ГЛАВА 18

Я не могла оставаться в четырех стенах. Стерильный порядок моих шести татами теперь казался мне зловещим, удушающим саваном. Каждая минута, проведенная на сухом полу под тускло моргающей лампой прихожей, ощущалась как предательство. Сэн где-то там, один, в этом бушующем, залитом мазутом и водой токийском аду. Я снова выскочила наружу, даже не накинув куртку. Тайфун номер четырнадцать набрал полную силу. Ветер швырял в лицо сплошные потоки ледяной воды, заставляя задыхаться при каждом вдохе. Моя застиранная майка на бретельках окончательно превратилась в мокрую вторую кожу, а старые кеды хлюпали при каждом шаге, но я не чувствовала холода. Внутри меня горел раскаленный, первобытный центробежный страх. Я бежала по ночным улочкам пригорода, и ноги сами несли меня по тому самому маршруту, который я наизусть выучила в июле. Но теперь эта география перевернулась с ног на голову. Вот переулок у заброшенного бара с тяжелой ржавой цепью на дверях. Шестнадцатого июля я часами сидела здесь на бетонных ступенях под холодным люминесцентным фонарем, тупо глядя на обезумевших ночных бабочек и покорно дожидаясь, пока лед внутри меня окончательно доберется до сердца. Тогда это место казалось мне идеальной, тихой декорацией для красивого и незаметного финала. — Сэн! — закричала я, срывая голос и цепляясь пальцами за ржавую заборную сетку рядом. — Сэн, где ты?! Подай голос! Но ответом мне был лишь глухой, утробный рев ветра в водосточных трубах. Кот не отозвался. Я бросилась дальше, туда, где вдоль железнодорожной насыпи тянулись бесконечные, серые бетонные заборы автострады, исписанные старыми граффити. Всего пару месяцев назад я бродила здесь часами, заглядывая в грязные лужи на асфальте и выстраивая безупречную геометрию своего ухода. Я искала в этих безликих стенах, в гуле проносящихся товарных составов и в ржавой проволоке оправдание для своей пустоты. Я буквально молила этот город, чтобы он поглотил меня, стер мою бледную оболочку без остатка. А теперь я бежала мимо этих же самых стен, сбивая дыхание, и отчаянно, до боли в легких кричала имя грязного уличного кота. Я заглядывала под промокшие картонные коробки у закрытых пачинко-салонов, опускалась на колени прямо в грязные потоки воды перед круглосуточными торговыми автоматами, которые одиноко гудели и светились бело-синим неоном посреди пустой улицы. Мои пальцы были ободраны в кровь об острые края мокрого бетона, ладони покрылись царапинами, а к лицу липли мокрые пряди коротких волос. Я бежала туда, где раньше искала смерти, но теперь я искала жизнь. И именно в этот момент, посреди ночного Токио, под безжалостными ледяными струями сентябрьского тайфуна, меня прошибло настоящим, ослепительным инсайтом. Это было как удар молнии, которая на мгновение разрезала черноту неба над путями. Я замерла посреди безлюдного перекрестка, тяжело дыша и глядя на ржавые, дрожащие от ветра телефонные провода над головой. «Господи, — подумала я, и из моих глаз вместе с дождевой водой наконец-то хлынули горячие, живые слезы. — Да ведь я сама... я сама чертовски хочу жить». Это осознание не было логическим выводом или красивой строчкой из книги. Это была дикая, первобытная, пульсирующая в висках истина. Я больше не была тем безразличным куском льда, который покорно ждал поезда до станции Оку-Тама в один конец. Я чувствовала боль в содранных пальцах, я чувствовала, как горит от холода мое горло, я чувствовала, как яростно бьется мое сердце под мокрой майкой. Я хотела проснуться завтра. И послезавтра. Я хотела снова работать в душной раменной у Танака-сана, резать капусту под грохот электричек, пересчитывать медную мелочь и слушать, как игла проигрывателя Columbia шуршит по дорожкам старого винила. Этот грязный, покалеченный пепельный бродяга с разорванным ухом сделал то, чего не смогли сделать врачи, учителя и все умные букинистические книги. Он просто своим лихорадочным, упрямым теплом вытащил меня из петли депрессии. Он заставил меня сломать мой стерильный затворнический замок, выйти к людям и научиться бороться. Не за себя — за него. Но спасая его, я незаметно, дюйм за дюйм, вытащила со дна промерзшего колодца свою собственную утонувшую душу. — Сэн! — закричала я снова, но теперь в моем крике не было паники. В нем была яростная, упрямая воля живого человека, который отказывается сдаваться. — Сэн, слышишь меня?! Ты выжил после падения с четвертого этажа! Ты не можешь сдохнуть в этой грязной луже! Вернись! Дождь продолжал хлестать по моему лицу, город вокруг молчал, погруженный в темноту и хаос бури. У меня не оставалось сил, ноги подкашивались, но я упрямо шла вперед, шаг за шагом, прочесывая каждый метр этих серых переулков. Моя прошлая жизнь была окончательно стерта этим тайфуном, и теперь на ее обломках осталась только я — девятнадцатилетняя Мидори, которая впервые за два года абсолютно осознанно, всем своим существом выбирала жизнь.