ГЛАВА 19

Около шести часов утра тайфун номер четырнадцать начал лениво сдавать свои позиции. Яростный, сбивающий с ног ветер заметно поутих, прижался к мокрому токийскому асфальту, а сплошная стена ливня превратилась в густую, теплую и невесомую водяную изморозь. Город вокруг меня казался выстиранным, серым и абсолютно пустым, словно огромная декорация, которую забыли разобрать после окончания сложного спектакля. Я едва передвигала ноги. Моя застиранная майка превратилась в ледяной ком, насквозь пропитанный дождем и пригородной гарью, пальцы на руках отекли и мелко дрожали от холода, а голос окончательно пропал, превратившись в сухое, сиплое хрипение. Я обошла этот чертов торговый квартал трижды. Я проверила каждый ржавый забор, каждый темный угол у железнодорожной насыпи и каждую глубокую лужу. Сэна нигде не было. Внутри моего колодца больше не было льда, но сейчас там разливалась тяжелая, свинцовая усталость живого человека, который отдал все силы без остатка. «Неужели это всё? — подумала я, едва сдерживая новые слезы. — Неужели мир устроен так жестоко, что возвращает тебе желание жить только для того, чтобы тут же отобрать единственный якорь?» Я повернула в узкий, петляющий переулок, который вел обратно к моему дому. Здесь, зажатые между глухими бетонными стенами двухэтажных жилых коробок, прятались крошечные, старые лавки — те самые, где днем торговали поношенным винилом, дешевыми овощами или подержанными книгами. Сейчас, в предрассветных сумерках, все они были закрыты тяжелыми металлическими жалюзи. И вдруг у самого входа в лавку подержанных музыкальных инструментов я замерла. Там, прямо под глубоким деревянным козырьком, который надежно защищал узкий пятачок крыльца от любого, даже самого яростного косого ливня, кто-то сидел. Это был Сэн. Он сидел на сухом пороге лавки, аккуратно обвив лапы своим длинным, пушистым пепельным хвостом. Его шерсть была абсолютно сухой, чистой и гладкой — на ней не было ни единого следа уличного мазута, грязной воды или дорожной пыли. Его разорванное ухо было гордо поднято вверх, улавливая далекие, первые звуки просыпающейся пригородной ветки. Когда моя бледная, насквозь промокшая фигура появилась в начале переулка, кот даже не вздрогнул. Он медленно повернул ко мне свою круглую голову и зафиксировал на моем лице свой единственный янтарно-желтый глаз. В этом взгляде не было ни капли страха, ни холода, ни уличной растерянности. Сэн смотрел на меня спокойно, ровно и с каким-то пугающим, почти человеческим превосходством. Словно он вовсе не терялся в этом ночном токийском аду. Словно он намеренно ушел в самую глубину тайфуна, выбрал это сухое, безопасное укрытие и просто сидел здесь все эти часы, терпеливо дожидаясь, пока я пробегу свои круги ада по темным улочкам пригорода. Он словно устроил мне мой самый главный, финальный экзамен. Тот самый «тест на желание жить», который я обязана была сдать без единой ошибки. Ему нужно было увидеть, как я сорву с себя стерильный фартук, как брошусь под ледяные струи дождя, как обдеру пальцы о мокрый бетон и как буду отчаянно, срывая голос, кричать его имя на пустых перекрестках. Ему нужно было, чтобы я сама, лично, без подсказок из книг Акутагавы или Дадзая, вытащила себя за шиворот со дна промерзшего колодца. — Ах ты... чертов эгоист, — сипло, едва слышно прошептала я. Из моего горла вырвался не то смех, не то глухой, прерывистый всхлип. Я опустилась на мокрый асфальт прямо перед сухим порогом лавки, не заботясь о грязной воде, которая тут же окружила мои кеды. Сэн лениво потянулся, вытягивая вперед передние лапы, едва заметно прихрамывая на свое левое бедро, и неторопливо сделал два шага навстречу. Он подошел к самому краю козырька, остановился прямо перед моим лицом и, вытянув шею, коротко, шершаво лизнул меня в кончик носа. От его тела исходило то самое знакомое, концентрированное и надежное тепло, которое пахло домашним уютом, сухой шерстью и старым джазом. Я протянула руки, подхватила его тяжелое, упитанное пепельное тело и крепко, изо всех сил прижала к своей мокрой груди. Кот не стал вырываться или рычать. Он уложил свою тяжелую голову на мое плечо, прямо под мокрые пряди волос, и из его груди мгновенно вырвался глубокий, вибрирующий звук — его внутренний контрабас заработал на полную мощность, попадая точно в тональность окружающего нас мира. Мы возвращались домой медленно, не торопясь. Тайфун окончательно ушел, оставив после себя лишь чистое, омытое сентябрьское небо, которое на востоке уже начинало окрашиваться в нежные, пастельно-розовые тона. За окнами двухэтажных домов просыпались люди, на насыпи с привычным грохотом пронеслась первая утренняя электричка, но этот гул больше не нес в себе угрозы. Я шла по переулку, прижимая к себе Сэна. Я была промокшей до нитки, замерзшей, с содранными в кровь пальцами, но внутри меня горело такое пугающее, сумасшедшее счастье, какого я не чувствовала никогда в жизни. Вода в моем колодце поднялась до самого края, чистая, прозрачная и живая. Когда мы поднялись по внешней лестнице и вошли в квартиру на шесть татами, я первым делом подошла к проигрывателю Columbia. Мои дрожащие пальцы опустили иглу на пластинку Билла Эванса. Раздался тихий, сухой треск винила, и первые меланхоличные аккорды фортепиано заполнили комнату. Сэн, как ни в чем не бывало, запрыгнул на крышку аппарата, свернулся там серым сытым клубком и зажмурил свой янтарный глаз. Я села рядом прямо на пол, чувствуя, как тепло его тела и звуки джаза медленно согревают мою комнату. Экзамен был сдан. Повесть не закончилась на девятнадцатой странице — она только начиналась, и теперь мы с моим хромым джазовым котом были абсолютно готовы писать ее дальше, шаг за шагом, день за днем, в самом центре этого огромного, живого города.