и харизматичен снаружи, вооружённый сладкими речами и лестью, однако совершенно пустой внутри, словно привлекательная безделушка. Брат знал, что он красив. Он привлекал женщин, но ни одну не считал избранницей сердца. Купаясь во вседозволенности и богатстве, он имел доступ к власти, развлечениям и легкодоступным женщинам. Дела семейные и учёба интересовали его мало. Оливер пропивал молодость в кабаках и рисковал ей на дуэлях. Всё же это не мешало отцу счиаеть его достойным прееемником.       Я нашла его в курительной комнате — он развалился в кресле, ноги на пуфике, в зубах сигара. Запах дорогого табака смешивался с запахом его самодовольства. — "Ты ведь знал, что он так поступит со мной?" — без предисловий начала я. — "Это ты надоумил его отдать меня Эшворту, чтобы самому получить герцогство?"       Оливер выпустил клуб дына в потолок и улыбнулся той самой улыбкой — наглой, сладкой, как патока с ядом. — "Сестрёнка, не будь наивной. Ты сама виновата — слишком умная, слишком самостоятельная. Папа боится конкурентов и тех, кто сможет помешать его планам. А я — удобный. И глупый. По крайней мере, он так думает." — "Так ты не на его стороне?" — комок в горле мешал говорить, вызывал слёзы на глазах, но я держалась.       Он пожал плечами, деловито поправляя белокурые локоны, закрывающие лоб и глаза: — "Я на своей стороне. И тебе советую… Это очень удобно, впрочем, ты сама в этом недавно убедилась."       Я хотела ударить его. Впервые в жизни. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. И ушла. Потому что знала: бить бесполезно.       Слуги, которые согласились помочь, шептали на ухо: письма перехвачены не будут, лошади в конюшне готовы, есть человек в городе, который может достать яд без рецепта. Последнее я отвергла — слишком просто и подозрительно. Смерть Эшворта ничего не решит. Отец найдёт другого старика. Нужно было другое. Что-то, что раздавит их всех разом. По ночам не спала, лежала на шёлковых простынях, смотрела в потолок, где трепетал свет от камина, и перебирала в голове варианты. Шантаж? У отца нет слабых мест. Заговор? У неё нет союзников среди знати. Побег? И куда? Без денег, без имени, без будущего. А наутро снова примерки. Снова улыбки матери. Снова насмешки Оливера. Снова взгляд отца за завтраком — ледяной, победный, как у палача, который уже занёс топор.       За несколько дней до назначенного бала я вышла в сад после очередной репетиции вальса. Отчаяние захлёстывало и руки постепенно опусклись. Всё шло к моему собственному смертному приговору. Уже начало смеркается, но сильно поздно не было. Постояв у ледяной воды пруда, я ощутила сильную слабость, ведь в голову лезли самые плохие мысли. Водная гладь манила и дивно переливалась под лунным блеском. Образовалась лунная дорожка такая манящая и загадочная. На меня накатила самая настоящая тоска, я ощутила себя птицей, запертой в золотой клетке, а ключ где-то несоизмеримо далеко. Прутья клетки хотелось выбить, сломать, хотелось доказать, что я имею право на свободу. И в этот момент мне необходимо было покинуть злосчастное поместье. Желание пришло спонтанно и быстро, как первая звезда, озаривешее ночное небо. Этого нельзя сделать так просто — охрана доложит отцу, но небольшой бунт манил меня, и я решила втайне пробираться через чёрный вход в надежде, что никто не хватиться. Путь пролегал в обход поместья к одной из центральных улиц и представлял собой густозасженную ореховыми деревьями аллею. Этот путь использовала прислуга, чтобы быстрее оказаться в центре и отправиться по делам. Он почти не охранялся, к тому же темнота играла мне на руку и моя тёмно-синяя мантия, непримечательная в сумерках, тоже. Аллея заканчивалась калиткой с забором. Отворив её, я оказалась в одном из тёмных центральных закоулков, разделяющих дома. Благо в его конце виднелся свет уличных фонарей и шум проходящей мимо толпы. Быстро миновав мимо вонючих мусорных баков, я тут же оказалась в куда более приятном месте. Подворотня выходила на улицу купцов — самую яркую и шумную. С предвкушением я огляделась, меня окружали пёстрые вывески ларьков, уличные музыканты, расположившиеся рядом с ними, рестораны и снующая туда сюда толпа. Задышалось свободнее. Однако в голове выстроился чёткий план, как вы помните, сдавться я была не намеренна.       Первая остановка — банк. Хотелось экономической свободы, страх, что мои финансы окажутся в руках Эшфорта или отца, щекотал нервы. Вряд ли они оказались бы в приданном. Успев до закрытия, я попросила банкира открыть собственный накопительный счёт под проценты. Это послужило бы неплохой денежной подушкой безопасности для начала. Оставив при себе лишь небольшое количество от общих сбережений, я двинулась дальше.       Второй пункт — торговец информацией. В каждом крупном городе есть такой человек и даже не один. Это чрезвычайно важное лицо, которое ведает полезными знаниями в экономике, политике. Торговец информацией обычно очень богатый, умный и хитрый человек, имеющий связи во всех сферах общественной жизни и распространяющий своё влияние и силу за пределы не только городов, но и государства. Я направилась к самому известному и самому загадочному одновременно. Его имя — Рафаэль. Рафаэль Уокер. К нему обращается вся знать: пары в разводе, роющие друг на друга компромат, противники власти, зажиточные предприниматели и прочие. Объясню, почему считаю Рафаэля таинственным. Ходят слухи, что никто из посетителей не разу не видел его лица, и со всеми клиентами он переговаривается письменно через помощника, который каждый раз меняется, а старый исчезает бесследно. Возможно, Уокер просто хочет защитить себя, спасти от преследоватей, конкурентов. Не удивлюсь,если Рафаэль — это ненастоящее имя. Мне плевать на его мотив. Сегодня я планирую поговорить с ним лично. И нет таких больших денег, которые я не готова была бы за это отдать.       Бюро находилось там, где его никто не искал — в самом сердце аристократического квартала, под маской респектабельной лавки по продаже антиквариата. Я трижды прошла мимо, прежде чем заметить едва различимую табличку: «Артефакты и древности. Вход по звонку». Я позвонила ровно в семь вечера — час, когда приличные леди сидят дома и пьют чай.       Дверь открыл мальчишка-слуга с пустыми, ничего не выражающими глазами. Ни слова. Только жест — за мной.       Внутри пахло пылью, старым деревом и чем-то сладковатым, похожим на ладан. Идя по коридору, увешанному потрескавшимися картинами, я чувствовала, как пол под ногами слегка прогибается, дом дышал, как живое существо.       Слуга привёл в комнату без окон. Только свечи — десятки свечей в чёрных подсвечниках, и в центре — тяжёлый стол красного дерева. На столе перо, чернильница и ничего больше. — "Садитесь," — голос раздался из ниоткуда. Женский, равнодушный, как у куклы.       Я обернулась. За моей спиной, в тени, сидела женщина в сером платье — настолько незаметная, что её можно было принять за часть мебели. Лицо закрывала полупрозрачная вуаль. — "Я хочу говорить с твоим господином," — я не села. Она же сидела ровно, сцепив руки перед собой, её голос как холодный металл. — "Господин не говорит с незнакомцами."       Я представила, как она недовольно поморшилась, но вуаль не давала мне убедиться в этом. — "Тогда пусть узнает меня." — Я усмехнулась, достав кошелёк, и бросила на стол. Тяжёлое золото глухо стукнуло о дерево. — "Это задаток. Я заплачу во сто крат больше, если он выслушает меня лично."       Женщина в сером даже не взглянула на деньги. — "Имя." — "Леди Виктория Аттвуд. Старшая дочь герцога Аттвуда."       Пауза затянулась. Свечи моргнули, будто сквозняк прошёлся по комнате — но двери были закрыты, окон не было вовсе. — "Ждите." — сказала переговорщица и растворилась в темноте. Бесшумно. Словно её и не было. Я же осталась одна, но продолжала стоять, чувствуя, как тишина давит на уши, а тени на стенах начинают казаться живыми. В соседней комнате капала вода. Я ждала. Десять минут. Двадцать. Полчаса. И когда уже почти решила, что меня проверяют на прочность, дверь напротив открылась, озаряя полутёмную комнату светом так, что меня ослепило.       Вошел он: высокий, с плащом из чёрного бархата, подбитый лисьим мехом. Слишком дорогой для простого торговца, слишком тёмный для придворного. Лицо скрывала маска — простая, венецианская, закрывающая только глаза, но этого хватило, чтобы превратить его в тень среди теней. Видны были только бледные губы, изогнувшиеся в усмешке и глаза. Сквозь прорези маски в относительной темноте их цвет казался неопределённым, меняющиймся в свете свечей от серого к зелёному. Это глаза человека, который знает слишком много, которого невозможно купить и которому, возможно, вообще нельзя доверять. — "Леди Аттвуд," — его голос оказался неожиданно молодым, но опасным. —" Вы заинтриговали меня, а это мало кому удаётся, может и есть в вашей прямолинейности что-то... интригующее, а не только наивное. Моё почтение."       Он не предложил сесть. Он сам сел в кресло, которое появилось будто из ниоткуда, и жестом указал на стул напротив. — "Говорите. Я слушаю."       Я села и выпрямила спину. История полилась из моих уст сразу после того, как из меня вырвался горький вздох. — "Мой отец, Феликс, насильно выдаёт меня замуж за герцога Эшфорта."— каждое слово давалось с трудом, но я не позволила голосу дрогнуть. — "Через неделю бал, после него — подписание контракта, а потом и свадьба." — "Это грустная история, но не уникальная. А знаете, что самое интересное?"— он склонил голову набок, пытаясь получше разглядеть моё лицо.       Я молча подалась вперёд и нахмурила брови в ожидании ответа. — " Я знаю об этом. Вы думаете, отец не обсуждал вашу женитьбу в кругу своих товарищей? Об этом половина знати ведает."       Воцарилось молчание. Слова застряли в моём горле и царапали его, превращаясь в тяжёлый ком. Я приложила руку к груди в попытке восстановить дыхание.       Так вот она — причина странных, хитрых и знающих о чём-то улыбок чопорных дам на балах в мой адрес. — "Я хочу, чтобы свадьба не состоялась, хочу, чтобы Эшворт отказался от меня сам, хочу, чтобы отец, в конце концов, поплатился за то, что распорядился моей судьбой без моего ведома." — Напускное спокойствие и важность стёрлись. Голос почти сорвался на хриплый крик. Но я постаралась взять себя в руки. — "У вас есть информация, которая может мне помочь. Компромат на Эшворта, секреты моего отца... Всё, что угодно. Я заплачу любую цену."       Рафаэль молчал. Свечи догорали, и тени на стенах начали плясать быстрее. — " Виктория, деньги — это хорошо, но это не самое главное. Не все проблемы можно решить ими, понимаете о чём я? Я ценю информацию. Вот главная ценность! Информация, знание..." — мужчина вальяжно откинулся на спинку стула, демонстрируя, что хозяин положения тут он, и подчиниться придётся именно мне." — " Что вы предлагаете?" — я нервно сжала подлокотники кресла, когда Уокер залился бархатистым смехом. — " Умоляю, миледи, расслабьтесь. У вас такое милое выражение лица, когда вы напуганы. Просто загляденье. Я хочу, чтобы вы рассказывали мне истории взамен: о вас, о вашей семье, о детстве...       Мои брови поднялись вверх: ,, Истории?" — " Верно, Виктория. Я вам помогаю, а вы мне рассказываете о своей жизни. Идёт?"       С этими словами информатор протягивает мне руку. Это нарушает все правила этикета, но так он хочет закрепить нашу сделку. Мне ничего не остаётся, и мы закрепляем сделку рукопожатием.       Рафаэль весело улыбнулся, потом встал: " Переговорщик свяжется с вами завтра. Не ищите меня сами."       Потом он ушёл, просто ушёл, оставив меня одну пребывать в шоковом состоянии. Женщина в сером появилась снова, беззвучно, как призрак, и взяла со стола кошелёк. — " Задаток принят. Я провожу вас." — она звучала так же равнодушно.       Я вышла на улицу, когда уже стемнело окончательно. Холодный ветер ударил в лицо, и я поняла, что вся в испарине. Платье прилипло к спине, дыхание сбилось. На углу меня впервые в жизни вырвало прямо в канаву, под презрительным взглядом прохожего в цилиндре. Плевать. Я вытерла губы тыльной стороной ладони, выпрямилась и пошла домой.       Уже на подходе к той самой подвотне, которая отделяла меня от территории дома со мной случилось очередное происшествие, выбивающее из коллеи. Из закоулка раздался грохот. Я даже не успела испугаться, когда из узкого прохода между стенами домов вылетел человек. Ноги несли его быстро, он явно пытался убежать от кого-то или чего-то. Я отшатнулась. Незнакомец приземлился в двух шагах от меня— на корточки, ловко, по-кошачьи, и тут же вскинул голову.       Белые волосы в тусклом свете фонарей казались призрачными. Тёмная из-за грязи кожа, шрамы на скулах, тяжёлые цепи, обмотанные вокруг предплечий, лязгнули металлом. Глаза секунду смотрели на меня с холодной оценкой.       Он был грязным. Руки в саже, одежда потрёпанная, пахло от него гарью, мусором и потом. И при этом в нём чувствовалась поразительная грация, ловкость и сила. — "Стой!" — за парнем гнались двое. Солдаты ночного патруля, при оружии, красномордые, запыхавшиеся. — "Ты, мусорщик! А ну стоять!"       Тот беловолосый, даже не взглянул на них. Он смотрел только на меня изучающе, пристально, будто решал, бросить меня с солдатами здесь и бежать дальше или… — "Миледи, отойдите"! — крикнул первый солдат, хватаясь за рукоять меча. — "Этот оборванец шарил по дворянским отходам! Воровство и бродяжничество. По закону ему полагается…" — "Что ему полагается?" — мой голос прозвучал тихо, но почему-то оба солдата замерли. — "Вы собираетесь избить и наказать человека за то, что он собирал мусор?" — ''Миледи, закон…"       Я шагнула вперёд, закрывая белобрысого собой: "Закон предписывает вам охранять порядок. Мусор на служебной территории — это собственность дома Аттвуд. И если я, как хозяйка, решу, что этот человек имел право там находиться — ваши обвинения не принимаются."       Солдаты переглянулись, понимая, с кем они сейчас разговаривают: "Но, миледи… он бродяга. Посмотрите на него. Такие не приходят в благородные кварталы просто так."       Усталость после тяжёлого дня начала давать о себе знать. Я позволила себе быть более грубой, но убедительной: " Вы ещё и осмеливаетесь пререкаться со мной? Проверьте, я позабочусь, чтобы вас отстранили от службы за невыполнение приказов".       Солдаты отступили. Первым сдался старший из них — козырнул, буркнул что-то о «недоразумении» и утянул напарника обратно в ночь.       Парнишка наконец выпрямился. Он был младше меня и немного ниже. Я посмотрела в его лицо. — "Зачем?" — голос у него оказался низким, хрипловатым. Так бывает после бега. Я выдержала его взгляд. Тяжёлый, недоверчивый, почти враждебный. Она привыкла к таким взглядам — отец смотрел холоднее. Но в этом было что-то другое. Не жестокость, а настороженность. — "Ты собирал мусор на моей территории,"— ответила я ровно. — "За это полагается тюрьма. Наверное поиски стоят риска. Что ты искал?" Он лишь почти сухо усмехнулся: "Твои слуги выбрасывают почти пригодные механизмы. Я их чиню." — Он говорил отрывисто, как будто каждое слово стоило ему усилия. — "Но твоя милость, наверное, не знает, что такое «чинить». Вы, аристократы, предпочитаете тупо покупать новое. И смотреть сквозь тех, кто живёт объедками с вашего стола." — "Я не смотрю сквозь тебя," — ровно ответила я. — "Я смотрю на тебя и вижу человека, а не просто...заложника системы, как те солдаты."       Его брови дрогнули. Первая искренность за весь разговор. Он удивлённо хмыкнул, но всё ещё выглядел немного напряжённым: "Леди, которая заступается за бедняка и не брезгует говорить с ним лицом к лицу. Чего ты хочешь?" — " Ничего. Ты в самом деле думаешь, что можешь сделать что-то для меня?" — ответила я, скрестив руки на груди. Его злоба на всех аристократов, которая сейчас беспощадно лилась на меня и выливалась в пассивную агрессию, начала напрягать, но я даже не поморщилась. — "Просто знала, как надо поступить. Ненавижу, когда люди позволяют себе слишком много."       Он усмехнулся теперь откровеннее — в этой усмешке была горечь. — "У вас, аристократов, это в крови. Позволять себе слишком много. Ты думаешь, я не знаю, как вы отворачиваетесь, когда ваши богатые дружки топчут нищих? Когда вы отбираете у бедняков последнюю рубаху? Все вы одинаковые." — "Тогда почему ты ещё не ушёл?" —я слегка поморщила нос. Холодный вечер пробирал до костей, но я не хотела показывать, что дрожу. — "Если такая как я вызывает у тебя отвращение, то не трать нервы и уходи."       Ответила я холодно, но во взгляде мелькнула обида и нотка грусти, ведь лично я не желаю ему зла. Он не ушёл, вместо этого сделал шаг вперёд. Цепи снова лязгнули. Теперь мы стояли как хорошие приятели, которые невинно болтали. — " Как тебя зовут?" — спросил паренёк как-то на автомате. Я хмыкнула от неожиданности: " Виктория. А ты?" — " Рудо" — ответил он и уже было протянул руку для рукопожатия, но в моменте помедлил, почесал другой рукой затылок: " Не буду тебя пачкать, Виктория".       Он внимательно рассмотрел дорогую ткань платья, которая блестела в свете уличного фонаря. Мы молчали. — "Ты дрожишь," — вдруг константировал он. — "Просто холодно немного". Он смотрел на неё ещё секунду. Потом вдруг произнёс: "Не буду задерживать тебя, а то ещё заболеешь," — бросил он, отворачиваясь, но потом всё-таки оглянулся со словами: " Спасибо тебе. Ты странная для знати, но...я реально благодарен тебе".       Он ушёл медленно, не оборачиваясь. Какое-то время я стояла в темноте и смотрела ему в след, пыталась понять к чему это знакомство: к хорошему или плохому. А когда поняла, что не знаю ответ, просто развернулась и пошла домой. Если суждено будет, ещё свидемся.