ЧАСТЬ I: ХОЛОДНЫЙ КОЛОДЕЦ С МУЗЫКОЙ

ГЛАВА 1

Дождь в Токио всегда начинается одинаково. Сначала воздух становится тяжелым, словно его накачали сырым цементом, а цикады в кустах у вокзала резко умолкают, будто кто-то одновременно перерезал им провода. Они орали всё утро, надрывно и зло, словно знали, что этот удушливый полдень, их последний шанс заявить о себе миру. И вдруг. Тишина. Такая плотная, что можно услышать, как на соседней улице переключается светофор. Это было начало июля. Самый разгар сезона дождей, когда вещи в шкафу покрываются едва заметным слоем зеленоватой плесени, а мысли в голове разбухают от влаги и становятся неповоротливыми, как сонные карпы на дне пруда. Наверное, я отношусь к тому типу людей, которые не способны осознать ценность вещей, пока эти вещи не превратятся в пыль на их собственных ладонях. Просто я так устроена. Если мне дать чашку из тонкого фарфора, я буду думать не о вкусе налитого в неё чая, а о том, с каким звуком она разобьется, если выскользнет из моих пальцев и упадет на крашеный деревянный пол. Моя квартира находилась на северо-восточной окраине города, в старом двухэтажном доме, который чудом уцелел во время строительного бума восьмидесятых. Шесть татами, крошечная кухня с потемневшей от времени раковиной и низкое раздвижное окно, выходящее на глухой переулок. Из удобств здесь были только тусклая люминесцентная лампа, гудящая на одной унылой ноте, да старый напольный вентилятор с полупрозрачными зелеными лопастями. Когда я включала его, он тяжело вздыхал, раскачивался из стороны в сторону и принимался лениво гонять по комнате застоявшийся, пахнущий пылью воздух. Но главным свойством этого места были звуки. Вернее, два звука, вокруг которых вращалась вся моя нехитрая вселенная. Первый, это поезда. В пятидесяти метрах от дома пролегала ветка пригородной электрички. Каждые пятнадцать минут стены моей комнаты начинали мелко вибрировать. Стаканы на полке принимались выстукивать тихую дрожь, а бумага на столе шевелилась, словно живая. Поначалу этот гул мешал мне спать, но со временем я научилась встраивать его в свои сны. Поезда увозили людей на работу, на свидания, в круглосуточные супермаркеты или обратно, к их правильным, обустроенным семьям. Они двигались с идеальной, пугающей японской точностью. А я просто сидела на татами, обхватив колени руками, и слушала, как эта огромная железная гусеница перемалывает своими колесами чужие секунды, минуты и дни. Вторым звуком был джаз. У меня не было телевизора, радио или компьютера, который в те годы уже начинал появляться у моих сверстников. Зато в углу комнаты, прямо на полу, стоял громоздкий виниловый проигрыватель Columbia, единственная ценная вещь, оставшаяся от деда. Рядом с ним аккуратными стопками лежали пластинки в потрепанных картонных конвертах. Большую часть из них я выменяла на блошиных рынках у глуховатых стариков за гроши, которые оставались от подработок. Когда игла опускалась на дорожку, комната мгновенно преображалась. Потрескивание старого винила было похоже на шаги человека, который идет по сухому хворосту в глубоком осеннем лесу. Мне нравился этот треск. Он казался мне более честным, чем голоса живых людей. Под эту музыку было удобно молчать. Телониус Монк, Майлз Дэвис, Дюк Эллингтон — они знали об одиночестве что-то такое, о чем не принято говорить вслух на людных перекрестках. Их трубы и фортепиано не пытались меня утешить. Они просто констатировали факт: мир устроен сложно, в нем мало тепла, но пока крутится этот черный пластиковый диск, ты хотя бы можешь дышать в такт. Я зажгла сигарету Seven Stars и сделала глубокую затяжку, глядя, как сизый дым медленно поднимается к потолку и закручивается в причудливые спирали под лопастями вентилятора. На часах было начало четвертого. За окном послышался знакомый нарастающий гул со стороны станции шел очередной состав. В кармане моих джинсов завибрировала старая серебряная раскладушка. Я достала её, открыла с сухим щелчком и посмотрела на тусклый экран. Ни одного пропущенного звонка. Ни одного сообщения. Телефон просто напоминал о том, что батарея разряжена. На самом деле мне никто не звонил уже очень давно. Мой мобильный был похож на карманный прибор для измерения абсолютной тишины. Я закрыла его и бросила на низкий столик, где он уныло устроился между пустой банкой из-под холодного кофе и раскрытым томом Осаму Дадзая. Именно тогда, глядя на тлеющий огонек сигареты, я снова подумала о своем пакте. Я заключила его ровно два года назад, в удушливый июльский день, когда из больничной палаты моей бабушки вынесли её вещи в пластиковом пакете. Бабушка была моим единственным настоящим якорем в этом мире. Она пахла сушеными травами и старой бумагой, и только она умела слушать тишину так, что та переставала казаться пугающей. Когда её не стало, я поняла, что у меня внутри просто выдернули дно. Вся вода ушла из моего колодца, оставив лишь сырую, пахнущую плесенью темноту. Тогда я и пообещала себе: я протяну еще два года. Ровно до того дня, когда мне исполнится двадцать лет. Возраст, когда человек официально становится взрослым. Мне нужно было закрыть кое-какие долги за больницу, выплатить остатки счетов за аренду этой конуры и сделать так, чтобы после моего ухода не осталось никаких грязных следов. Двадцать лет это отличный тираж для такой унылой и бессмысленной повести, как моя жизнь. До этого дедлайна оставалось совсем немного. И этот последний аналоговый июль казался мне затянувшимся прологом к финальной точке, которую я собиралась поставить совершенно осознанно и спокойно. В этой мысли не было драмы или слез. Только ровное, холодное любопытство человека, который дочитывает скучную книгу и точно знает, какая фраза написана на последней странице. Поезд за окном с грохотом пронесся мимо, сотрясая стены, и комната снова погрузилась в привычное потрескивание джаза. Я закрыла глаза и затянулась в последний раз. Вода в моем колодце замерзла окончательно, и я была уверена, что ни один летний ливень уже не сможет растопить этот лед.