Часть 4 Ноябрь

                  От лица Стивена       Ноябрь в Нью-Йорке большинство людей не любят. Серое небо, голые деревья, первый по-настоящему пронизывающий ветер с реки. Все вокруг как будто немного сжимаются — куртки застёгнуты до подбородка, взгляды опущены вниз.       Я, если честно, всегда любил этот месяц. Что-то в нём было такое, какая-то откровенность осени — город сбрасывал туристов и летнюю суету и становился собой. Резкий воздух, быстрые шаги, запах мокрого асфальта и кофе из каждой второй двери. Ноябрь не притворялся.       До кампуса мы шли пешком — пятнадцать минут, как всегда. Мэнди в голубом пальто, рюкзак на плече, взгляд прямо. Листья под ногами уже не шуршали — намокли за ночь, прилипли к асфальту. Она что-то говорила про семинар, я слушал и кивал, и думал, что ноябрь стал лучше с тех пор, как мы с Мэнди завели привычку выходить по утрам вместе из подъезда, ровно в восемь сорок.

***

      Наш корпус был одним из старых — то ли конец девятнадцатого века, то ли начало двадцатого, я постоянно забывал. Высокие окна, дубовые скамьи в лекционных залах, широкие каменные подоконники, на которых кто-то всегда сидел с ноутбуком. Стены здесь были такими, что казалось — они что-то помнят. Это звучит странно, но я любил придумывать такие обозначения для зданий.       Факультет международных отношений сидел в новом корпусе через двор — стекло, металл, открытые пространства. Красиво и немного безликo. Я ни разу не пожалел, что мы не там. У нас был длинный коридор с высокими потолками, где звук шагов разносился далеко, и три аудитории, в которых мы проводили большую часть времени. Мэнди всегда занимала место у окна — второй ряд, левая сторона. Я садился через одно место от неё. Не рядом — через одно. Мне хотелось быть ближе, почувствовать тепло её плеча, но я пока не решался сократить эту дистанцию. Стеснение, почти подростковое и совершенно неуместное в этой ситуации, сковывало меня, заставляя искать спасительную изоляцию даже там, где я больше всего хотел близости.       То, что мы с Мэнди начали жить в одной квартире довольно быстро стало известно всей группе. Первым, конечно, узнал Пит — наш общий знакомый, который, кажется, знал всё обо всех и делился этим знанием с энтузиазмом человека, считающего информацию общественным достоянием.       — Подождите, — сказал он как-то в перерыве между парами, переводя взгляд с меня на Мэнди и обратно.       — Вы теперь живёте вместе? Это как... совсем вместе?       — Как соседи, — сказала Мэнди, не отрываясь от телефона.       — Соседи, — повторил Пит с интонацией человека, которому эта версия кажется художественным преуменьшением.       — Ага. Понятно.       — Пит, — сказала Мэнди и подняла взгляд.       — Соседи— это значит соседи. Не надо додумывать.       Пит поднял руки в примирительном жесте и отошёл. Но я видел, как он что-то говорит Лукасу на другом конце коридора, и Лукас смотрит в нашу сторону с той же понимающей улыбкой. Теперь, когда стало известно что мы живём вместе, локация нашей квартиры добавила своё: "парочка с Виллиджа".       Кто-то пустил шутку про адрес, она прицепилась. Мэнди реагировала примерно никак. Пожмёт плечом, скажет "очень остроумно" без тени иронии — и продолжает своё. Я тоже отшучивался. Легко, необременительно, как человек, которому всё равно. Внутри, если честно, мне было не всё равно. Совсем.       Когда кто-то говорил "вы с Мэнди" — даже в шутку, даже про соседство — внутри что-то отзывалось. Тихо, почти неслышно. Как струна, которую тронули и сразу заглушили ладонью.

***

      Преподаватели на нашем факультете делились на два типа. Первый тип предупреждал заранее. "На следующем занятии отвечает такой-то" — и можно было спокойно готовиться, зная, что тебя не тронут. Система понятная, предсказуемая, удобная для тех, кто умеет планировать.       Харлоу был вторым типом. Причём в самом чистом его проявлении. Профессор Харлоу вёл сравнительную семантику и, кажется, считал своим педагогическим долгом держать студентов в состоянии постоянной боевой готовности. Он мог вызвать кого угодно — в любой момент, без системы и без очереди. Мог спросить того, кто отвечал буквально вчера и получил отличную оценку. Именно его — чтобы проверить: не расслабился ли, не пропустил ли лекцию, не решил ли, что уже можно выдохнуть. Выдыхать на его парах не рекомендовалось.       Большинство однокурсников его побаивались. Я — нет. Не потому что был смелее, а потому что просто всегда готовился. К каждой его лекции, без исключений. Это стало привычкой ещё на первом курсе, и я её не бросал.       Был ещё один момент. Когда Харлоу вызывал меня и я отвечал — я всегда краем зрения искал Мэнди. Не кивок преподавателя, не реакцию аудитории. Именно её. Мэнди слушала всегда внимательно, и если я говорил что-то точное — она чуть заметно улыбалась. Словно подтверждение: "Да, верно. Не сомневайся." Это значило для меня больше, чем я готов был себе признаться.       В начале ноября Харлоу вызвал её — хотя она отвечала совсем недавно и, по любой человеческой логике, имела право на передышку. Он смотрел на неё поверх очков с выражением человека, который ждёт не ответа, а реакции на неожиданность.       Мэнди не смутилась. Ответила — чётко, по существу, с одной дополнительной связкой, которую я сам не додумал бы на её месте. Харлоу помолчал секунду — ту самую паузу, которую я научился замечать — и одобрительно кивнул.

***

      Университет жил своей жизнью, в которую мы с Мэнди были вписаны каждый по-своему. Она была из тех, кого замечают, но кто не ищет внимания. На общих мероприятиях — стояла чуть в стороне, разговаривала с теми, с кем было о чём говорить, уходила раньше других. Её приглашали на вечеринки — она иногда приходила, ненадолго, и исчезала раньше, чем начинался настоящий хаос.       Я на вечеринках чувствовал себя примерно как ноутбук на пляже — технически работаю, но это явно не моя среда. Мы с Мэнди как-то негласно договорились: если идём на что-то факультетское, идём вместе, уходим когда захотим. Это просто было удобно. Или я себе так говорил. Редко бывало чтобы мы уходили порознь — если нужно было задержаться, я ждал её, она ждала меня. Никто это не обсуждал. Оно само стало правилом.       В середине ноября поток устроил выезд в Инвуд Хилл Парк — на севере Манхэттена, где ещё оставались настоящие деревья и можно было забыть на пару часов, что вокруг город.       Одиннадцать градусов, низкое серое небо, листья под ногами — мокрые, тёмные, пахнущие осенью. Для нью-йоркцев это была совершенно нормальная погода для прогулки. Кто-то принёс фрисби, кто-то — термосы с кофе, кто-то — плед, который немедленно был занят тремя людьми сразу.       Мэнди пришла в куртке и шарфе, с термосом. Она быстро нашла Анну — девушку с параллельного потока, с которой они пересекались на элективе — и они устроились на поваленном бревне чуть в стороне от основной компании. Разговаривали о чём-то своём, серьёзно, как люди которым есть что сказать друг другу.       Я стоял рядом с Лукасом, делал вид что слежу за игрой во фрисби. Декстер появился со стороны старшекурсников. Третий курс, факультет международных отношений — тот самый, с новым корпусом из стекла и металла. Высокий, широкоплечий, двигался с той спокойной уверенностью, которая бывает у людей, привыкших что на них смотрят. Не показной — просто такой. Капитан университетской команды по регби, как я узнал позже от Пита, который снабжал меня подобной информацией с видом человека оказывающего услугу.       Декстер подошёл к Мэнди. Я не мог слышать, что он говорил. Видел только — наклонился чуть вперёд, сказал что-то, улыбнулся. Хорошая улыбка. Та, которая обычно работает. Анна деликатно отвела взгляд.       Мэнди слушала. Потом ответила — коротко, спокойно. Покачала головой. Декстер сказал ещё что-то. Она снова покачала головой — без извинений в позе, без нервной вежливости с которой обычно отказывают когда неловко. Просто — нет.       Декстер кивнул. Сказал что-то нейтральное — без обиды, без попытки переубедить — и отошёл. Всё заняло минуты три-четыре .       Я понял что всё это время не дышал нормально. Лукас что-то говорил рядом — я не слышал. Смотрел как Мэнди возвращается к разговору с Анной. Спокойно. Ровно. Как будто ничего не произошло. Внутри что-то медленно отпустило. А потом пришло другое — острое и неудобное. Похожее на стыд.       "Я только что с облегчением выдохнул оттого, что она, вероятно, отказала Декстеру. Что это вообще такое?"       Я заставил себя смотреть на игроков, бросающих фрисби.       — Стив, — сказал Лукас. — Ты меня слышишь?       — Да, — сказал я. — Извини. Задумался.

***

      Домой мы шли вдвоём — ноябрьский город, фонари уже горели хотя было ещё не совсем темно, она в своём голубом пальто чуть впереди.       Я не выдержал.       — Тот парень с регби подходил, — сказал я как бы между прочим. — Декстер, кажется.       — Да, — сказала она.       — Приглашал куда-то?       — На кофе.       Я помолчал секунду.       — А ты?       Мэнди взглянула на меня — не с раздражением, просто с лёгким удивлением. Зачем спрашивать очевидное?       — Отказала. Стив, ну зачем? Я прекрасно понимаю на что он рассчитывает. Не хочу подавать надежду если её нет. Это нечестно по отношению к человеку.       — Он нормальный парень, — сказал я, не зная зачем.       — Наверное, — согласилась она. — Но это ничего не меняет.       Она сказала это просто. Как факт, не требующий обсуждения.       Мы шли молча ещё полквартала. Где-то сирена, где-то музыка из открытого окна, под ногами мокрые листья.       — Логично, — сказал я наконец.       Мэнди чуть улыбнулась.       — Ты всегда так говоришь когда не знаешь что ответить.       Я не нашёлся что сказать на это. Что само по себе было ответом.       Дома я сидел за ноутбуком до полуночи. Строчка кода которую пытался дописать так и не складывалась. Мысли шли куда-то в сторону.       "Она отказала потому что нечестно — подавать надежду которой нет."       Я смотрел в экран и думал: а что если надежда всё-таки есть? Просто она сама об этом ещё не знает? Потом подумал что это самообман. Что я придумываю то, чего нет, потому что очень хочу чтобы оно было. Закрыл ноутбук. Лёг. За стеной было тихо. Она, наверное, уже спала. Я долго смотрел в потолок.