Глава 4. «Тени недоверия»

***

Утро после той ночи выдалось пасмурным. Серебристый свет едва пробивался сквозь плотные шторы, и в комнате царил полумрак. Мария сидела перед тусклым зеркалом, расчёсывая спутанные рыжие кудри. Движения её были медленными, механическими — голова гудела после бессонницы, тело ныло от усталости. Она отставила гребень, провела ладонью по шее — и наткнулась на шершавые пятна. Синяки. Те самые, что оставили пальцы харгана, когда он сжимал её горло. Теперь они пожелтели по краям, но всё ещё были видны — тёмные, уродливые, как клеймо. Рыжеволосая замерла. В памяти всплыла та ночь: чёрные меха, блеск ножей, гортанные крики. Холод стали у горла. Грейс, бледная, с прижатым к шее лезвием. Тогда она думала только об одном — выжить. А теперь, очнувшись, поняла, что они были в шаге от гибели. Если бы Робин не появился вовремя… Если бы его люди не подоспели… Она зажмурилась, отгоняя картины, которые услужливо рисовало воображение: Грейс, падающая на землю. Её собственное тело, брошенное в грязи. Кровь, смешанная с росой. Дрожащими пальцами она нащупала на спинке стула платье — строгое, с высоким воротником, которое выбрала накануне. Льняная ткань плотно облегала шею, скрывая следы. Никто не должен видеть. — Ничего не случилось, — прошептала она своему отражению. — Мы живы. И это главное. Она затянула воротник выше, поправила кружево и, подхватив юбки, вышла в коридор. Из гостевой комнаты, той самой, где вчера Роуз укладывала Робина, доносились голоса. Дверь была приоткрыта на ладонь, и девушка невольно остановилась, узнав голос дяди — хмурый, усталый. Она знала, что подслушивать нехорошо. И всё равно прижалась к стене, затаив дыхание. — …двоих мы потеряли, — говорил Бенджамин. — Уилл и Саймон. Уилла зарубили в первой схватке, Саймона нашли утром у леса — добили. Харганы не берут пленных, Робин. Ты знаешь. — Знаю, — голос Робина был глухим, но уже твёрже, чем ночью. — Я их найду. Всех. — А этот, чей амбар сожгли? — спросил кто-то третий — мужской, низкий, с хрипотцой. — Томас Браун, — ответил дядя. — Шестьдесят лет, всю жизнь работал. Его дом и амбар сожгли, а самого бросили у порога. Харганы, видимо, сочли при смерти. Очнулся он уже на пепелище. Голова раскроена, но жилка, слава богу, цела. Повисла тишина. Мария зажала рот рукой, чтобы не всхлипнуть. — Урон серьёзный, — продолжил дядя. — Два дома в Нижних Полях, конюшня у Смитов, овчарня на южной околице. И людей… — Он запнулся. — Клан теряет бойцов. А харганы, судя по всему, только набирают силу. — Потому что у них есть Ворд, — резко сказал Робин. — Он знает наши тропы. Наши дозоры. Понимает, куда бить. Я должен встать. — Ты никуда не встанешь, — раздался сухой голос Роуз — она, видимо, тоже была в комнате. — Швы разойдутся, вывалишь кишки — и кто тогда будет ловить твоего Ворда? Лежи, я сказала. — Роуз права, — Бенджамин вздохнул. — Пару дней ты вне игры. Мы перегруппируемся. Я сам выведу дозоры сегодня. — Вы не знаете их повадок, — Де Нуар попытался приподняться — слышно было, как скрипнула кровать и он зашипел от боли. — А ты знаешь? — спросил четвёртый голос, молодой, но жёсткий. — Ты с ними дрался, рубился. Но всё равно не смог предугадать этот налёт. Никто не смог. — Заткнись, Финн, — огрызнулся Робин. — Хватит, — осадил их Бенджамин. — Пререкаться будем потом. Сейчас — считаем потери и готовимся к следующему разу. Финн, собери всех, кто остался. Похороним Уилла и Саймона сегодня вечером. Томасу поможем с амбаром — выделим лес и людей. — А если харганы вернутся? — спросил  Финн. — Если вернутся — встретим, — жёстко сказал дядя. — Мы не отдадим долину. В комнате задвигались — видимо, собрались уходить. Рыжеволосая отпрянула от двери, быстро, на цыпочках, прошла к лестнице и уже оттуда, с верхней ступеньки, услышала, как дверь открылась и тяжёлые шаги направились к выходу. Бенджамин вышел последним. Он выглядел постаревшим на десять лет — лицо в саже, на руке самодельная повязка, глаза красные от бессонницы. — Дядя, — тихо позвала Мария. Он поднял голову, увидел её — и, не говоря ни слова, шагнул к ней, обнял, прижал к груди. — Ты жива, — сказал он в её макушку. — Спасибо. — Я про… — Молчи, — перебил он. — Всё потом. Иди завтракай. Похороны сегодня вечером. Будь готова. Он отпустил её и ушёл, хлопнув входной дверью. Девушка осталась одна на лестнице, глядя на прикрытую дверь гостевой комнаты. Оттуда не доносилось ни звука — Робин, наверное, снова уснул, или просто молчал, глядя в потолок. Она постояла, прислушиваясь, но так и не решилась зайти. Повернулась и пошла в столовую, где её уже ждали остывший чай и миссис Догвуд с вязанием в руках.

***

После завтрака Мария поднялась на второй этаж, где в бывшей комнате для рукоделия Лавдэй устроили детскую. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносился слабый, ритмичный звук — скрип колыбели. Она вошла тихо, но тетя всё равно услышала — подняла голову от люльки и улыбнулась. Под глазами у неё залегли синеватые тени, волосы растрёпаны, но сама она сияла той тихой, усталой радостью, которую девушка видела только на картинах мадонн. — Мария, иди сюда, — позвала Лавдэй шёпотом. — Он только что уснул. Такой маленький… Рыжеволосая подошла на цыпочках и заглянула в колыбель. В кружевных пелёнках лежал крошечный свёрток — красное личико, кулачки, прижатые к подбородку, и пушистые тёмные волосики. Ребёнок шмыгал носом и смешно морщился во сне. — Он прекрасен, — выдохнула Мария. — Весь в Де Нуаров, — раздался сзади низкий голос. Мария вздрогнула и обернулась. В дверях, прислонившись плечом к косяку, стоял Робин. В одной рубахе, босиком, с небрежно намотанной поверх повязкой на боку. Бледный, с лихорадочным блеском в глазах, но уже не тот обессиленный человек, которого она видела ночью. Скорее — заточенный клинок, который ещё не в ножнах, но уже отполирован. — Робин! — Лавдэй всплеснула руками. — Тебе нельзя вставать! Роуз сказала… — Роуз сказала, что я упрямый осёл, — перебил он, делая шаг в комнату. — Я уже слышал. Я просто хотел посмотреть на племянника. Он подошёл к колыбели и замер. Мария стояла рядом, и их плечи почти соприкасались. Она чувствовала тепло его тела, запах — смесь лекарственных трав, пота и чего-то ещё, неуловимого. Ребёнок вздохнул во сне, и суровая маска разбойника на секунду треснула. Уголки его губ дрогнули, глаза потеплели — не для неё, для этого крошечного комочка. — Как назвали? — спросил он, не глядя на сестру. — Кер, — тихо ответила та. — Бенджамин настоял. Сказал, что в долине должен расти ещё один Де Нуар с этим именем. Мария внимательно смотрела на Робина. Он замер — весь, каждым мускулом. Пальцы, лежавшие на краю колыбели, сжались в кулак, потом медленно разжались. Лицо его не дрогнуло — ни одна черта не выдала внутреннего движения, — но что-то изменилось в глазах. Не боль, не горечь, а тяжёлое, глухое понимание: время не возвращается, люди не воскресают, а имя — это всё, что остаётся. — Кер, — повторил он, и голос его стал ниже, почти беззвучным. — Хорошее имя. Он опустил руку и осторожно, кончиками пальцев, погладил ребёнка по щеке. Жест был коротким, почти сухим — никакой театральной нежности. Но Мария заметила, как дрогнули его пальцы. — Не разбуди его, — шепнула Лавдэй. Робин кивнул, выпрямился и отступил на шаг, возвращая себе обычную непроницаемость. — Я пойду. — Он уже взялся за дверную ручку, но на мгновение задержался, бросив взгляд на сестру. — Отдыхай. И вышел — бесшумно, как и вошёл. Лавдэй некоторое время смотрела на неё, потом перевела взгляд на колыбель, покачивая её едва заметным движением. — Мужчины, — произнесла она задумчиво, словно пробуя слово на вкус. — Все носят маску. Им кажется, что показать чувство — значит обнаружить слабость. А на самом деле… на самом деле они просто не знают, как подступиться к тому, что внутри. Боятся, наверное. Или привыкли с детства, что плакать нельзя. Она помолчала, поправила кружево на краю колыбели. — Вот Бенджамин. С самого утра, как родился Кер, он от нас ни на шаг. Всё стоит, смотрит, боится лишний раз коснуться — руки дрожат. А когда ему кажется, что за ним не наблюдают… — женщина понизила голос до мягкого, доверительного полутона, — я видела, как он утирает глаза. Стоял над колыбелью, глядел на этого крошечного, и слёзы — у такого-то сухаря. Мария невольно улыбнулась. Она легко представила дядю — обычно хмурого, чьи черты, казалось, забыли, что такое умиление, — склонившимся над новорождённым. — Он и правда очень чувствительный, — сказала племянница, качая головой. — Просто прячет это под семью замками. Я сегодня с утра сама попала под раздачу его нежности. Прижал к себе и… даже ругать не стал. Хотя я была готова к буре за ночную поездку. — Вот видишь, — Лавдэй улыбнулась уголками губ. — Даже у старого пня, который всю жизнь притворяется бесчувственным поленом, внутри теплится огонь. Просто достать его трудно. — Он не притворяется, — мягко возразила Мария. — Он и есть пень. Но иногда и пни пускают нежные побеги. Они замолчали, глядя на спящего Кера, и в комнате воцарилась та особенная тишина, какая бывает лишь в присутствии новорождённых, — будто само время на мгновение остановилось, чтобы не потревожить этот хрупкий мир. Женщина откинулась на спинку кресла, привычным жестом погладив уже почти плоский живот — память о недавнем бремени. — Знаешь, когда смотришь на это дитя, думаешь: ради такого стоило. Ради этого — всё. И боль, и страх, и бессонные ночи. Когда он улыбается во сне, весь мир перестаёт быть таким жестоким. Она помедлила, потом добавила, будто невзначай, но с явным намёком: — Тебе бы тоже не помешала своя семья. Свой дом. Свой маленький комок, который делал бы всё вокруг светлее. Девушка замерла. Пальцы её, лежавшие на краю колыбели, чуть сжались. — Не говори чепухи. — Отчего же чепухи? — Лавдэй подняла брови, но в её голосе не было обиды — только тихое, материнское любопытство. — Потому что я создана не для этого, — Мария отошла от колыбели, встала у окна, спиной к тете. — Не хочу тратить годы на пелёнки и кухонную возню. Я хочу чего-то добиться. Сама. Без оглядки на мужа, которому однажды вздумается указывать, что мне дозволено, а что нет. — А кто сказал, что муж будет указывать? — Все мужчины, так или иначе, — отрезала Мария. — Сначала из любви, потом по привычке, потом по праву. Брак — это всегда уступки. Женщина отдаёт больше, чем получает. Своё имя, свои мечты, своё время. Взамен — статус, дом, детей. Я не хочу платить такую цену. Она говорила быстро, но не кричала. Слова лились ровно, холодно, как вода из родника, и в этой холодности чувствовалась давняя, выстраданная убеждённость. Лавдэй слушала молча, не перебивая. — Я не спорю, — сказала она наконец тихо. — Каждая выбирает свою дорогу. Но, Мария… иногда нам кажется, что выбор прост, а жизнь оказывается сложнее. Вовсе не обязательно жертвовать собой, чтобы обрести семью. Можно и то, и другое. Только трудно. Очень трудно. — Вот именно, — рыжеволосая повернулась к ней лицом. Лицо её было бледным, но спокойным, только в глазах горел тот самый холодный, упрямый огонь, который Лавдэй помнила в ней ещё девчонкой. — Трудно. А я не ищу трудностей. Я хочу свободы. Помолчав с минуту, девушка закончила: — Пойду переодеваться к похоронам. Дядя просил быть готовой. — Мария, — тихо позвала Лавдэй. Она остановилась у двери, не оборачиваясь. — Я лишь хочу, чтобы ты была счастлива. По-настоящему. Не так, как ты себе придумала, а так, как тебе самой захочется. Мария постояла секунду, потом открыла дверь и сказала, уже выходя в коридор: — Спасибо.  Дверь закрылась. Лавдэй вздохнула, перевела взгляд на Кера — младенец спал, раскинув крошечные кулачки, и его губы трогала едва заметная улыбка.

***

Кладбище в Нижних Полях было маленьким, но сегодня места хватило всем — крестьяне, разбойники, женщины в чёрном, дети, которых привели попрощаться с теми, кто защищал их дома. Солнце уже село, небо окрасилось в багровые тона, и факелы, расставленные по периметру, бросали дрожащие тени на мокрую от недавнего дождя землю. Мария стояла в заднем ряду, рядом с миссис Догвуд. Лавдэй осталась в поместье — Роуз запретила роженице выходить на холод. Бенджамин был в первых рядах, рядом с Робином, который держался прямо, но Мария видела, как он переносит вес с ноги на ногу — рана давала о себе знать. Гробов было два. Простых, сколоченных наскоро. Священник, старый, с дрожащим голосом, читал молитвы. Девушка смотрела на заплаканных вдов, на детей, которые ещё не понимали, что случилось. В ушах всё ещё стоял звон той ночи — лязг стали, хрипы умирающих, крики «Убей!» над поляной. Там, в лесу, эти двое — Уилл и Саймон — ещё дышали. Рубились. Падали. А теперь лежат в сосновых ящиках, и земля скоро сомкнётся над ними. И где-то здесь, возможно, стоит тот, кто отдал приказ. Мысль ударила внезапно, остро, как нож под ребро. Мария почувствовала, как кровь отливает от лица, а к горлу подступает тошнота. Ворд. Его глаза. Серые, как у… Она не договорила даже про себя. Тело отреагировало раньше, чем разум: ладони стали влажными, в висках застучало, а перед глазами поплыли тёмные пятна. Рыжеволосая сделала шаг назад, потом другой, натыкаясь на чьи-то плечи, бормоча «простите», пока не выбралась из толпы. Она отошла к старой берёзе у ограды, вдохнула сырой, пахнущий землёй воздух, прислонилась спиной к шершавому стволу. Закрыла глаза на секунду — длинную, как вечность. — Мисс Мерривезер! Она вздрогнула и открыла глаза. Перед ней стоял Элиан. В простом тёмном плаще, со шляпой в руке, которую он сжимал так, что побелели костяшки. Он был бледнее обычного и выглядел запыхавшимся, будто бежал. Мария инстинктивно отшатнулась — так резко, что ударилась лопатками о берёзу. — Простите, — выдохнул он, делал шаг назад, поднимая свободную руну ладонью вперёд, как бы показывая, что не причинит вреда. — Простите, я не хотел вас пугать. Я просто увидел, что вы отошли, и подумал… вы выглядите нехорошо. Бледная. Вам плохо? Она молчала, пытаясь справиться с дыханием. Сердце колотилось где-то в горле, и в голове билась одна мысль: его глаза. они такого же цвета. такие же. Но здесь, при свете факелов, в нескольких шагах от священника и всей округи, парень казался просто испуганным молодым человеком — ни тени той ледяной жестокости, которую она видела в лесу. — Я… — начала она и запнулась. Сглотнула. — Всё в порядке. Просто душно. И эти похороны… — Ужасное дело, — подхватил он с искренним сочувствием. — Я хотел выразить вам свои соболезнования. Ваш дядя, я слышал, потерял людей. — Не мне, — ответила Мария, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я не родственница погибших. — Но вы переживаете за них. Это видно. Она хотела сказать что-то резкое, оборвать, уйти, но тело не слушалось. Ноги дрожали. Холод пробирал до костей. — Мисс Мерривезер, — Элиан снова сделал шаг вперёд, но медленнее, осторожнее, и снова остановился, заметив, как она напряглась. — Я вам не нравлюсь? Я чем-то обидел вас? — Нет, — выдохнула та, чувствуя, как стыд за свою панику смешивается с ужасом. — Просто… Всё это. Похороны. Я устала. Мне нужно домой. — Я провожу. — Не надо! — Она сказала это слишком резко, почти выкрикнула. Несколько человек у ограды обернулись. Парень замер. В его серых глазах мелькнула тень — удивление, смешанное с чем-то более тёмным. Обида? Боль? Она не могла разобрать. — Простите, — Мария взяла себя в руки, провела ладонью по лицу, стараясь унять дрожь. — Простите. Эти дни были тяжёлыми. Я сама не своя. — Я понимаю, — мягко сказал Элиан, и его лицо снова стало прежним — спокойным, добрым, открытым. — Война никого не щадит. Я хотел сказать вам… Мне жаль этих людей. И я решил остаться в долине на некоторое время. Помогу, чем смогу — умею обращаться с инструментом, могу строить, чинить. А ещё… Он помолчал, глядя ей в глаза, и в его взгляде мелькнула такая искренняя, почти детская теплота, что Марии стало стыдно за свои подозрения. — …мне важно, чтобы вы были в безопасности, мисс Мерривезер. Вы — одна из первых, кто отнёсся ко мне по-человечески. Я не хочу, чтобы с вами что-то случилось. Мария опустила глаза. В груди боролись два чувства: облегчение — «он просто добрый человек, мне показалось» — и ледяная тревога, которую не мог заглушить рассудок. — Спасибо, — сказала она наконец, чувствуя, что силы на исходе. — За… за заботу. Но я и правда плохо себя чувствую. Извините. Мне пора. Карета ждёт. Она не добавила «прощайте» или «увидимся». Просто кивнула, отлепилась от берёзы и, стараясь не бежать, направилась к выходу с кладбища, где в сгущающихся сумерках стояла карета.  Элиан не пошёл за ней. Только когда Мария уже открывала дверцу кареты, она краем глаза заметила — он всё ещё стоит у берёзы, смотрит вслед. Серый плащ почти сливался с темнотой. И за его спиной, там, где толпа уже рассасывалась, чья-то тёмная фигура тоже не двигалась. Девушка не обернулась, чтобы проверить, кто это. Но она знала.

***

Спать не хотелось. Девушка лежала в постели уже третий час, глядя в потолок. Луна за окном то выходила из-за туч, то снова пряталась, и комнату попеременно заливало то серебряным светом, то непроглядной чернотой. В голове теснились обрывки сегодняшнего дня: кладбище, запах сырой земли, факелы, чьи-то сдерживаемые рыдания. Серые глаза Элиана. Его странная улыбка. Она перевернулась на бок, потом на спину — сон не шёл. Тревога засела где-то под рёбрами глухим, ноющим комом. Мария села, свесила ноги с кровати, нащупала ступнями холодный пол. В доме было тихо — спали все. Даже Догвуды, которые обычно вставали раньше петухов. Она встала, поправила сбившуюся сорочку — тонкий лён, почти не греющий — и бесшумно, стараясь не скрипеть половицами, выскользнула в коридор. Лестница скрипнула под её босой ступой, и рыжеволосая  замерла на мгновение, вслушиваясь. Тишина. Только где-то внизу, в кабинете дяди, мерно тикали часы. Она двинулась дальше, держась за перила, чтобы не оступиться в темноте. Кухня встретила её запахом золы и вчерашней выпечки. Угли в печи ещё тлели — слабый красный отсвет падал на медные кастрюли, развешанные на крюках, и на потёртую медную столешницу. Мария прошла к очагу, взяла с полки ковшик, налила молока из глиняного кувшина — молоко было свежим, парным, ещё хранило прохладу погреба. Поставила ковшик на железную подставку у огня. Пока молоко грелось, она села за стол, поджав под себя ноги. Иней холода побежал по пальцам, и она поёжилась, плотнее скрестила руки на груди. Перед глазами поплыли знакомые предметы, озарённые мерцанием умирающего огня и слабой свечой, которую она зажгла от уголька: горшки с крупой на полках, связки сухих трав под потолком, огромный, тяжёлый нож для разделки мяса, воткнутый в колоду, миски, перевёрнутые вверх дном. Молоко забулькало, начало подниматься пеной. Девушка встала, сняла ковшик, разлила белую горячую жидкость в любимую кружку — ту, с отбитым краем, из которой пила ещё в детстве. Открыла жестяную банку, достала два печенья. Сделала глоток. Тепло прокатилось по горлу, опустилось в грудь, на миг рассеяв липкую тревогу. Но только на миг. Она встала и подошла к окну, бессознательно ища взглядом луну. И замерла. В саду, на старой лавочке под старой яблоней, сидела фигура. Тёмный силуэт на фоне серой каменной стены, сгорбленный, с низко опущенной головой. Луна, пробившись сквозь облака, выхватила знакомые очертания — широкие плечи, небрежно откинутые назад волосы, бутылку в опущенной руке. Робин. Мария поставила кружку на подоконник, не допив. Подошла к вешалке у двери, где на деревянном плечике висел тяжёлый чёрный плащ — тот самый, который он прошлой ночью, на лесной тропе, накинул ей на плечи. Ткань была грубой на ощупь, но всё ещё хранила слабый, едва уловимый запах табака, дыма и его тела. Она накинула плащ поверх сорочки, закуталась в него, чувствуя, как чужое тепло обволакивает её, и толкнула дверь. Ночная трава обожгла ступни ледяной росой, по голым ногам пробежал колючий ветерок. Девушка поёжилась, но не остановилась, пересекла сад и остановилась в двух шагах от лавочки. Разбойник сидел, откинувшись на спинку. Он был босой, в чёрных брюках, и рубаха — такая же чёрная, из грубого полотна — висела на нём, расстёгнутая почти до пояса. Повязка из бинтов, наспех намотанная вокруг бока, чуть пропиталась кровью — видно, шов разошёлся, когда он двигался. Волосы его, обычно аккуратно зачёсанные, растрепались и падали на лоб, делая его моложе и одновременно более измождённым. Лицо осунулось, под глазами залегли глубокие синие тени, скулы заострились. На правом предплечье, там, где рукав закатан до локтя, белел старый шрам. В опущенной руке он держал бутылку тёмного стекла, почти пустую. Запах виски смешивался с ночной сыростью и горьковатым ароматом яблоневого цвета. Мария села рядом, на почтительном расстоянии. Лавочка холодила бёдра сквозь лёгкую ткань сорочки. Она натянула на колени его плащ. — Мне жаль твоих друзей, — сказала она тихо. — Уилла и Саймона. Де Нуар не ответил. Поднёс бутылку к губам, сделал глоток, поморщился. Поставил её на траву. Молчал долго — так долго, что рыжеволосая уже решила, что он не заговорит. Потом он повернул голову. Его взгляд скользнул по её лицу, по плечам — и замер на воротнике плаща, который она надела поверх сорочки. Чёрная грубая ткань обвивала её фигуру, спускаясь с одного плеча и открывая тонкую бретельку льняного белья и ключицу. Луна светила прямо на них, серебря кожу. — Красиво, — сказал он негромко. Голос был хриплым, с привычной холодной ноткой. Девушка растерянно моргнула, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Ты перепил, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я про плащ, — парень кивнул на её плечи, и уголок его губ чуть дёрнулся — то ли усмешка, то ли просто констатация. — Мой плащ. Идёт тебе. Даже несмотря на то, что ты Мерривезер. Она открыла рот, чтобы возразить, но не нашлась. Только плотнее запахнула плащ, сжимая край пальцами, которые вдруг задрожали. Де Нуар уже отвернулся, снова уставился в темноту. Взял бутылку, сделал глоток — медленный, тяжелый. — Видел, как ты на похоронах с этим… — он не стал подбирать слова, бросил их как грязные тряпки. — Со светловолосым. Шушукалась у дуба. Долго? Мария напряглась. Пальцы, сжимавшие край плаща, побелели. — Это не твоё дело, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он медленно повернулся к ней. В темноте глаза блестели тускло, как остывшие угли, но в них загоралось что-то опасное — злое, выжидающее. — Ещё как моё. Ты — племянница Бенджамина. А он — никто. Бродяга. — Робин говорил с расстановкой, вкладывая в каждое слово презрение. — Такие, как он, приходят туда, где пахнет деньгами, и крутят головы наивным девицам. — Замолчи! — девушка вскочила. Плащ соскользнул с плеча, открывая ключицу и верхнюю часть груди, но она не заметила. — Ты ничего о нём не знаешь. Он спас меня! От пьяных мужиков. Если бы не он — неизвестно, что бы со мной сделали. Робин замер. Его лицо, освещённое луной, стало каменным, только желваки заходили под кожей, и Мария увидела, как побелели его пальцы, сжимавшие бутылку. — Каких ещё мужиков? — спросил он тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в крике. — Говори. Она попятилась, упёрлась спиной в шершавый ствол яблони, почувствовала кору через тонкую сорочку. Сердце колотилось где-то в горле. Она пожалела, что вообще заговорила — его ярость была осязаемой, горячей, как дыхание зверя. — Ничего страшного, — выдавила Мария, отводя взгляд. — Я справилась. Не твоя забота. — Не моя? — Он поднялся с лавочки — медленно, как распрямляется пружина, — и теперь нависал над ней, загораживая луну. Бутылка со стуком упала в траву. — Говори, Мария. Кто. Где. Когда. И что этот... твой светловолосый там делал. Он не кричал. Он цедил слова сквозь зубы, и каждое слово было ударом. От него пахло виски и злостью, и она чувствовала жар его тела — так близко он стоял, что плащ почти касался его груди. — Пьяные, — выдохнула рыжеволосая, сдаваясь, потому что он не отступил бы. — Трое. На дороге, когда я возвращалась от Грейс. Они... приставали. Схватили. А Элиан появился и отогнал их. Вот и всё. — Элиан? — переспросил Робин, и это имя, произнесённое его голосом, прозвучало как оскорбление. — Уже на «ты»? Уже по имени? — Он усмехнулся — недобро, скупо. — Прекрасно. Разбойник резко развернулся, сделал шаг, другой, потом остановился, сжав кулаки. Спина его напряглась, под рубахой вздулись мышцы, бинты на боку, казалось, вот-вот треснут. Он дышал тяжело, прерывисто — не от раны, от бешенства. — Значит так, — заговорил он, по-прежнему не глядя на неё, но командно, как на плацу. — Впредь чтобы ни шагу из дома без сопровождения. Ни к девчонке Мэллоу, ни в лес, ни на стройку. Куда бы ты ни пошла — с тобой Рольф или кто-то из моих людей. Поняла? Мария выпрямилась, оттолкнулась от ствола. Страх отпустил, уступив место глухой, колючей ненависти к его тону — этому ледяному, всезнающему, собственническому тону. — Ты не имеешь права мне указывать, — сказала она, и голос её окреп. — Ты никто мне. Не отец, не брат, не муж. Надоел со своими запретами. Я сама решаю, с кем говорить и куда ходить. — Сама она решает, — повернулся он, и в глазах его полыхнуло — оскорбление, которое она нанесла ему словом «никто», попало в цель. — Ты вообще понимаешь, что он мог оказаться кем угодно? Разбойником. Вором. Убийцей. А ты — одна, ночью, в лесу... — Но он оказался тем, кто спас меня от твоих же пьяных подонков, которых ты не можешь вытравить из окрестных кабаков! — выкрикнула рыжеволосая в ответ, чувствуя, как слёзы обиды подступают к горлу, но она их сдерживает. — Зато я могу запереть тебя в комнате, — тихо сказал он, делая шаг к ней, и она инстинктивно отступила, но споткнулась о корень яблони. Он схватил её за локоть — грубо, крепко, удержал от падения. Его пальцы обожгли кожу даже через ткань рукава плаща. — И не выпускать, пока твой светловолосый не сгинет. — Пусти! — она дёрнулась, но парень не отпустил, только сжал сильнее. — Я сказал: не выходить одной. Ты меня слышишь? — Слышу, — Мария бросила слова ему в лицо, дыша тяжело, и её грудь вздымалась под его плащом. — А ты слышишь меня? Когда я выйду замуж, ты тоже будешь мне указывать? Прикажешь мужу запереть меня в башне? Слова повисли в воздухе — едкие, провокационные, и Мария сама не ожидала, что скажет это. Она замерла, глядя на его лицо, ожидая новой волны ярости. Но Робин вдруг замер. Его пальцы на её локте ослабли, потом совсем отпустили. Он выпрямился, и девушка увидела, как его лицо — только что застывшее в гневе — на секунду потеряло всякое выражение. Растерянность. Недоумение. Как будто она ударила его не словами, а камнем. — Замуж? — переспросил брюнет тихо, и голос его сел, стал чужим. — Ты... Он запнулся, провёл рукой по лицу, по щетине, которой не касалась бритва уже дня три. В этом жесте было что-то детское, беззащитное, что Мария видела впервые. Глаза его, устремлённые куда-то мимо неё, в темноту, потеряли фокус. — Ты ни за кого не выйдешь, — сказал парень наконец, и в его тоне не было прежней жёсткости. Скорее — усталая, почти испуганная уверенность, которую он сам не мог объяснить. Словно он говорил не ей, а себе, закрепляя факт. Мария растерянно смотрела на него. Луна осветила его лицо — бледное, с резкими тенями, с глубокими провалами под глазами, и на секунду ей показалось, что она видит того мальчика, который четыре года назад называл её «принцесса». Только на секунду. Потом маска вернулась — холодная, непроницаемая. — Иди в дом, — сказал Робин. Голос его чуть дрогнул — или ей показалось. — Поздно. Иди. Он отвернулся и снова сел на лавочку. Бутылка валялась в траве — он даже не попытался её поднять. Плечи его опустились, и он стал вдруг меньше ростом, уязвимее — словно весь гнев, вся жёсткость вышли из него вместе с этим странным, необдуманным ответом. Девушка стояла, не в силах двинуться. В груди всё клокотало — обида, гнев, и ещё что-то, чему она не могла дать имя. Что-то тёплое, что пробивалось сквозь ледяную кору. Потом, не сказав больше ни слова, она развернулась и зашагала к дому, на ходу кутая в его плащ свои дрожащие плечи. Она чувствовала, как её спину сверлит его взгляд — тяжёлый, жаркий, но теперь в нём не было ярости. Только что-то иное, чего она боялась признать. Мария вошла в дом, притворила дверь и прислонилась к ней лбом, всё ещё дрожа.

***

Прошло два дня после той ночи. Робин остался в поместье — Бенджамин настоял, чтобы он не возвращался в замок, пока рана не затянется. «С него хватит одного дырчатого бока», — сказал дядя, и Лавдэй поддержала его. В то утро она решилась попросить дядю о том, о чём боялась заговорить уже несколько дней. Ей нужны были книги. Не те, что стояли на полках в библиотеке, — старые, пыльные, прочитанные по многу раз. Ей хотелось свежих, лондонских, с историями о дальних странах и морских путешествиях. В Нижних Полях, у торговца, который приезжал раз в месяц, можно было найти такие. Но для этого нужно было разрешение дяди — и лошадь, и время. Она спустилась на первый этаж, задержалась у двери кабинета. Из-за притворённой створки доносились голоса — Бенджамина, низкий, ворчливый, и другой, хриплый, который она узнала сразу. Робин. Девушка вздохнула, постучала и, не дожидаясь ответа, вошла. Дядя сидел за столом, склонившись над развёрнутой картой. Робин стоял напротив, опираясь кулаками о край стола, и смотрел на пометки, сделанные торопливой рукой. Его рубаха была свежей, но под глазами всё так же чернели тени. Увидев Марию, он не кивнул, не шевельнулся, только перевёл взгляд на карту, давая понять, что её присутствие здесь лишнее. — Что случилось? — спросил Бенджамин, отрываясь от бумаг.  Мария замялась. Просить о чём-то при Робине было особенно неловко — он и так считал её обузой, и эти просьбы лишь подтверждали его правоту. — Дядя, я хотела спросить… можно мне в пятницу съездить в Нижние Поля? — Она говорила быстро, стараясь не смотреть в сторону Робина. — К торговцу, который привозит книги. Мне нужно всего несколько. — Зачем тебе книги? — нахмурился Бенджамин. — В библиотеке их целый шкаф. — Те я уже прочла, — ответила Мария. — Все до одной. — Некогда мне с твоими капризами возиться, — отрезал дядя, возвращаясь к карте. — Сейчас не до книг. Спроси через неделю. — Но он приезжает только раз в месяц, — попыталась возразить Мария, однако дядя уже не слушал. Девушка стояла, чувствуя, как краснеют щёки. Робин, кажется, даже не заметил её смущения — или сделал вид. В дверь постучали. — Войдите, — бросил Бенджамин. На пороге показался Догвуд — грузный, невозмутимый, но чем-то встревоженный. — Сэр Бенджамин, там из Нижних Полей прибежал парень. Мост через ручей обвалился, телеги не пройдут, а завтра должна прийти поставка зерна. Крестьяне не знают, что делать. — Чёрт, — мужчина встал, потянулся за сюртуком. — Когда только успевают развалиться эти чёртовы мосты! Седлай лошадь, я сейчас. — Слушаюсь, — Догвуд кивнул и вышел. Бенджамин уже направлялся к двери, когда его взгляд упал на Марию. — Ты, — сказал он, поворачиваясь к ней. — Оставайся здесь. Поможешь Робину с картами. Раз уж я оплатил твои уроки топографии, которые ты выклянчивала у меня целых три месяца, пусть они пойдут в дело. — Дядя, я не… — Не спорь, — отрезал он. — Разбирайтесь без меня. И он вышел, хлопнув дверью. В кабинете повисла тишина. Тяжёлая, неловкая, пропитанная утренним светом и запахом старой бумаги. Мария стояла у стола, не зная, куда деть руки. Де Нуар, наконец, поднял голову и посмотрел на неё — тем холодным, оценивающим взглядом, который она уже знала. — Садись, — сказал он, кивнув на стул напротив.  Девушка опустилась на край сиденья. — Видишь эту гряду? — Разбойник указал пальцем на карту, на едва заметную линию холмов в восточной части долины. — Разведка донесла, что харганы там разбили временный лагерь. Мне нужно понять, можно ли подойти к нему с северной стороны, не выходя на открытую местность. Он объяснил коротко, без лишних слов, только самое нужное. Рыжеволосая молча кивнула, склонилась над картой, пытаясь сосредоточиться на линиях. Но мысли путались — она слишком остро чувствовала его присутствие: лёгкий запах табака, жёсткие складки рубахи, напряжённые пальцы, сжимавшие край стола. Желая хоть немного унять дрожь, она потянулась за карандашом — и задела локтем высокую чернильницу. Та опрокинулась, чёрная жидкость растеклась по столу и задела края карты. — Чёрт, — выдохнула Мария, хватаясь за тряпку. Темноволосый отдёрнул карту, но несколько пятен уже въелись в бумагу. — Иного и не ждал, — сказал он, закатив глаза, и принялся промокать края карты. — Просто ты стоишь слишком близко и отвлекаешь, — огрызнулась она. — Я стою на своём месте. — А я не на своём. — Она отодвинула стул, сердито вытирая пальцы. — Ты всегда так делал. Даже в детстве. — Что я делал? — Нависал, — ответила она, и в голосе её прозвучала неожиданная твёрдость. — Стоял и смотрел, как я что-то делаю, а потом говорил, что у меня ничего не получается. — Мария замолчала, ожидая хоть какого-то слова — колкости, насмешки, даже простого «отстань». Но Робин молчал. Её пальцы, лежавшие на столе, сжались и разжались — будто она пыталась удержать ускользающее воспоминание. — Помнишь, как мы пытались построить шалаш у реки? Ты тогда сам влез на дерево, обломал все нижние ветки, а потом сказал, что я не умею лазать. — Я обломал, потому что они были гнилые, — возразил он. — И ты не умела лазать. Вот и упала. — Я не падала. Это ты меня столкнул. — Я тебя не толкал. — Ты зацепился за мою юбку, — она почувствовала, как уголки губ сами собой тянутся в улыбку, несмотря на всю неловкость момента. — И мы оба свалились в крапиву. Робин хотел что-то сказать, но замолчал. В его глазах на секунду мелькнуло что-то — может быть, тень той прежней теплоты, которую она не видела уже много месяцев. — Просто прими, что ты не всегда был ловким, — добавила рыжеволосая тихо. — Помнишь, как на спор полез на самую высокую берёзу, а потом не мог слезть и кричал, чтобы я принесла лестницу? — Я не кричал, — буркнул разбойник, отворачиваясь к карте. — Кричал. И ругался. Я тогда первый раз услышала, как ты материшься. Робин резко замолчал. Сжал челюсть, отвернулся, и его лицо снова стало непроницаемым. — Хватит, — сказал он сухо. — Не о том говорим. Мария почувствовала, как внутри что-то оборвалось. — А о чём нам говорить? — спросила она. — Мы же были друзьями. Могли говорить о чём угодно. А теперь ты на меня даже не смотришь. — Теперь другое время, — ответил брюнет, не поднимая головы. — И другие разговоры. Не нужно ворошить прошлое. — Почему? — Потому что я не хочу этого обсуждать. Парень помолчал, потом взял карту и начал ее сворачивать. — Иди, Мария, — сказал он устало. — Я сам передам дяде. Твоя помощь не нужна. Девушка встала так резко, что стул едва не опрокинулся. Она смотрела на него, чувствуя, как обида, смешанная со злостью, поднимается из глубины. — Ты сам не знаешь, что тебе нужно, — сказала она и, не дожидаясь ответа, вышла, хлопнув дверью.

***

Пятница выдалась ясной, солнечной — ветер стих, и даже тучи, казалось, сжалились над долиной. Дядя, наконец, отпустил Марию в Нижние Поля. Дозоры, по его словам, усилили вдвое, и Бенджамин, скрепя сердце, согласился, что в книжном ряду ей ничто не угрожает. Рольф, как обычно, трусил рядом, то и дело зарываясь носом в траву. Ярмарка, некогда шумная и пёстрая, теперь выглядела скуднее. Половины лотков не было — многие продавцы, испугавшись недавнего набега, не решились приезжать в долину. Оставшиеся торговцы жались друг к другу, словно ища защиты в толпе. Крестьяне всё равно стекались: война войной, а жить как‑то надо — мука, соль, новые лопаты, нитки, иголки. Без этого не обойтись. Рыжеволосая привязала лошадь у околицы, отряхнула юбки и, придерживая холщовую сумку, двинулась вдоль рядов. На душе было тревожно: она узнала от тети, что в последний раз книжного торговца не было, и если не будет сегодня, придётся ждать целый месяц. Она уже почти отчаялась, когда в дальнем конце площади заметила знакомый навес — потрёпанный, с заштопанным тентом, под которым громоздились стопки новеньких томов. Сердце радостно ёкнуло. Торопясь к лотку, рыжеволосая не сразу заметила фигуру, отделившуюся от соседнего прилавка. А когда заметила — замерла. Элиан. В своём неизменном светлом плаще, со шляпой в руке. Та же мягкая, чуть печальная улыбка. Те же серые глаза, которые на похоронах смотрели на неё с такой тревогой… и которые в лесу, во время нападения харганов, она видела совсем иными — ледяными, пугающими. Племянница сэра Бенджамина почувствовала, как внутри всё напряглось. Она до сих пор не знала, верить ли ему. Интуиция молчала, но сердце ныло. — Мисс Мерривезер, — он подошёл, придержав шляпу, и она невольно отступила на шаг. — Какая удача. Любите читать? — Да, — ответила девушка сухо, машинально прикрывая сумку ладонью. — А вы? — Я больше люблю читать людей, — Элиан усмехнулся. — Но книги тоже уважаю. Она промолчала. Огляделась — вокруг были люди. Крестьяне, торговцы, дети, бегающие между лотками. Здесь, средь бела дня, в толпе, он вряд ли осмелился бы на что-то дурное. Да и Рольф сидел у её ног, настороженно поглядывая на светловолосого, но не рычал. Если бы пёс чувствовал опасность, он бы уже давно дал знать. — Что вы любите читать? — спросил Элиан, не настаивая и не приближаясь. — Приключения? Любовные романы? Она назвала несколько имён, коротко, не вдаваясь в подробности. Светловолосый кивнул, заметил, что и он читал тех же авторов. Завязался неспешный разговор — о сюжетах, о переводах, о том, как по-разному звучат одни и те же строки на французском и английском. Элиан рассказывал о книжных лавках в городах, где бывал. Мария слушала, и напряжение понемногу отпускало. Она ловила себя на том, что забывает о времени, о своих подозрениях, о том, что рядом с ней — почти незнакомец, которого она боится. — А что вы здесь забыли? — спросила она наконец, когда они отошли от очередного лотка. — Ищу подарок, — ответил он, чуть помедлив. — Для одной знакомой. Но никак не выберу. Вы не поможете? — Попробую. Они прошлись по рядам. Светловолосый останавливался у каждого прилавка, поднимал то брошь, то шкатулку, то ленту, вопросительно глядя на неё. Девушка качала головой — слишком вычурно, слишком просто, не для того случая. Они смеялись над неудачными находками, и время текло незаметно. Солнце уже клонилось к закату, когда они выбрались за околицу. — Хотите, покажу одно место? — предложил Элиан, свернув на тропу, ведущую в лес. — Там, говорят, цветут необычные цветы, которые открываются только к вечеру. Мария замерла. Опять лес. Опять уединение. Страх кольнул под рёбрами. — Я не думаю, что стоит… — начала она, оглядываясь на Рольфа. — Мы можем не ходить, — мягко перебил он, не настаивая. — Я просто подумал, вам было бы интересно. Но если вы боитесь… — Я не боюсь, — ответила она с той упрямой ноткой, которую сама в себе не любила. Она посмотрела на пса. Рольф стоял рядом, насторожённый, но спокойный. — Хорошо, — сказала она, сжав лямку сумки. — Показывайте. Они шли по мягкой, усыпанной хвоей дорожке. Рольф бежал впереди, иногда оглядываясь, и казалось, даже пёс был доволен этим вечером. Где-то вдалеке стучал дятел, пахло сырой землёй и прелыми листьями. — Цветов, кажется, нет, — заметил спутник, останавливаясь на небольшой поляне. — Зато есть кое-что другое. Он протянул ей маленький кожаный мешочек на шнурке. — Я искал подарок для вас. С того самого дня, когда вы помогли мне с телегой. — В его голосе не было игривости, только спокойная, тёплая уверенность. — Долго выбирал. А вы сами подсказали. — Элиан, я не могу его принять, — девушка покачала головой. — Это слишком… — Это всего лишь безделушка, — он протянул мешочек. — Простая, скромная. Как вы и хотели. Возьмите. Пожалуйста. Мария колебалась ещё секунду, потом протянула руку и приняла подарок. Развязала шнурок — на ладони лежал аметист, тёмно-фиолетовый, с золотистой прожилкой, в потускневшей серебряной оправе. — Спасибо, — прошептала она, сжимая подвеску в кулаке. Она спрятала мешочек в карман платья, и они пошли дальше. Солнце уже почти село, и в лесу сгущались сумерки. Девушка, засмотревшись на вечернее небо, не заметила толстый корень, выпиравший из земли. Споткнулась, и в тот же миг его рука обхватила её за талию, удерживая от падения. — Осторожнее, — тихо сказал Элиан. Их лица оказались слишком близко. Мария почувствовала его дыхание — тёплое, с лёгким запахом пряностей. Сердце ухнуло куда-то вниз. В этот момент из кустов выступили люди. Не с треском, не с криком — просто вышли из сумрака, как тени. Никто не размахивал оружием, никто не рычал. Они стояли, перекрывая пути к отступлению. Дрейк вышел вперёд, сунув руки в карманы, походка вразвалочку — ленивая, наглая, собственная. Он остановился, склонил голову набок, окинул Марию и Элиана медленным, насмешливым взглядом. Уголки его губ поползли вверх. Из-за его спины выглядывали Финн и ещё двое парней. — Что за сладкая парочка? — процедил Дрейк, почесав затылок. — Целоваться будете? Или сразу к делу? Он сплюнул на траву. Финн хохотнул, толкнув локтем соседа. Остальные тоже заулыбались, но беззлобно, скорее с тем любопытством, с каким собаки обнюхивают незнакомца. Элиан, не говоря ни слова, шагнул вперёд, прикрыв Марию своим плечом. Его спина была ровной, руки опущены, но в позе чувствовалась собранность — не угроза, а готовность защищаться. — Всё в порядке, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — Не двигайтесь. Девушка замерла, вцепившись в лямку сумки. Рольф зарычал, встав рядом с ней. В этот момент ветки раздвинулись, и из чащи вышел Робин. Чёрный плащ, сапоги в грязи, лицо — высеченное из камня. Ни тени эмоций. Он не поздоровался, не кивнул. Остановился в трёх шагах и бросил коротко: — Взять его. Дрейк и Финн тут же двинулись к Элиану. — Нет! — Мария рванулась вперёд, загораживая светловолосого. — Он ничего не сделал! Отойдите от него! — Стоять, — рявкнул Финн, но она не послушалась. — Отпустите его! — крикнула она, пытаясь оттолкнуть парней. Финн схватил её за локоть, но в тот же миг Рольф бросился на него с глухим рыком. — Сидеть! — заорал Финн, отступая на шаг и выхватывая меч. Остриё упёрлось в грудь пса. — Ещё одно движение — и я отрублю башку твоей животине. Поняла? Рольф замер, но не перестал рычать, обнажив клыки. Шерсть на загривке встала дыбом. Мария схватила пса за ошейник, оттащила назад. В глазах её стояли слёзы — не от страха, от бешенства. — Не трогайте его! — прошептала она, и голос её сорвался. Парни уже заломили незнакомцу руки. Робин, не обращая на неё внимания, подошёл к светловолосому. — Обыщите, — приказал он. — Всё. Ни слова Марии. Ни взгляда в её сторону. — Ты что творишь?! — выкрикнула она, пытаясь пробиться к Элиану, но Финн преградил ей путь мечом. — Он ничего не сделал! Ты просто срываешь злость на невиновных! — Замолчи, — бросил Робин, даже не глядя на неё. — Не смей мне указывать! — её голос дрожал. — Отпусти его, я сказала! Он не ответил. Только кивнул Дрейку, и парни рванули ворот рубахи Элиана. Ткань затрещала. — Ничего, шеф, — доложил Дрейк, осматривая предплечья, спину, рёбра светловолосого. — Ни татуировок, ни знаков. Робин подошёл сам, провёл взглядом по гладкой коже, по старому шраму на ребре — давнему, не похожему на след от выжженной татуировки. Затем отступил на шаг, скрестил руки на груди. — Откуда ты? — спросил он, сверля незнакомца ледяным взглядом. — Издалека, — ответил тот, не отводя глаз. — С юга. Путешествую, торгую. — С юга? — переспросил глава клана, и в его голосе зазвенела сталь. — А почему у тебя говор не южный? — Я много где бывал, — Элиан говорил ровно, без тени страха. — Акцент менялся. — И где ты был, когда харганы жгли эту долину? — Робин шагнул ближе. — Когда гибли люди? — В другом месте, — спокойно ответил светловолосый. — Война обходит меня стороной. — Удобно, — усмехнулся Робин, но усмешка вышла недоброй. — А что ты забыл в Мунакре? — Я ищу спокойное место, чтобы осесть, — Элиан говорил мягко, без вызова. — Слышал, здесь хорошие земли. И люди. — Люди? — перебил Робин. — Ты их не знаешь. — Я знаю мисс Мерривезер, — Элиан кинул короткий взгляд на Марию. — Она добра ко мне. Этого достаточно. — Добра, — повторил Робин, и в его голосе прозвучала глухая, сдерживаемая злоба. — А с чего бы ей быть доброй к чужому мужику? Мария, стоявшая в стороне, вцепилась в ошейник Рольфа. — Прекрати, Робин! — выкрикнула она.  Де Нуар проигнорировал крики девушки и снова обратился к Элиану. — Кто твои люди? Где твои товарищи? Почему ты один? — Я всегда один, — ответил Элиан. — Товарищи уходят. Я привык. — И ты хочешь остаться в долине? — Робин сощурился. — Жить среди нас? — Если позволите. — А я не позволю, — отрезал Робин. — Убирайся. Пока я не передумал. — Робин! — Мария рванулась вперёд, но Финн преградил ей путь мечом. — Стоять, — процедил рыжий. — Ещё слово — и я за себя не отвечаю. Она замерла, сжимая кулаки. Рольф зарычал, но не двинулся. Элиан, не торопясь, подобрал разорванную рубаху, накинул на плечи. — Я уйду, — сказал он, глядя на Робина. — Но я никому не причинил зла. — Пока, — бросил Робин. Затем повернулся к двум парням из клана, которые Марии были незнакомы. — Отведите его до околицы. Проследите, чтобы собрал вещи и ушёл. Те молча кивнули. — И не смей больше появляться в долине, — добавил Робин, уже не глядя на светловолосого. Мария, стоявшая с Рольфом, сжала кулаки. — Элиан… — позвала она, и голос её дрогнул. — Простите. Мне очень жаль, что так вышло. Вы не заслужили этого. Он посмотрел на неё — спокойно, без обиды. — Не нужно извиняться, мисс Мерривезер. Вы не виноваты. — Я… прощайте. — Прощайте, — ответил он и, подхватив с земли остатки рубахи, зашагал к выходу с поляны, сопровождаемый двумя парнями. Мария смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за деревьями.  — А ты, — Де Нуар повернулся к девушке. — Идешь со мной. — Я никуда с тобой не пойду, — возразила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Пойдёшь, — ответил он, не глядя на неё. — Сама или с помощью. Выбирай. — Ты не смеешь! — Ещё как смею. Дрейк, стоявший рядом, усмехнулся и сделал шаг к Марии. — Вы не переживайте, мисс, — произнёс он лениво, с той особенной едкостью, которая так бесила её. — Мы ж доставим вас до дома в целости. Как дядя просил. Честное слово. Она побагровела. — Как вы смеете следить за мной?!— выкрикнула она, обращаясь к Робину. — Дядя попросил? Или это ты сам решил, что имеешь право… таскаться за мной как надзиратель? Робин ничего не ответил. Только отвернулся и зашагал к лошадям, оставив её слова висеть в воздухе. — Ты просто больной на голову! — крикнула ему вслед Мария. — После всего, что сегодня произошло, я окончательно в этом убедилась. Он не обернулся. Рыжеволосая, дрожа от злости, побрела следом. Они вышли на небольшую прогалину, где были привязаны лошади. Среди них стояла и её собственная — гнедая кобыла, которую она узнала сразу. Кто-то привёл её сюда, пока они были в лесу. Девушка молча подошла к своей лошади, взялась за луку, с трудом вскарабкалась в седло. Дрейк, наблюдавший за ней, усмехнулся. — Может, помочь, мисс? А то вдруг упадёте, — ехидно протянул он, скрестив руки на груди. — Иди к чёрту, — огрызнулась она, не глядя на него. Парень хохотнул, довольный своей шуткой, и отошёл к своей лошади. Всю дорогу до поместья они ехали молча. Мария смотрела вперёд, не оборачиваясь, и чувствовала, как внутри застывает что-то, что ещё недавно отчаянно хотело вырваться наружу.