ПРОЛОГ

У меня оставалось ровно два года до того, как я должна буду умереть. Когда долго носишь в голове подобную мысль, она постепенно перестает казаться чем-то пугающим или изрезанным острыми краями. Она округляется, обкатывается временем, словно морская галька, и в конце концов уютно устраивается где-то между левым легким и желудком. Становится частью твоего анатомического устройства. Время от времени я прижимала ладонь к ребрам, проверяя, на месте ли она. Да, она была там. Гудела тихо и ровно, точно трансформаторная будка в дождливый июльский полдень. Наверное, я отношусь к тому типу людей, которые не способны осознать ценность вещей, пока эти вещи не превратятся в пыль на их собственных ладонях. Мой отец исчез еще до того, как у меня отросли первые зубы. Он просто вышел из нашей токийской квартиры за сигаретами или свежей газетой и растворился в неоновом мареве, оставив маму один на один с животом, в котором лениво шевелилась я. Мама продержалась недолго. Едва мне исполнился месяц, она аккуратно упаковала меня в шерстяное одеяло, привезла на окраину города к своей матери — моей бабушке — и уехала. Говорили, с каким-то мужчиной, у которого был билет в один конец куда-то за пределы Японии. Куда именно — никто не знал. Для меня она осталась лишь блеклым силуэтом на старом снимке Polaroid: женщина с неестественно пышной химической завивкой курит на фоне терминала аэропорта Нарита. Лица из-за солнца почти не разглядеть. Просто фигура из дыма и пластика. Поэтому моим единственным настоящим якорем в этом мире была бабушка. Она пахла сушеными листьями хризантем, мазью от боли в суставах и старой бумагой. Бабушка научила меня вещам, которые нормальным людям кажутся слишком незначительными, чтобы тратить на них слова. Например, как правильно слушать тишину между каплями затяжного дождя. Или как отличать звук ветра, запутавшегося в проводах, от звука ветра, скользящего по черепичной крыше. — У каждого человека, Мидори, внутри есть свой маленький колодец, — говорила она мне, когда мы сидели на крыльце нашей старой деревянной двухэтажки, а вокруг орали цикады. — Иногда вода в нем замерзает, и тогда становится очень холодно. Но если набраться терпения, солнце обязательно растопит лед. Нужно просто уметь ждать. Я кивала, хотя мало что понимала. В те дни мой колодец казался мне полным чистой, прозрачной воды. Все изменилось, когда мне исполнилось пятнадцать. Лед пришел внезапно и без предупреждения. Бабушка начала тяжело, мучительно болеть. Её тело, до этого казавшееся мне вечным и прочным, вдруг стало осыпаться, как сухой песочный замок. Больница забирала все наши сбережения с такой скоростью, словно деньги проваливались в бездонную черную дыру. Тогда я впервые узнала, что такое настоящая усталость. После школы я не ходила с девочками пить холодный матча-латте и обсуждать мальчиков. Я бежала на подработки. Я мыла жирные полы в портовых складах, сортировала утренние газеты, разносила коробки с бенто. Мои пальцы вечно пахли дешевым мылом и типографской краской. Я училась считать иены в темноте, наощупь определяя достоинство монет в кармане школьной юбки. А потом, ровно за день до моего восемнадцатилетия, телефон в коридоре зазвонил. Этот звонок разрезал ночную тишину, как кухонный нож — спелый томат. В больничной палате пахло озоном и белизной. Мерный, монотонный писк медицинского монитора вдруг сменился одним сплошным, бесконечным звуком. Бабушка ушла тихо, даже не повернув головы к окну, за которым занимался бледный, душный июльский рассвет. Ей больше не было больно. А мне... мне показалось, что из моего колодца просто выдернули дно. Вся вода ушла в землю, оставив лишь сырую, пахнущую гнилью темноту и сорокопутов, копошащихся на самом дне. Тогда я и заключила этот пакт сама с собой. «Я протяну еще два года, — подумала я, глядя на свои бледные колени. — Ровно два года. Мне нужно закрыть кое-какие долги, выплатить остатки счетов за аренду и больницу. А когда мне исполнится двадцать — возраст, когда человек официально становится взрослым, — я просто закрою эту книгу. В конце концов, двадцать лет — отличный тираж для такой унылой повести». Я не стала поступать в университет. Зачем? Экзамены, лекции, амбиции — все это казалось мне шумом, доносящимся с чужого праздника. Я оборвала все связи со школьными приятелями. Мой мобильный телефон — серебристая, обшарпанная раскладушка, которую бабушка подарила мне на пятнадцатилетие, — почти всегда лежал на кухонном столе экраном вниз. Изредка он вибрировал, напоминая о низком заряде батареи, и этот пиксельный звук казался мне голосом выжившего из ума робота. Моя жизнь сузилась до размеров крошечной квартиры в шесть татами и нескольких привычных маршрутов. Я устроилась на работу в старую, наполовину заброшенную лапшичную на окраине района. Там вечно пахло соевым соусом, переваренным бульоном и старым деревом. Хозяин лапшичной, сутулый старик с вечно забинтованным запястьем, никогда не расспрашивал меня о прошлом. Его устраивало, что я молча выполняю свою работу. Заработанных денег мне хватало впритык. Оплатить счета, пополнить проездной на пригородную электричку, купить немного риса, растворимый мисо-суп и две пачки сигарет Seven Stars в неделю. Курение стало моим единственным осязаемым ритуалом. Мне нравилось смотреть, как сизый, плотный дым медленно поднимается к потолку, закручивается в причудливые спирали под лопастями старого напольного вентилятора и растворяется в удушливом воздухе токийского лета. Дым уходил безболезненно. Я хотела научиться исчезать так же. В свободное от работы время я делала две вещи: читала книги и слушала виниловые пластинки. Я покупала книги в крошечном букинистическом магазинчике, где пахло плесенью и высохшим клеем. Меня тянуло к литературе о людях, чья жизнь была такой же серой и сломанной, как моя. Я перечитывала Осаму Дадзая до тех пор, пока страницы не начинали походить на тряпки. Его «Исповедь "неполноценного" человека» лежала у меня под подушкой, словно Библия для тех, кто заблудился в трех соснах собственного разума. А еще был джаз. Старый, аналоговый японский джаз шестидесятых и семидесятых годов. На те крохи, что оставались от покупки сигарет, я выискивала на блошиных рынках потрепанные конверты с пластинками. Такеши Инномата, Джиро Ина垣, трио Исао Suzuki... Когда игла проигрывателя опускалась на винил, комната наполнялась легким потрескиванием. Этот треск был похож на шаги человека, который идет по сухому хворосту в глубоком лесу. Джаз помогал мне не сойти с ума от тишины. Он заполнял пустоту внутри, как цементный раствор заполняет трещины в фундаменте старого здания. Иногда, в свои выходные, я садилась в полупустой пригородный поезд и ехала до какой-нибудь глухой станции вроде Коборо. Я садилась на вельветовое коричневое сиденье, прислонялась лбом к прохладному окну и часами смотрела на проносящиеся мимо зеленые холмы, окутанные туманом. Поезда в Японии на стыке веков двигались с какой-то особенной, отрешенной точностью. Они везли людей на работу, на свидания, домой к семьям. А я просто каталась по кругу, как деталь в механизме, которую забыли припаять. Я выходила на пустынных платформах, шла к бетонным каналам у рисовых полей и долго балансировала на узком бордюре. Шаг влево — серая вода, шаг вправо — сухая трава. Я расставляла руки в стороны, ловя лицом горячий ветер, и думала о том, что земное притяжение — очень условная вещь. Стоит только по-настоящему захотеть, и ты просто оттолкнешься от этого бетона и улетишь вверх, растворившись в блеклом, выцветшем небе. — Ну и ну, Мидори, — прошептала я самой себе, глядя на свои тени на асфальте. — Еще немного. Часы тикают. Праздника не будет. До моего двадцатилетия оставалось всего несколько дней. Мой идеальный, выверенный до минуты план был готов. Комната была убрана, долги выплачены, а в буфете стояла последняя, нераспечатанная пачка сигарет. Мир вокруг продолжал шуметь: школьницы на станциях весело переговаривались, разглядывая экраны своих цветных раскладушек, автоматы «гатяпон» у магазинов звонко выплевывали пластиковые шарики с игрушками, а по телевизору крутили рекламу новых цифровых плееров. Все куда-то бежали, к чему-то стремились. Я же просто сидела на пороге своей квартиры, обхватив колени руками, и ждала, когда стрелка часов сделает свой последний круг. Я была абсолютно уверена, что в этой вселенной не осталось ничего, способного заставить меня передумать. Я ошибалась. Вселенная — довольно ироничная штука, у неё напрочь отсутствует чувство такта, но зато есть привычка приходить к тебе в самый неподходящий момент. Обычно она делает это в виде проливного дождя и существа, у которого из всех богатств осталось только порванное ухо и отчаянный, хриплый стук сердца.