Глава 3. «Сны наяву»

***

Ей снился Робин. Не тот Робин, который хмурился при каждом случае  и отворачивался, не глядя. Другой. Тот, кого она помнила четыре года назад — гибкий, смеющийся, с наглым блеском в тёмных глазах. Но даже в памяти черты исказились: плечи шире, скулы острее, руки грубее. Они стояли в старой оранжерее поместья — той, которую давно забросили. Сквозь разбитые стёкла лился лунный свет, и в воздухе пахло прелыми листьями и розами, которые никто не обрезал. Робин был в одной расстёгнутой рубахе, чёрные волосы падали на лоб, и он смотрел на неё так, как никогда не смотрел в реальности — тяжело, жарко, с голодом. — Ты пришла, — сказал он, и голос его был низким, хриплым, совсем не таким, как обычно. — Ты позвал, — услышала Мария свой собственный голос, хотя губы не шевелились. Он шагнул к ней — медленно, как зверь, который знает, что добыча никуда не денется. Её тело замерло, но не от страха. От ожидания. Пальцы — его пальцы — легли на талию, сжали ткань платья, и Мария почувствовала жар даже сквозь несколько слоёв ткани. Его губы скользнули по её шее — ниже уха, туда, где бьётся жилка. Она выдохнула, запрокидывая голову, и почувствовала, как его рука поднимается выше, к груди, как он сжимает ткань, как большой палец проводит по напрягшемуся соску через кружево… — Мария, — прорычал он куда-то в кожу, и от этого звука у неё подкосились колени. Вдруг его лицо исказилось. Он отстранился, посмотрел куда-то за её спину, и в глазах мелькнула ярость. Мария обернулась. На пороге оранжереи стоял Элиан. Светлые волосы мерцали в лунном свете, и он улыбался — той самой мягкой, тёплой улыбкой, от которой у неё в груди что-то сжималось. Но сейчас в его серых глазах горел холод. — Не мешай, — не сказал, а скорее выплюнул Робин. Но голос его вдруг стал далёким, словно он уходил в туман. Светловолосый шагнул вперёд, и мир вокруг поплыл. Оранжерея исчезла. Вместо неё — мягкая трава, огромное ночное небо, и она лежит на спине, а над ней — Элиан. Он не прикасается, но его лицо так близко, что Мария видит каждую ресницу. — Ты позволишь? — шепчет он, и его пальцы проводят по её руке от запястья до локтя — легко, как перо. Девушка хочет ответить, но не может вымолвить ни слова. Тело горит, низ живота тянет, и она не понимает, чего хочет больше — чтобы он остановился или чтобы продолжил. — Ты позволишь? — повторяет Элиан, и в голосе появляется сталь. Мария открывает рот… …и просыпается Она сидела в постели, тяжело дыша, вся мокрая. Ночная сорочка прилипла к спине и груди, волосы слиплись на висках. Сердце колотилось где-то в горле, а между бёдер пульсировало — так сильно и стыдно, что она замерла, не смея пошевелиться. — Господи, — прошептала она в темноту. — Что это было? В комнате было душно — видимо, угли в камине прогорели. Но жар шёл не от камина. Жар шёл изнутри. Она скинула одеяло, села на край кровати, уронив лицо в ладони. Ей снился Робин. А потом Элиан. И ей хотелось… Боже, как ей хотелось продолжения. И стыдно было от этого желания так, что к горлу подкатывала тошнота. — Ты сошла с ума, Мария Мерривезер, — прошептала она, вставая на дрожащие ноги. — Он тебя знать не желает. А второй — почти незнакомец. Она нащупала халат, накинула его поверх дрожащих плеч и вышла в коридор. Воды. Нужно умыться. Холодной воды. Спустилась в кухню — там никого не было, только чадила ночная лампадка. Рыжеволосая плеснула в лицо из ведра, стоящего у двери. Вода обожгла холодом, но не сразу — сначала показалась тёплой на её горячей коже. Она умывалась снова и снова, пока дыхание не выровнялось. Потом приготовила ванну. Горячую. С солью и травами. Вода пахла лавандой и мятой. Мария погрузилась в неё с головой, задержала дыхание, сжимая кулаки под водой. Когда вынырнула, мысли немного прояснились. — Это просто сон, — сказала она себе вслух. Девушка замерла, глядя на своё отражение в мутной поверхности воды, и вдруг вспомнила пансион. Те долгие вечера, когда ученицы, укутавшись в одеяла, перешёптывались при свете догорающей свечи. Кто с кем обручён, у кого больше приданое, кто кому изменил. А иногда — тише, ещё тише, чтобы наставница не услышала, — они говорили о другом. О том, что происходит между мужчиной и женщиной, когда гаснут свечи. О том, что некоторые из них, самые смелые, мечтали выйти замуж поскорее не только ради дома и положения, но и чтобы, наконец, узнать, каково это — быть в чьих-то руках, чувствовать чужое дыхание на своей коже. Мария тогда отмалчивалась, делала вид, что спит. Ей было неловко, стыдно, непонятно. Теперь, спустя год, она сидела в холодной воде и думала: а что, если бы этот опыт случился у неё? С кем? Когда? Она вылезла из ванны, стянула с вешалки чистое полотенце, вытерлась. Подошла к зеркалу — тому, что висело в углу купальни, тусклому, в потёртой деревянной раме. Обычно она не задерживалась перед ним, воспринимая своё отражение как должное. Но сейчас, в этом скудном, дрожащем свете, она смотрела на себя иначе. Оценивающе. Словно впервые. Бледная кожа, на которой кое-где проступали веснушки — не те, что на лице, россыпь на переносице, а чуть заметные, бледные, на плечах. Рыжие кудри, влажные, тяжёлые, рассыпались по спине, касались талии. Ключицы выступали резко — может, слишком резко, подумала она, не слишком ли она худа? Грудь — не пышная, но ладная, округлая. Бёдра, талия, изгиб спины. Всё это было её телом, тем, что она носила, не задумываясь, семнадцать лет. А теперь вдруг спросила себя: достаточно ли? Достаточно ли она хороша, чтобы понравиться? Чтобы кто-то — он — посмотрел и не отвернулся? Она провела ладонью по ключицам, по шее, там, где во сне скользили его губы. И подумала: а какая она на вкус? Чувствуется ли под кожей жар, или она холодна, как мраморная статуя? Захочет ли он когда-нибудь коснуться её? Она никогда не думала о Робине в таком плане. Он был мальчишкой, с которым она лазала по деревьям и спорила до хрипоты. Он был тем, кто называл её «принцессой» с лёгкой насмешкой. Он был — далёким. А теперь, после той встречи в саду, после его холодного взгляда, после сна, где его губы скользили по её шее, он стал другим. Близким. Опасным. У него наверняка есть опыт, — подумала она, и эта мысль кольнула ревностью. — Он старше. И, может быть, у него есть любимая девушка. Кто-то, кого он ждёт, кого целует по-настоящему, а не только во сне. Она зажмурилась, отгоняя образы. Но они не уходили. Его пальцы на её талии — она почти чувствовала их тепло. Его голос, шепчущий её имя, — она слышала его отчётливо, будто он стоял рядом. — Глупости, — прошептала она, хватаясь за край стола, чтобы не упасть. Девушка сбросила промокшее полотенце, натянула сухую сорочку — руки дрожали, ткань не слушалась, путалась. Сердце колотилось. За дверью послышались шаги. Мария замерла, прислушиваясь. Шаги приближались. В дверь купальни постучали — резко, настойчиво. Она вздрогнула так сильно, что задела локтем глиняный кувшин. Тот опрокинулся, покатился по полу, но, к счастью, не разбился. Она схватила халат, накинула на плечи, затянула пояс дрожащими руками, едва справляясь с завязками. — Да? — голос её прозвучал испуганно, сорванно. — Мария, это я, — раздался мягкий голос Лавдэй. — Ты не выходишь. Я уже послала Догвуда накрывать на стол. Всё в порядке? — Да, — ответила рыжеволосая, откашлялась, пригладила волосы. — Да, уже иду. Она приоткрыла дверь. Лавдэй стояла в коридоре, поддерживая рукой живот, и смотрела на неё с лёгкой тревогой. — Ты бледная. Не заболела? — Нет, — Мария выдавила улыбку. — Просто задумалась. Я сейчас, только переоденусь. — Жду в столовой, — тетя мягко улыбнулась и, не добавив больше ни слова, зашагала прочь. Мария прислонилась лбом к косяку, глубоко вздохнула. — Стыдно-то как, — прошептала она, чувствуя, как горят щёки. — О чём ты только думаешь, Мария Мерривезер? Она заставила себя выпрямиться, одёрнуть халат и решительно направилась к шкафу, чтобы выбрать платье. Но мысли всё равно возвращались к нему — к его взгляду, к его рукам, к тому, чего она боялась и чего хотела одновременно.

***

Утро перевалило за полдень, и после завтрака, который прошёл в обычной размеренной суете, все разъехались кто куда. Догвуды отправились в школу — миссис Догвуд с неизменным списком недоделок, а её муж, как всегда, следом, чтобы исполнять все поручения жены. Лавдэй, бережно поддерживая округлившийся живот, уехала с дядей к повитухе — той самой, что наблюдала её всю беременность. Даже слуги, получив распоряжения, разошлись по хозяйственным делам. В доме воцарилась глубокая, почти осязаемая тишина. Лишь в гостиной потрескивали дрова в камине, да редкие порывы ветра доносили с улицы запах увядающих цветов и нагретой земли. Рольф, свернувшийся клубком у порога, изредка вздыхал во сне, и его тёплое дыхание было единственным живым звуком в этой неподвижности. Мария вышла на крыльцо. Солнце уже поднялось довольно высоко, и его косые лучи пробивались сквозь крону старой яблони, ложась на траву золотистыми пятнами. Рольф тут же вскочил, потянулся и радостно завилял хвостом — пёс учуял гостя раньше, чем хозяйка успела разглядеть его вдалеке. В нескольких шагах от калитки стояла Грейс. На ней было тёмно-вишнёвое платье из добротной ткани, а плащ, отороченный мехом, был аккуратно завязан у ворота. Волосы, убранные в тугую косу, обрамляли её бледное лицо, лишь несколько непослушных прядей выбились и падали на щёки. В руках она держала небольшой узелок, перевязанный бечёвкой, и смотрела на Марию с чуть застенчивой улыбкой. — Здравствуй, Мария, — сказала знакомая, протягивая узелок. — Вот, это тебе. Мать велела передать с поклоном. Девушка приняла узелок, развязала бечёвку. Внутри оказались два холщовых мешочка, пахнущих сушёными травами — мятой, зверобоем, ромашкой, — и маленький глиняный горшочек с плотной крышкой, обвязанный шпагатом. — Это успокоительный сбор, — пояснила Грейс, наблюдая за её действиями. — Заваривать на ночь, если плохо спишь. А в горшочке — мазь от порезов и ожогов. Подорожник, календула, прополис. Моя мать делает её для разбойников, когда они возвращаются из стычек. Говорит, лучше этого ничего нет. — Спасибо, — Мария тронуто улыбнулась, пряча подарки в складках платья. — И матери своей передай благодарность. Пойдём, я покажу тебе дом. Она взяла гостью за руку и повела её через холл, мимо массивной лестницы с дубовыми перилами, вдоль стен, увешанных старыми гобеленами. Они миновали анфиладу комнат и наконец вошли в малую гостиную — самую уютную из всех, с камином, в котором ещё дотлевали угли, и с тяжёлыми портьерами из тёмно-зелёного бархата. На низком столике уже дожидались чайник, фаянсовые чашки с тонкой росписью, блюдо с песочным печеньем и вазочка, наполненная густым крыжовенным вареньем. — Красиво у вас, — выдохнула Грейс, оглядывая гобелены и резную мебель. — Как в сказке. — Или как в клетке, — усмехнулась рыжеволосая, разливая чай по чашкам. — Но сегодня нам повезло: дома никого нет. Все разъехались по делам. Можем спокойно болтать. Хоть целый день. — Страшно представить, — сказала Грейс, принимая чашку. — Ты живёшь среди всего этого, а я даже в Лондоне никогда не была. Расскажи, что там интересного? Кроме вышивания и уроков танцев. Мария усмехнулась. — Честно? Шумно. Воняет. Люди толкаются, экипажи гремят по мостовой с утра до ночи. Иногда кажется, что город хочет тебя раздавить. Но есть и хорошее: книжные лавки, театры. Можно уйти в зал и забыть, что снаружи существует весь этот кошмар. — А балы? — девушка приподняла бровь. — Я слышала, там танцуют до упаду. — Бывает. Но я танцую плохо, так что большую часть времени стою у стенки и слушаю сплетни. — Мария помолчала, глядя на огонь. — Всё сводится к одному: удачно выйти замуж. Остальное — антураж. Грейс кивнула, помешивая чай. — У нас то же самое, только без балов. Девушки гадают, за кого их выдадут. Мать, правда, не торопит — говорит: «Сначала обучись врачеванию». Но долго откладывать нельзя: годы идут, женихов разбирают. — Ты хочешь замуж? — спросила рыжеволосая без осуждения, просто уточняя. — Хочу, — Грейс ответила спокойно. — Не за первого встречного, конечно. Но чтобы свой угол, дети, чтобы муж возвращался домой, а не шатался по кабакам. Это не заоблачно. — А есть кто-то на примете? — Мария не настаивала, просто тронула тему кончиками пальцев. Девушка задержала взгляд на огне. Помолчала. — С детства знаю одного, — сказала она наконец, негромко. — Но он смотрит сквозь меня, как на пустое место. И когда вокруг тебя столько же девок с горящими глазами, особо не выделишься. К тому же сейчас война. Не до меня. — Ты пробовала сказать? — осторожно спросила Мария. — Зачем? — Грейс усмехнулась уголком рта. — У нас в долине не принято признаваться первыми. Да и что изменится? «Извини, Грейс, ты хорошая, но нет времени на нежности» — примерно такой ответ я могу себе представить. Так что я не дура себе на голову. Смотрю в другую сторону и живу дальше. Она отпила чай, поставила чашку на блюдце. — Расскажи лучше о школе. Миссис Догвуд, наверное, всех загоняла до смерти? Мария улыбнулась, открыла рот, чтобы ответить… В этот момент дверь в гостиную распахнулась без стука. На пороге стоял Робин — чёрный плащ, высокие сапоги в дорожной грязи, лицо осунувшееся, с резкими тенями под глазами. Он обвёл комнату беглым взглядом — привычным, цепким. И остановился на Грейс. Та не опустила глаз. Она смотрела на него ровно, почти безмятежно, только пальцы, лежавшие на подлокотнике, чуть заметно сжались — и тут же разжались, будто она подавила рефлекс. Де Нуар кивнул ей — коротко, без тени улыбки. Жест старого знакомого, не более. Но Мария заметила, как на секунду его челюсть сжалась плотнее обычного. И как Грейс на этот кивок ответила точно таким же — без слов. В комнате повисла пауза — слишком плотная для случайной встречи. — Бенджамин здесь? — спросил Робин, переведя взгляд на Марию. — Уехал. — ответила та, поднимаясь. — По делам. — Карты нужны. Старые, с разметкой дозоров. Где они? — В кабинете. Я принесу. Она вышла в коридор, Робин за ней. У двери она машинально обернулась — Грейс сидела, глядя в окно, и лицо её было непроницаемо. Только чуть прикушена нижняя губа — так, что побледнела. Разбойник тоже бросил взгляд назад — мгновенный, почти незаметный. Мария не успела прочесть его выражение, но ей показалось, что в нём мелькнуло что-то жёсткое, почти болезненное. Потом он шагнул в коридор и плотно притворил дверь. — Идём, — сказал он, не глядя на Марию. Она пошла следом. В кабинете она взяла со стола нужный свёрток карт, протянула ему. Но Робин не торопился уходить. — Ты часто видишься с ней? — спросил он, кивнув в сторону гостиной. — С Грейс? — Мария подняла брови. — Во второй раз. А какая разница? — Прекрати, — сказал Робин жёстко. — Не нужно тебе с ней водиться. Девушка замерла. — Это ещё почему? — Потому что я так говорю. — Ты не ответил. — И не собираюсь. — Голос его стал ледяным, командным. — Держись от неё подальше. И не задавай лишних вопросов. Мария почувствовала, как внутри закипает злость — ровная, холодная, такую она умела выдерживать. — Ты, кажется, забыл, Робин, что я не твоя подчинённая и не твоя собственность. Грейс — моя гостья, и я сама решаю, с кем мне общаться. Ты не вправе указывать. — Вправе, — отрезал он, и глаза его потемнели. — Потому что ты — племянница Бенджамина, и если с тобой что-то случится, отвечать мне. А с ней… — он запнулся, подбирая слово, — у неё своя жизнь. Не впутывайся. — Ты говоришь загадками, — Мария скрестила руки на груди. — И это начинает утомлять. Если у тебя есть причина — назови её. Если нет — прекрати мне приказывать. Я не из тех, кто подчиняется без объяснений. — А я не из тех, кто объясняет, — парировал он. — Просто сделай, как я прошу. Ради твоей же безопасности. — При чём здесь безопасность? Грейс — не харган и не убийца. Она лечит людей. Твоих людей, между прочим. Робин промолчал, но желваки на его скулах заходили ходуном. Мария видела, что он сдерживается — с трудом, почти на пределе. — Делай что хочешь, — сказал он наконец глухо, пряча карты за пояс. — Но я предупредил. И вышел, не попрощавшись. Мария осталась стоять посреди кабинета, глядя на закрывшуюся дверь. В груди клокотала обида — не столько на запрет, сколько на его манеру обходиться без объяснений, решать за неё, как за безвольную куклу. Она пожала плечами. Ей было не до его паранойи. Робин явно не в себе — война, рана, бессонница. Не хватало ещё принимать всерьёз его дурацкие запреты. Она вернулась в гостиную, села напротив Грейс и взяла чашку. — Извини, — сказала она спокойно. — Так о чём мы говорили? О школе. Грейс кивнула, и разговор потек дальше, будто ничего не случилось.

***

Следующие пять дней прошли как в тумане — зыбком, неплотном, когда время теряет счёт и каждое утро похоже на предыдущее. Мария почти не видела Робина. Он появлялся в поместье на рассвете — неизменно в чёрном плаще, с картами в рукаве, — перебрасывался несколькими фразами с Бенджамином и исчезал до темноты. Иногда она слышала его голос в прихожей — низкий, хриплый с непривычки, — но стоило ей выйти из комнаты, как он уже садился на коня. Однажды она застала его на пороге: он натягивал перчатку, не глядя по сторонам, и на секунду их взгляды встретились. Мария ждала хотя бы намёка на разговор — но Робин лишь кивнул, коротко, как посторонней, и уехал, даже не пришпорив лошадь. Она злилась ровно минуту. Потом пожала плечами и ушла завтракать. С Грейс всё сложилось иначе. В третий раз они встретились в школе Нижних Полей. Мария помогала миссис Догвуд разбирать книги — библиотека дяди щедро пожертвовала десяток томов, и теперь их нужно было рассортировать по полкам. Грейс пришла с холщовой сумкой, полной пузырьков и сухих трав — для классной аптечки, которую миссис Догвуд велела устроить «на всякий случай». — Ты тоже в трудах? — спросила Мария, отрываясь от стопки потрёпанных фолиантов. — Привычка, — ответила Грейс, расставляя склянки на подоконнике. — Мать говорит: хочешь быть полезной — будь ею без напоминаний. Вот я и полезна. Миссис Догвуд в тот день была особенно строга — седые волосы затянуты в узел, тёмное платье без единой складки, взгляд острый, цепкий. Она ходила между будущими партами, проверяя каждую доску, каждую щель в полу, и командовала мистером Догвудом, который таскал за ней тяжёлые ящики с мелом и грифельными досками. Её муж подчинялся безропотно, лишь изредка бросая на жену взгляды, в которых угадывалась не гордость даже — нечто большее, сродни тихому обожанию. — Догвуд, не спи! — одёргивала она. — Те книги — в левый шкаф, на верхнюю полку. Джон обещал привезти чернила к вечеру, проследите. — Слушаюсь, — отвечал он басом и переставлял книги, хотя те и так лежали правильно. Мария и Грейс переглянулись. Брюнетка прикрыла рот ладонью, подавляя улыбку. — Они всегда такие? — шепнула Грейс. — При миссис Догвуд — да, — так же тихо ответила девушка. — А без неё он может и пошутить. Но редко. Они быстро нашли общий язык. Грейс не докучала расспросами, не лезла в душу, но и не избегала разговоров о серьёзном. Она оказалась начитанной — в доме семейства Мэллоу хранились старые лечебники и несколько романов, которые девушка перечитывала по ночам, пряча под подушкой от матери. О Лондоне расспрашивала с живым любопытством, но без зависти — скорее как географ, собирающий сведения о далёкой стране. — А там правда дома в пять этажей? — спрашивала она, поправляя свечу, чтобы лучше видеть карту в книге. — И все люди живут друг над другом, как ласточки? — Правда, — усмехалась Мария. — Только ласточки хотя бы поют. А соседи сверху играют на клавесине в два часа ночи, а снизу кто-то ссорится, и стены такие тонкие, что слышно каждое слово. — И ты не спала? — Грейс округляла глаза. — Иногда не спала. Но привыкаешь. Грейс смеялась — негромко, прикрывая рот ладонью, будто стесняясь собственной веселости. Её смех, похожий на звон ручейка, разливался по гостиной, и даже Рольф, лежавший у камина, поднимал голову и прижимал уши, словно улыбался. Они перебирали книги, рассматривали карты, спорили о прочитанном. Грейс водила пальцем по линиям рек и гор, запоминая названия, и Мария в который раз удивлялась, как быстро схватывает подруга. — Ты бы могла учиться в университете, — сказала однажды Мария, глядя, как подруга безошибочно определяет притоки Темзы. — Куда мне, — отмахнулась та, но в глазах её загорался тот самый огонь, который Мария видела у себя в зеркале. — Моя дорога — лечить. А книги — так, для души. Они просидели так до самого вечера, пока за окном не стемнело и миссис Догвуд не заглянула в гостиную напомнить, что пора собирать свечи. Грейс встала, отряхнула юбки, и они обнялись на прощание. — Спасибо тебе, — сказала Грейс. — Я давно так не смеялась. — Приходи ещё, — ответила Мария. Она проводила подругу до крыльца, и долго стояла, глядя, как та удаляется по усыпанной гравием дорожке. Рольф сидел у её ног и тихо повизгивал, словно разделяя её сожаление о том, что день кончился.

***

Сегодня она легла поздно — зачиталась старым романом из библиотеки дяди. Свеча догорала, когда за окном вдруг послышался далёкий, протяжный крик — не звериный, человеческий. Полный боли и ужаса. Потом ещё один. Мария замерла, прислушиваясь. Сердце пропустило удар. — Не может быть, — прошептала она. Крики множились, перерастая в жуткий хор — разрозненный, дикий, заполнявший ночь. Она бросилась к окну, отдёрнула занавеску. За лесом полыхало небо. Багровое зарево поднималось к звёздам, и ветер доносил запах гари даже сюда. Харганы. Она тут же выбежала в коридор. Внизу уже слышались голоса — мужские и женские взволнованные. В большой гостиной у камина собрались все жители поместья: сэр Бенджамен натягивал сапоги, Догвуд застёгивал ремень с ножом, Лавдэй — бледная, но спокойная — подала мужу плащ. — Не задерживайся, — сказала она. — Как только отобьём — сразу назад, — пообещал Бенджамин, поцеловал её в лоб, потом Марию в макушку и выбежал за дверь. Догвуд кинулся за ним. Стук копыт затих в ночи. Мария стояла у окна, глядя на зарево, и чувствовала, как внутри разрастается холодная, липкая тревога. Рольф уткнулся носом в её ладонь и тихо заскулил. Что, если с дядей что-то случится? Или с Догвудом? А вдруг они не вернутся? Она обернулась. Миссис Догвуд, накинув поверх ночной рубахи платье, подкладывала дрова в камин, но руки её дрожали, и полено никак не попадало в поленья. Лицо гувернантки было бледным, губы плотно сжаты. Она старалась держаться, но Мария видела — страх уже забрался в неё, пустил корни. Лавдэй, напротив, сидела в кресле у огня, положив руки на округлившийся живот, и выглядела почти спокойной. Только глаза её — неестественно блестящие, пристально устремлённые в одну точку — выдавали напряжение. Мария знала: она держится ради ребёнка. Ради того маленького существа, которое скоро появится на свет и для которого сейчас важнее всего, чтобы мать не падала духом. — Лавдэй, — тихо спросила Мария, подходя ближе, — ты как? Тебе не страшно? Тетя подняла на неё глаза. В уголках её губ дрогнула слабая, почти незаметная улыбка. — Всё хорошо, милая, — ответила она ровным, спокойным голосом, хотя Мария видела, как побелели её костяшки, сжимавшие подлокотник. — Бенджамин справится.  И Догвуд его не бросит. Мария кивнула, не веря до конца, но спорить не стала. Отошла к окну, снова взглянула на багровое зарево. И вдруг подумала о Робине. Она никогда не видела его в бою. Его холодный взгляд, его жёсткие, рубленые фразы, его руки, сжимавшие карты с такой силой, что на бумаге оставались вмятины, — всё это говорило о том, что он изменился. Но сможет ли он защитить людей? Справится ли там, где опытные воины полагаются не только на силу, но и на хладнокровие? Девушка поймала себя на мысли, что боится за него. Не как за главу клана, не как за опору семьи. Как за того, кто когда-то называл её «принцессой» и чья улыбка, пусть и редкая, когда-то согревала. Она прислонилась лбом к холодному стеклу, и в голове её билась одна мысль: «Лишь бы он выжил. Лишь бы они все выжили». Время тянулось бесконечно. Прошло, наверное, минут тридцать, когда Лавдэй вдруг охнула и схватилась за живот. — Что с тобой? — Мария обернулась. — Ничего… — женщина попыталась улыбнуться, но лицо её исказилось. — Просто схватка. Не первая, но… рано. Слишком рано. Миссис Догвуд в тот же миг оказалась рядом, пощупала лоб, что-то прошептала. — Воды не отходили? — Нет, но живот каменный… Ох! Лавдэй согнулась. Мария смотрела, как на лицо тети набегает пот, как она стискивает подлокотники кресла побелевшими пальцами. — Нужна повитуха Роуз, — сказала гувернантка. — Без неё я не приму роды. Я стара, у меня не хватит сил, если что-то пойдёт не так. Мария стояла, глядя на Лавдэй, на её искажённое болью лицо, и внезапно её захлестнула волна холодной решимости. — Я поеду, — сказала она. — Ты с ума сошла? — недоверчиво переспросила миссис Догвуд . — На долину напали! — Потому и поеду. У нас нет выбора. — Я возьму коня. Дорогу знаю. Если увижу опасность — вернусь. Лавдэй, бледная как простыня, подняла на неё влажные глаза. — Мария, не надо… — Надо, — отрезала племянница и выбежала в ночь. В одной ночной сорочке, накинув поверх халат, она добежала до конюшни, нащупала в темноте сбрую. Лошадь — гнедая кобыла, которую ей выделяли для прогулок, — заржала, но дала себя оседлать. Пальцы дрожали, но работали быстро; адреналин жёг вены, и не было ни страха, ни сомнений — только одна мысль: «Успею». Где-то сзади кричали женщины, но она уже не слышала. Мария вскочила в седло, вцепилась в поводья и погнала. Ветер свистел в ушах, развевая волосы, сдирая с головы заколки. Копыта били по земле, высекая искры из камней. Рольф остался охранять поместье — дядя приказал ему сидеть у крыльца, и пёс не ослушался. Вокруг долина пылала: слева, на холме, догорал амбар, с правой стороны тянуло дымом от Нижних Полей. Где-то громко кричали, но рыжеволосая не сворачивала — только вперёд, к лесу, к дому знахарки. Она летела, не разбирая дороги, и лишь у самого поворота увидела фигуры — три всадника в чёрном. Сердце ухнуло вниз, но она проскочила мимо, не замедляясь, и харганы — если это были они — не погнались. Или не успели. Дом целительницы стоял на краю леса. В окнах горел свет — там не спали, видимо, тоже слышали крики. Мария спрыгнула с лошади, не дожидаясь полной остановки, и забарабанила в дверь. — Откройте! Дверь распахнулась. На пороге стояла Грейс — в льняном платье, поверх которого был накинут фартук, и с растрёпанной косой. За её плечом виднелась фигура матери — Роуз, высокая, седая, с острыми глазами. — Мария? — подруга не поверила своим глазам. — Что случилось? Ты как добралась? Там же… — Лавдэй рожает! — выкрикнула Мария, перебивая её. — Сейчас! Началось полчаса назад. Мужчины уехали воевать. Пожалуйста, Роуз, вы нужны! Она говорила, захлёбываясь, и знахарка не стала задавать лишних вопросов. — Грейс, собирай сумку, — скомандовала она. — Ножницы, бинты, спирт, пустырник. — Мама, но как ты доберёшься? Роуз посмотрела на кобылу ночной гостьи, которая тяжело дышала, вся в мыле. — На этой. — Она вышла на крыльцо, оценивающе оглядела лошадь. — Ты не против, девочка? — Берите, — сказала Мария. — Я останусь. Миссис Мэллоу кивнула, ловко забросила сумку в седло и вскочила на лошадь с поразительной для её лет лёгкостью. — А вы сидите здесь, — строго сказала она, глядя на девушек. — Ни шагу из дома. Харганы рыщут по лесу. Не высовывайтесь, поняли? — Поняли, — ответила Грейс, переглянувшись с Марией. Роуз вонзила пятки в бока. Кобыла рванула с места и скрылась в темноте. Подруги остались вдвоём. — Она велела сидеть, — тихо сказала Мария, глядя на удаляющийся стук копыт. — Велела, — согласилась брюнетка. — Но в поместье женщина рожает. А вдруг по дороге кому-то нужна будет помощь? Мария посмотрела на подругу. В глазах Грейс горел тот же огонь, что и у неё самой. — Идём, — сказала Мария. — Только тихо. Грейс сунула за пояс маленький нож, а подруге протянула тяжёлую дубину — обрезок ветки, приготовленный у двери на случай нападения. — Держи. Авось не пригодится. Они двинулись через лес, стараясь держаться теней. Рольфа не было — только вдвоём, только шёпот и собственное дыхание. Грейс шла впереди, всматриваясь в темноту, иногда останавливаясь и прислушиваясь — тогда девушки замирали, прижимаясь к стволам. Один раз вдалеке мелькнули огни — факелы, крики. Харганы. Мария почувствовала, как волосы на загривке встают дыбом, но подруга схватила её за руку и потянула в кусты. Они переждали. Когда стало тихо, вышли на тропу. — Недалеко осталось, — прошептала Грейс. Однако они не дошли. И в этот миг из темноты, без единого предвестника — ни треска сучьев, ни шороха, — вынырнули фигуры. Четверо. Ножи в руках, чёрные меха, лица, скрытые грубой тканью, на обнажённых предплечьях — татуировки: волчьи клыки, перекрещённые клинки, полумесяцы рогами вниз. Харганы. Мария не успела вскрикнуть. Первый — широкоплечий, с маслянистым блеском глаз поверх маски — схватил её за горло и прижал к стволу сосны так, что из лёгких вышибло воздух. Дубина выпала из онемевших пальцев. Халат распахнулся, открывая кружево сорочки, хищно блеснувшее в лунном свете. — Тихо, сучка, — прошипел он, сжимая пальцы на её горле. Рука скользнула по бедру, рванула ткань — пуговица отскочила и покатилась по земле с отвратительным деревянным стуком. Холод коснулся ключицы. Мария, задыхаясь, уловила в его речи странный акцент — тягучий, гортанный. Половину слов она не разобрала, а те, что выкрикивали его люди, звучали на чужом, незнакомом наречии. Грейс схватили двое. Один заломил ей руки за спину, вынудив выгнуться дугой; второй, ниже ростом, приставил нож к горлу. Она не кричала — только дышала часто и мелко, но глаза её оставались холодными, почти спокойными: в них прятался страх, но глубоко, под слоем выученного самообладания дочери лекаря. — Бабы, — прорычал тот, что держал Марию, оглядывая их с плотоядным расчётом. — Живые. Ворд обрадуется. — Или сначала позабавимся? — усмехнулся тот, что приставил нож к горлу брюнетки, и его свободная рука скользнула по её боку.  Ровно в тот миг, когда Мария уже перестала надеяться, — из чащи донеслись звуки. Сначала треск сучьев — их ломали не таясь, шумно, как гонят зверя. Затем голоса — низкие, злые, свои, узнаваемые даже сквозь панический звон в ушах. А потом на поляну, раздвигая ветки, вывалились люди. Пятеро, семеро, больше — вооружённые топорами и тесаками, в потёртых куртках клана Де Нуар. Они не налетели с единым рёвом, как в дешёвых балладах. Они просто появились — усталые, злые, готовые, и окружили поляну полукольцом, перекрывая харганам пути к отступлению. Среди них, чуть позже остальных, вышел Робин. Он не бежал, не метался. Шёл размеренно, тяжело ступая по мху, и в руке его был палаш — не на виду, а чуть отведён в сторону, как будто он не собирался им пользоваться, если можно было решить дело иначе. Но глаза говорили обратное. Увидев своих, харганы отпустили девушек — резко, инстинктивно, готовясь к схватке. Рыжеволосая упала на колени, втягивая воздух ртом; Грейс отползла к дереву, сжимая в кулаке маленький нож. Бой начался без команды. Люди Де Нуар бросились вперёд, и лес наполнился лязгом стали, хрипами, проклятиями на двух языках. — Убью, падаль! — рубанул мечом один из своих, целя в лицо ближайшему харгану. Робин сражался в центре схватки, двигаясь с пугающей механической эффективностью. Его лицо в отблесках факела, упавшего в траву, казалось вырезанным из кости: оскал, кровь на скуле — чужая, — глаза пустые, сосредоточенные только на убийстве. И тогда, в самой гуще, мелькнул пятый. Чёрный плащ, маска из грубой кожи, светлые волосы, выбившиеся из-под капюшона. Он появился не из чащи, а откуда-то сбоку, словно до этого стоял в тени и ждал. Высокий, гибкий, с ножом, который пел в воздухе короткую песню смерти. Ворд. Мария не сразу поняла, что это он. Просто заметила, как остальные харганы пятятся к нему, как перестраивают строй, ориентируясь на его движения. За миг до того, как он ринулся в бой, их взгляды встретились. Серые глаза. Очень светлые, почти прозрачные в темноте, обрамлённые прорезями маски. Мария смотрела в них — и что-то дрогнуло в глубине памяти, какая-то неуместная, дикая узнаваемость. Тёплый взгляд, который она видела совсем недавно. Мягкая улыбка. Дорожный плащ.  Ворд уже отвернулся, ударил одного из наседавших — длинный выпад под рёбра, — и вдруг, улучив мгновение, рванулся в сторону Грейс. Схватка сместилась, перемешалась. Девушка, оказавшаяся слишком близко к эпицентру, попыталась отползти, но Ворд накрыл её, как ястреб накрывает перепёлку, — прижал к себе, спиной к дубу, нож у горла. Сталь тускло блеснула. — Ни с места, — рявкнул он. Голос был низким, искажённым тканью маски, но в нём тоже послышалось нечто знакомое — неуловимое, от чего Мария похолодела. Из толпы своих вынырнул Финн Мэллоу — рыжий, веснушчатый, с перекошенным от ярости лицом. Увидев двоюродную сестру в руках харгана, он рванул вперёд, выхватывая нож. — Стой, идиот! — крикнул Ворд, сильнее прижав лезвие к горлу Грейс. Алая полоска стала толще. Робин перехватил Финна за плечо — железной хваткой, не позволяя двинуться дальше. — Сказано — стой, — процедил он сквозь зубы, не глядя на парня. — Делай, что велят. Не лезь. Финн замер, дрожа всем телом. Кулаки его сжимались и разжимались, на скулах ходили желваки, но он подчинился — хотя каждый дюйм его тела кричал о желании броситься. — Отпусти, — сказал Робин, обращаясь к Ворду. Он медленно опустил меч, но не бросил. — Отпусти, и я дам тебе уйти. — Думаешь, я дурак? — Ворд усмехнулся. — Мы оба знаем, что ты в меня не попадёшь. А она красивая. Жалко терять. — Я сказал — отпусти! — Де Нуар шагнул вперёд. Ворд дёрнул Грейс, полоснув её по щеке ножом — неглубоко, но кровь хлынула. — Стой, собака! — крикнул он. — Ещё шаг — и я выпущу ей кишки. Робин замер. Потом выдохнул — медленно, сквозь зубы — и выбросил меч вперёд. Сталь глухо стукнула о землю. — Хочешь драться по-честному? Отпусти её и бери в руки что хочешь. Я без оружия. Ворд помедлил. Секунду, другую. Его нож чуть ослабил хватку, и девушка рванулась было, но он снова прижал её, больно вдавив лезвие в кожу. — Ты покойник, Де Нуар, — сказал он наконец и оттолкнул Грейс в сторону. Она упала на колени, хватаясь за щеку. Они сошлись. Мария никогда не видела такой драки. Не турнирный поединок с правилами — битва насмерть, где каждый удар нацелен в горло, в пах, в незащищённый бок. Робин уворачивался от ножа, раз за разом подставлял предплечья вместо корпуса, блокируя локтями. Ворд был быстрее, но Робин — злее, и эта злоба компенсировала недостаток скорости. — Сдохни, сука! — взревел кто-то из своих, но никто не мог вмешаться: бойцы кружили слишком быстро, меняли траектории, заставляя окружающих отступать всё дальше. Они перемещались по поляне, сшибая ветки, топча траву. В какой-то момент Робин схватил Ворда за руку, которой тот держал нож, вывернул — хрустнуло, Ворд зарычал, но не выпустил оружие. Робин ударил его головой в лицо — маска треснула, обнажив подбородок и уголок губ. Кровь брызнула. Ворд ответил — пнул в колено, целя в сустав. Робин пошатнулся, упал на одно колено, но сразу же вскочил, отбиваясь уже голыми руками. Тогда Ворд достал из-за пояса короткий кинжал — второе лезвие, о котором Робин не знал, — и полоснул по боку. Де Нуар вскрикнул — коротко, сдавленно, — и осел на землю, прижимая ладонь к ране. Кровь хлынула обильно, чернея на темной ткани разодранной рубахи. Кинжал Ворда описал дугу, целя в незащищённую шею Робина. Тот, уже на коленях, прижимая рукой кровоточащий бок, сделал невозможное — резко ушёл в сторону, перекатился по траве, и лезвие лишь распороло воздух, чиркнув по плечу, не углубившись. Тут уже опомнились люди Де Нуар — двое схватили его за руки, третий наставил оружие в лицо. — Убейте! — крикнул кто-то. — Кончай его! Ворд вырвался. Укусил одного за запястье, другой ногой лягнул в пах. В тот же миг он нырнул в кусты — бесшумно, как вода в песок. Ночь поглотила его.

***

Поляна затихла. Догорающий факел бросал оранжевые отсветы на лица, на траву, на лужи крови, уже начинающие чернеть. Где-то вдалеке выла собака — надрывно, тоскливо. Люди Де Нуар замерли, переводя дух, пересчитывая раненых. Грейс первой пришла в движение. Она не побежала — она рванулась, как если бы за её спиной рушился мир. Упала на колени рядом с Робином, даже не заметив, как острый камень врезался в кожу. Её руки, всё ещё пахнувшие травами из материнской сумки, дрожали — непривычная дрожь для девушки, которая привыкла зашивать раны с холодной отстранённостью врача. — Дай посмотреть, — голос её прерывался, хотя она силилась держать его ровным. — Не трогай, — Робин дёрнул плечом, отстраняясь. Но даже это движение далось ему с трудом — он замер, закусив губу от боли. — Не трогай, — передразнила Грейс, и в её тоне прорезалась та особенная, жёсткая забота, которую позволяют себе только те, кто боится потерять. — Если я сейчас же не наложу швы, ты истечёшь кровью прямо здесь.  Она всё-таки отодвинула его ладонь, прилипшую к разорванной рубахе. На секунду её пальцы замерли, вжимаясь в края раны — оценивая глубину. Лицо Грейс, освещённое умирающим факелом, было белым, но не от страха перед кровью. От страха перед тем, чья это кровь. — Задело ребро, — выдохнула она, и в этом выдохе прозвучало облегчение, которое она тут же подавила. — Несмертельно. Но если сейчас не унять кровь… — Делай, — бросил Робин коротко, и слово это прозвучало не как просьба, а как приказ, отданный тому, кому доверяют безоговорочно. Грейс кивнула, разрывая подол своей юбки на полосы. Пальцы её работали быстро — слишком быстро, потому что иначе они бы выдали то, что она пыталась скрыть. Она наложила швы, затягивая каждый узел с той тщательностью, которая граничила с жестокостью к себе. Робин зашипел сквозь зубы, но не двинулся, только желваки заходили на скулах. Мария стояла поодаль и видела всё. Видела, как Грейс, склонясь над раненым, на секунду замерла, коснувшись пальцами его голой кожи — не там, где требовала рана, а чуть выше, у ключицы. Как она одёрнула руку, будто обожглась. Как прикусила губу, когда вонзала иглу, и в глазах её стояло что-то, совсем не похожее на профессиональную сосредоточенность. Она все поняла. Ей стало не по себе. Не ревность — та была бы слишком простым, слишком плоским чувством. Скорее, тихая горечь за подругу, которая вынуждена зашивать раны любимого человека с лицом каменной статуи, боясь выдать себя лишним словом. Когда последний шов был наложен, Грейс выпрямилась, вытерла руки о подол. Пальцы её всё ещё мелко дрожали — не от холода, от того, что она только что пережила. Но она заставила себя успокоиться, сжала ладони в кулаки, а потом разжала. — Готово, — сказала она, и голос её звучал ровно, хотя внутри всё клокотало. — Не напрягай бок хотя бы до утра. Иначе разойдётся, и тогда зашивать будет нечего. Робин кивнул, даже не взглянув на неё. Попытался подняться, опираясь на ствол дерева, и замер, дожидаясь, пока перестанет кружиться голова. И тут его взгляд упал на Марию. До этого момента он словно не замечал её — всё внимание было приковано к ране, к Грейс, к собственному телу, отказывающемуся подчиняться. Но теперь он увидел: разорванный халат, кружево сорочки, просвечивающее в прорехах, грязь на лице, спутанные рыжие волосы, руки, которые она всё ещё не могла унять. — Ты, — голос его стал жёстче, хотя силы уже оставляли его. — Что ты здесь делаешь? — Иду в поместье, — ответила Мария, и в её голосе впервые за эту ночь прозвучала усталая злость.  Он шагнул к ней, и она увидела, как трудно ему даётся каждый шаг. — Ночь, лес, харганы — вы вдвоём, без оружия… — У Лавдэй схватки, — сказала Мария тихо, но так, что он не мог не услышать. — Начались раньше срока. Я поехала за Роуз. Потому что больше некому. Робин замер. Лицо его, и без того бледное, стало белее мела. — Схватки? — переспросил он, и в голосе его впервые за эту ночь проскользнуло что-то, похожее на испуг. — Она рожает? — Да. — Мария выдохнула, чувствуя, как спадает напряжение. — Повитуха уже в поместье. Она замолчала. Не сказала «я должна вернуться». Не сказала «ты нужен там». Только стояла и смотрела, как он переваривает услышанное. Робин резко повернулся, собираясь идти к лошади. Грейс шагнула ему наперерез, встала прямо перед ним, загораживая путь. — Нельзя, — сказала она, и в голосе её прозвучала не просьба — мольба, которую она не могла скрыть. — Робин, ты потерял много крови. Швы разойдутся, если ты сейчас сядешь в седло. — Отойди, — бросил он, не глядя на неё. — Нет. — Она не двинулась с места. — Там уже есть кому принимать роды. Моя мать справится. А ты… — Я сказал: отойди. — В его голосе зазвенел металл. Девушка вздрогнула, но не отступила. Только губы её задрожали — так заметно, что даже в полутьме было видно. — Пожалуйста, — прошептала она, и это слово прозвучало так, будто она отдавала ему не право выбора, а свою собственную волю. — Ты мне нужен живым. Не сейчас. Дай хотя бы немного… — Не могу, — ответил он, и впервые за весь разговор в его голосе исчезла жёсткость. Он не коснулся её, но посмотрел прямо в глаза. — Это моя сестра, Грейс. Она опустила руки и молча отступила. В её глазах блестело что-то, что она тут же погасила, отвернувшись. Робин обвёл взглядом поляну, увидел своих людей, которые уже перевязывали раненых. — Выставить дозоры на всех тропах к западу, — приказал он, и голос его снова стал командным. — Раненых — в замок. Утром доложить. — Слушаемся, — отозвался кто-то из темноты. Робин повернулся к Грейс, которая стояла теперь чуть поодаль, делая вид, что проверяет повязку на руке одного из парней. — Спасибо, — сказал он коротко. — За помощь. Она не ответила. Только кивнула, не поднимая головы. Робин подозвал Финна. — Финн, — голос Робина не терпел возражений. — Останься здесь. Присмотри за сестрой. Тот что-то буркнул, но кивнул. — Идём, — бросил Робин Марии и, не дожидаясь ответа, зашагал к лошади. Она пошла следом, чувствуя на спине долгий взгляд Грейс. В этом взгляде было всё: и страх, и любовь, и горечь, и та особая, выученная годами привычка не ждать ничего взамен. Мария не обернулась. Но подумала:  Значит, он. Тот самый, о ком она говорила.

***

Лошадь Робина — гнедая, с тёмной гривой, которую он предпочитал для дальних выездов, — стояла у старой берёзы, привязанная к низкой ветке. Она настороженно прядала ушами, чуя запах крови и пота, и тихо всхрапывала, перебирая копытами. Разбойник подошёл первым, отвязал поводья. Движения его были резкими, но в них чувствовалась боль — каждый шаг давался с трудом, и он то и дело прижимал руку к перевязанному боку. Мария замерла в нескольких шагах, не зная, что делать, стоит ли помогать, предлагать ли сесть в седло первой. — Подойди, — сказал он, не оборачиваясь. Голос его звучал глухо, будто слова давались с усилием. Она шагнула ближе. Луна в это время вышла из-за туч, и серебряный холодный свет залил небольшую поляну, обнажая каждую деталь с беспощадной ясностью. Мария вдруг остро, до тошноты, ощутила, как она выглядит. Халат — тот, в котором она выбежала из дома, — висел клочьями: правый рукав разодран почти до плеча, ворот распахнут, пуговицы сорваны. Под ним — сорочка из тонкого льна, которую она надела перед сном, кружевная, почти прозрачная в лунном свете. Ткань местами разорвана, кое-где прилипла к телу от росы и пота, обрисовывая плечи, грудь, талию. Она попыталась прикрыться дрожащими руками, но Робин уже повернулся. И замер. Его взгляд медленно, с какой-то тяжелой, почти животной обстоятельностью, прошёлся по её фигуре. От босых ступней, перепачканных в грязи и траве, вверх — по икрам, обтянутым тонкой тканью, по коленям, по бёдрам, где сорочка натянулась, по тонкой талии, по груди, которая вздымалась часто и неровно — от холода, от усталости, от его взгляда. Она видела, как дёрнулся кадык на его шее, как он сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей. Как пальцы, сжимавшие поводья, побелели, а потом разжались — и сжались снова, будто он боролся с желанием протянуть руку. Мария не могла двинуться. Не от страха — от этого странного, липкого, сладкого оцепенения, когда тело перестаёт слушаться, а сердце колотится где-то в горле. Она чувствовала, как кровь приливает к щекам, как жар разливается по груди, и в то же время её била дрожь — от холода, от напряжения, от того, что он смотрит на неё так, как не смотрел никогда прежде: не как на «мисс Мерривезер», не как на племянницу Бенджамина, не как на досадную помеху. А как на женщину. Он молчал долгую, тяжёлую секунду. Потом, не говоря ни слова, швырнул поводья на землю, стянул с плеч свой плащ — чёрный, тяжёлый, ещё хранивший тепло его тела. Шагнул к ней, и она втянула голову в плечи, не зная, чего ожидать. Но он не ударил, не схватил. Он просто накинул плащ ей на плечи — резко, почти грубо, как набрасывают попону на замёрзшую лошадь. Края плаща укутали её почти до щиколоток. Мария почувствовала запах: кожа, дым, лошадиный пот, железо крови — и под всем этим терпкий, горьковатый аромат его кожи, от которого у неё закружилась голова и сладко сжалось где-то внизу живота. — Надень, — сказал он хрипло. — Замёрзнешь. Она не ответила. Только вцепилась пальцами в края плаща, чувствуя, как ткань — чужая, мужская, пахнущая им — согревает её тело. И от этого тепла дрожь стала ещё сильнее. Робин шагнул ближе. Теперь они стояли почти вплотную — так, что она чувствовала жар его тела даже через плотную кожу плаща. Он поднял руку — медленно, как будто боялся спугнуть дикого зверя, — и кончиками пальцев приподнял её подбородок, поворачивая лицо к луне. — Что это? — спросил он, и его голос сел до хрипа. Пальцы скользнули чуть ниже, оглаживая кожу на шее — там, где темнели багровые пятна, следы чужих пальцев. Мария вздрогнула от его прикосновения — не от боли, от неожиданности. Пальцы у него были шершавыми, горячими, с мозолями от меча и поводьев. Он водил ими по её шее осторожно, почти невесомо, как будто боялся причинить боль — или, наоборот, боялся, что она исчезнет, растает, если нажать чуть сильнее. — Один из них схватил меня за горло, — ответила Мария тихо, с трудом выталкивая слова из пересохшего горла. — Ничего страшного. Кость цела. — Ничего страшного, — повторил он, и в голосе его прорезалась глухая, сдерживаемая злоба — не на неё, а на тех, кто осмелился оставить эти следы. — Если бы я опоздал на минуту… — Но не опоздал же, — перебила она, чувствуя, как под его пальцами бешено колотится пульс. Он не ответил. Только убрал руку, но не отступил. Постоял, глядя куда-то в сторону — на лес, на луну, на что угодно, только не на неё. Потом сказал — уже спокойнее, хотя в голосе всё равно клокотало: — Ты поступила глупо. Очень глупо. — Он замолчал, провёл ладонью по лицу, стирая кровь и пот. — Повторять такое не смей. Но… — Он запнулся, и Мария увидела, как дрогнули его пальцы, сжимавшие поводья. — Я благодарен, что ты не бросила Лавдэй. И что поехала за Роуз. Спасибо. — Не за что, — ответила она, кутаясь в его плащ. Слова застревали в горле — от усталости, от напряжения, от близости его тела, которое она ощущала даже сквозь плотную ткань. Робин кивнул, повернулся к лошади, поправил стремя. — Синяки потом покажешь Роуз. Пусть посмотрит, нет ли повреждений глубже. — Хорошо, — сказала она. Он протянул ей руку. — Давай. Сначала ты. Мария шагнула к нему, взялась за его ладонь. Он обхватил её другой рукой за талию под плащем — впервые без слоёв ткани, только тонкая сорочка и его горячие пальцы, которые легли на изгиб её тела так плотно, что она почувствовала каждый палец. На мгновение он замер, и она увидела, как дёрнулась его щека — может быть, от боли в боку, может быть, от чего-то другого. Потом он приподнял её — легко, несмотря на свою рану — и помог устроиться в седле. Ладони его скользнули по её талии чуть выше, почти к груди, и тут же отдёрнулись, будто обожглись. Мария вцепилась в луку, чувствуя, как дрожат колени. Робин, поморщившись, закинул ногу в стремя и с трудом, но без посторонней помощи вскочил в седло позади неё. Она ощутила, как седло прогнулось под его весом, как его грудь прижалась к её спине, как его бёдра сомкнулись с её бёдрами. Он взял поводья, обхватив её руки своими, и она почувствовала его дыхание на своей макушке — горячее, прерывистое, с запахом крови и табака. — Держись, — сказал он, и она не поняла, то ли ей, то ли лошади. Лошадь пошла шагом, осторожно ступая по корням и камням. Мария сидела прямо, стараясь не прислоняться к нему слишком явно, но на каждом ухабе её бросало назад, и она утыкалась затылком в его плечо. Тогда его рука — та, что не держала поводья, — легла ей на талию, придерживая, не давая упасть. Пальцы сжались — не больно, но крепко, собственнически. Она закрыла глаза. В темноте, под стук копыт, под мерное покачивание, под его дыхание, она позволила себе расслабиться — совсем чуть-чуть, настолько, чтобы прислониться спиной к его груди и чувствовать, как бьётся его сердце через два слоя одежды: её — тонкую, его — грубую. До поместья оставалось около четверти часа. Луна освещала дорогу, ветер доносил запах гари — где-то всё ещё горели дома. Но здесь, сейчас, был только он и она, и эта странная, вынужденная близость, которая делала молчание тяжелее любых слов. Она не оглядывалась. Но чувствовала на себе его взгляд — тяжёлый, жаркий, неотступный — и знала, что он тоже это чувствует: напряжение между ними, которое росло с каждым шагом лошади, с каждым ударом копыт, приближая их к чему-то, о чём ни один из них не смел сказать вслух.