Глава 5

Часть первая. От лица Фремине. Комната, в которую меня заперли, была маленькой — метра три на три, не больше. Она была похожа на медицинский кабинет: белые стены, пол покрыт плиткой, металлическая дверь без ручки с внутренней стороны, которая открывалась только снаружи, и это ощущение безвыходности давило сильнее, чем любая верёвка. В углу стоял топчан, застеленный простынёй, которая имела резкий, химический запах. Больше в комнате не было ничего: ни окна, чтобы проветрить комнату, ни стола, ни даже лекарств. Только голые стены и холод, который просачивался сквозь одежду, заставляя зубы стучать, даже когда я сжимал их изо всех сил. Сначала я просто сидел на топчане, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку на противоположной стене. В голове было пусто — не от спокойствия, а от перегрузки, от того, что мозг отказался обрабатывать информацию, потому что её было слишком много. Слишком много всего случилось за последние часы. Пер, которого раздавили, как ненужную жестянку. Клоид, который оказался «хрупким». Деревянная лошадка с отколотым ухом, холодная в моём кармане. Дотторе с его холодными глазами и ласковой усмешкой. Пер. Мысль о нём возвращалась ко мне снова и снова, застревая в груди острым осколком. А затем…пустота взорвалась. Я вскочил с топчана, бросился к двери и заколотил по ней кулаками. Металл глухо гудел, отдаваясь в костяшках острой болью, но я не чувствовал её — или не хотел чувствовать, потому что физическая боль хотя бы отвлекала от той, что разрывала изнутри. — Откройте! — закричал я, и голос сорвался на хрип уже после первого слова. — Откройте, слышите?! Никто не ответил. Тишина давила на уши, и я бил снова и снова, пока кулаки не онемели, а потом просто сполз по двери на пол и заплакал. Я слишком долго держался. За последние две недели я и слезинки не проронил, но сейчас слёзы лились сами, горячие и солёные, и я не мог это остановить. Они текли по щекам, падали на бетонный пол, и я сидел, уткнувшись лицо в колени, и тихо всхлипывал, чтобы никто не услышал. Даже если за дверью никого не было. Даже если в этой комнате я был совершенно один. «Слабак…— шептал внутренний голос, холодный и безжалостный. — Слабак. Ты не смог защитить Пера. Не смог найти Клоида. Тебя поймали, как щенка, даже не успел ничего сделать.» Я зажмурился сильнее, сжал пальцами волосы и потянул, надеясь, что боль поможет заткнуть этот голос. Но голос не замолкал. «Лини и Линетт остались одни. Ты обещал Линетт, что вернёшься. Ты обещал, что справишься и вернёшься с пропавшими. И что теперь?» Я не знал, сколько просидел так. Может, час, может, три. Время в этой комнате текло иначе — тягуче, как смола, и каждые десять минут казались вечностью. Потом я вытер лицо рукавом, встал и начал ходить. От стены к двери, от двери к стене. Топчан мешал, я хотел отодвинуть его, но когда отодвигал, руки сами толкнули его с такой силой, что он перевернулся. Я сам не понял, как это произошло, но в этот момент злость взяла надо мной вверх. Я продолжил ходить, чтобы хоть чем-то занять тело и мысли. «Думай, — приказал я себе, растирая щёки, чтобы согнать остатки влаги. — Думай. Ты же не для того попал сюда, чтобы сломаться на первом же дне.» Я пришёл в порт, чтобы узнать правду и найти Клоида. Чтобы понять, куда пропадают дети, и если меня самого поймают — что, собственно, и случилось, — то хотя бы запомнить как можно больше. Я знал, что это опасно, знал, что могу не вернуться. Линетт предлагала идти вместе, но я отказался, потому что кто-то должен был остаться. Кто-то должен был присмотреть за Лини, который с каждым днём выглядел всё более потерянным, хотя и старался этого не показывать. «И где теперь твоя храбрость? — шептал внутренний голос. — Где твой план?» Плана не было. Я надеялся, что смогу пробраться незамеченным, увидеть достаточно и уйти до того, как меня обнаружат. Надеялся, что Пер поможет мне с навигацией и маскировкой. Я наивный. Глупый. Ребёнок. Я ударил кулаком в стену — на этот раз не в дверь, просто так, чтобы почувствовать боль и хоть немного успокоиться. Костяшки хрустнули, но боль пришла и тут же ушла, растворившись в общем фоне отчаяния. «Я подвёл всех. Лини, Линетт, Клоида, Мишель, даже Пера, который был просто куском металла, но который был моим.» Я опустился на пол, прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза, пытаясь хоть немного успокоить дыхание. В груди разрасталась тяжесть, давила на рёбра изнутри, и дышать становилось всё труднее — будто кто-то невидимый сжимал лёгкие в кулаке. Я открыл рот, пытаясь вдохнуть глубже, но воздух не шёл, застревая где-то в горле. Сердце колотилось где-то у самого горла, и каждый удар отдавался в висках пульсирующей болью. Паническая атака, понял я, хотя сознание уже начинало мутиться. Я знал, что это такое. Линетт рассказывала, когда я спросил её, почему она иногда сжимается в комок и замирает, глядя в одну точку. Она говорила, что нужно сосредоточиться на дыхании, на счёте, на чём-то реальном, что можно потрогать. Но сейчас я не мог даже вспомнить, сколько будет дважды два, — все мысли разбегались, как испуганные рыбы. — Вдох… выдох… — прошептал я, сжимая волосы. — Вдох… выдох… Не помогало. Грудную клетку сдавило ещё сильнее, и я почувствовал, как слёзы снова подступают к глазам — от отчаяния, от бессилия, от того, что даже своё тело я не мог заставить слушаться. «Я настолько слаб?» Я не знал, сколько это продолжалось. Кажется, вечность. Кажется, всего несколько минут, спрессованных в один бесконечный миг. А потом — внезапно, без всякой причины — отпустило. Дыхание выровнялось, сердце замедлило бег, и я просто сидел на холодном полу, мокрый от пота и слёз, и смотрел в пустоту перед собой. — Вставай, — сказал я себе, когда смог наконец сглотнуть ком в горле. — Вставай и придумывай план. Я встал, опираясь на стену, и прошёлся по комнате ещё раз. Потом ещё. И ещё раз. Плана не было. Под утро я провалился в тяжёлый сон без сновидений — просто провалился, как в чёрную яму, потому что организм больше не мог держаться. А когда очнулся, затекший и разбитый, с болью в каждой мышце, понял, что так ничего и не придумал. Просто просидел и проплакал всю ночь, как маленький испуганный ребёнок. Без пяти десять утра. Я пристально смотрел на дверь, за которой не было слышно ни звука, будто в ожидании того, что её откроют. И она действительно открылась. Ровно в десять она открылась автоматически — бесшумно, плавно, будто приглашая войти, будто это была не тюремная камера, а гостиничный номер, из которого можно выйти в любую минуту. На пороге стоял Панталоне, и я сразу узнал его по идеальной осанке и холодному взгляду. Сегодня на нём был другой костюм — тёмно-синий, с серебряными запонками, которые блеснули в свете ламп, когда он поправил манжету. Волосы уложены так же идеально, галстук завязан так же безупречно, и весь его вид говорил о том, что он не имеет никакого отношения к этой грязной комнате с бетонными стенами и запахом страха. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах не было ни жалости, ни интереса, ни даже презрения — только холодный, безразличный расчёт, будто я был не живым человеком, а цифрой в отчёте. — Тебя зовёт Дотторе, — сказал он. Голос его звучал ровно, буднично, будто он приглашал меня на прогулку в парк, а не в лабораторию, где дети превращаются в подопытных кроликов. Я молча подошёл к нему. Моё лицо было сухим, и никто не увидел бы на нём следов ночных слёз. Я научился скрывать слабость при чужих много лет назад. Панталоне развернулся и пошёл, и я двинулся следом, стараясь ступать так же тихо, как он, хотя мои ботинки противно скрипели по бетонному полу. Мы двигались по бесконечным коридорам, одинаковым и безликим, и я сбился со счёта уже после третьего поворота. Бетонные стены, металлические двери без опознавательных знаков, лампы дневного света под потолком, которые мерно гудели, и этот гул въедался в голову, мешая думать. Тишина нарушалась только мерным стуком его трости — раз-два, раз-два — и моими шагами, более тихими, более неуверенными. Я не поднимал головы, пока мы шли. Смотрел в пол, на его идеально начищенные туфли, которые мерно ступали по бетону, и считал шаги, чтобы не думать о том, куда мы идём. Глаза всё ещё щипало — слёзы давно высохли, но следы остались, и я надеялся, что он не заметит красных век. Но Панталоне, наверное, замечал всё. Такие люди, как он, не упускают деталей. Мы шли молча. Я не решался заговорить, и он тоже не произносил ни слова. Слова застревали у меня в горле, не находя выхода, и я просто шагал следом, стараясь держать спину прямой и не показывать страха. Наконец он остановился перед высокой металлической дверью — такой же, как все остальные, но почему-то казавшейся более тяжёлой. Он нажал кнопку на панели, и дверь открылась без звука, будто сама собой. Главная лаборатория. Та самая, куда меня принесли вчера, когда я был слишком ошеломлён, чтобы запоминать детали. Контейнеры вдоль стен, в которых плавали дети с закрытыми глазами и металлическими вкраплениями под кожей. Столы с инструментами, разложенными в идеальном порядке — скальпели, зажимы, какие-то приборы, назначения которых я не хотел знать. Экраны, мерцающие синеватым светом, на которых бежали ряды цифр и графиков. И Дотторе, стоящий в центре, как дирижёр перед оркестром. Он обернулся на звук шагов, и его глаза скользнули по мне с головы до ног — быстрым, оценивающим взглядом, от которого хотелось спрятаться. Затем посмотрел на Панталоне, потом снова на меня. И усмехнулся, и эта усмешка была такой же холодной, как и всё здесь. — Смотрю на вас и вспоминаю детство, — сказал он, скрещивая руки на груди. — Знаешь, Панталоне, вы выглядите как папа, который привёл сына к стоматологу. Панталоне бросил на него короткий взгляд — холодный, как лёд, — и я не понял, было в нём раздражение или просто усталость от этих шуток. — Хм. Не очень удачная шутка, — ответил он сухо и отошёл в дальнюю часть лаборатории, встав у стены с планшетом в руках, который достал из внутреннего кармана пиджака. Дотторе повернулся ко мне, и его внимание ударило, как луч прожектора. — Подойди. Я вздрогнул от того, как резко его голос переключился с Панталоне на меня, и внутри всё сжалось от неожиданности. Сердце забилось быстрее, и я почувствовал, как ладони становятся влажными. Я сделал шаг вперёд, потом ещё один, медленно, потому что ноги не слушались, а воздух в лаборатории казался слишком густым, чтобы дышать. — Быстрее, — голос Дотторе стал нетерпеливым. — Я не собираюсь ждать тебя целый день, у меня ещё есть дела. Я прибавил шагу, заставляя себя двигаться быстрее, хотя внутри всё кричало, что нужно бежать в обратную сторону. Подошёл и остановился в метре от него, не решаясь приближаться дальше. Дотторе шагнул ближе — сам, потому что я на это не осмелился бы, — поднял руку и указательным пальцем приподнял мой подбородок, заставляя смотреть вверх. Его палец был холодным, сухим, и этот холод пробирал до костей сильнее, чем бетонный пол в камере. Я встретил его взгляд — холодный, изучающий, с той самой усмешкой, которая не сходила с губ. Он рассматривал меня несколько секунд, как коллекционер рассматривает новую безделушку, и я заставил себя не отводить глаза, хотя каждый нерв в теле кричал о том, чтобы опустить взгляд и спрятаться. А потом я почувствовал, как грудь сдавило. Это случилось внезапно — без предупреждения, без причины, просто раз, и воздух перестал поступать в лёгкие. Я открыл рот, пытаясь вдохнуть глубже, но каждый вдох давался с трудом, будто кто-то невидимый навалился на меня сверху и сжимал рёбра. Дыхание стало тяжёлым, громким, почти хриплым, и я не мог это контролировать. «Только не сейчас, — взмолился я про себя. — Только не при нём.» Но тело не слушалось. Грудная клетка ходила ходуном, плечи поднимались и опускались, а из горла вырывались хриплые, рваные звуки — слишком громкие в тишине лаборатории. Я пытался взять себя в руки, пытался дышать ровнее, но паника уже запустила свой механизм, и остановить его было невозможно. Дотторе же не отводил взгляда. Он смотрел на меня — на моё сбитое дыхание, на расширенные зрачки, на то, как я трясусь, стоя перед ним на ватных ногах. И улыбался. — Если больно дышать, — сказал он почти ласково, наклоняясь ближе, так что его дыхание скользнуло по моей щеке, — открой окно. Но в лаборатории не было окон. Он усмехнулся и выпрямился, отступая на шаг. Я замер, всё ещё тяжело дыша, чувствуя, как пот выступает на лбу, как сердце колотится где-то в горле. Дотторе отвернулся от меня и заговорил — не со мной, с Панталоне, будто меня здесь вообще не было. — Я смог закончить ночью. Вещество работает. Ну, по крайней мере, в теории, — он взял с одного из столов прозрачную колбу с мутноватой жидкостью. — Дышать под водой, представляешь? Больше никаких баллонов, никаких шлемов. Человек станет рыбой или русалкой, или кем там ещё. Дышать под водой…эти слова отозвались в груди ледяной тяжестью. И я понял, что сейчас начнётся эксперимент надо мной. Глаза мои распахнулись — не от ужаса, хотя и от него тоже, а от внезапного осознания, которое ударило, как пощёчина. Я стоял, не шевелясь, не произнося ни слова, и чувствовал, как внутри всё обрывается, а потом сжимается в тугой, болезненный комок. «Он собирается сделать это со мной.» Я резко опустил голову, уставился в пол, на бетонные плиты, потому что смотреть на Дотторе я больше не мог. Дыхание всё ещё было тяжёлым, хотя паническая атака понемногу отпускала, оставляя после себя только пустоту и дрожь в коленях. Кулаки сжались сами собой, и ногти впились в ладони, но боли я не чувствовал — только давление, только отчаянную попытку удержать себя в руках. «Возьми себя в руки, — приказал я себе, стараясь дышать ровнее. — Не сейчас, не при нём. Не показывай, что тебе страшно.» — Фремине. Я не ответил. — Фремине. — голос Дотторе звучал терпеливо, почти ласково. — Фремине! — в третий раз позвал он, и в его голосе послышались первые нотки нетерпения. Я поднял голову. Он стоял напротив, всё ещё держа в руках колбу с мутной жидкостью, и смотрел на меня с тем же холодным любопытством. — Я зову тебя уже в пятый раз, — сказал он. — Ты в порядке? Я не знал, что ответить. Сначала я кивнул, а потом покачал головой, затем снова кивнул. Дотторе усмехнулся. — Ладно, оставим психотерапию на потом. Слушай сюда, — он поднял колбу повыше. — Это вещество. Ты выпьешь его, а потом тебя поместят в резервуар с водой. Если мои расчёты верны, ты начнёшь дышать под водой так же естественно, как на суше. Он сказал это так буднично, будто речь шла о чашке чая. — Но если нет, — добавил он с лёгкой улыбкой, — ну, тогда мы получим ценные данные о том, где проходит грань. Я смотрел на него, на колбу в его руках, на его пальцы, которые сжимали стекло. — Нет, — сказал я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я сам ожидал. — Что? — Дотторе замер. — Я не буду этого делать. Не буду пить и не буду лезть в воду. Ты не заставишь меня. Я сам не знал, откуда взялись эти слова. В голове было пусто, а рот открывался сам, произнося то, что я даже не обдумывал. После меня тишина повисла в лаборатории. Панталоне поднял голову от планшета и посмотрел на меня — впервые за всё время с чем-то, похожим на интерес. Дотторе медленно улыбнулся, но в этой улыбке не было ничего тёплого. — Да неужели? — сказал он, и вдруг завёл руку за спину — плавно, почти небрежно, будто собирался достать платок или поправить воротник. А когда его рука вернулась на место, в ней блеснул шприц. Длинный, с тонкой, пугающе острой иглой, заполненный мутноватой жидкостью — той самой, что минуту назад была в колбе. Часть вторая. Тем временем, в доме Очага проходил завтрак. В столовой было тихо. Но это была не та тишина, что бывает по утрам, когда все только просыпаются и ещё не успели наговориться, а какая-то тяжёлая, давящая, будто воздух застыл и не хотел впускать в себя ни звука. Линетт сидела за длинным столом, рядом с братом, и механически пережёвывала горячую кашу. Тарелка перед ней опустела ещё несколько минут назад, чашка с чаем тоже. Лини же не ел. Перед ним стояла почти полная тарелка — каша успела затянуться плёнкой, а рядом высилась чашка с чаем, наполненная до краёв, и он не сделал ни глотка. Он сидел, опустив щёку на ладонь, и пальцем свободной руки выстукивал по столу какой-то бесконечный, нервный ритм. Пальцы двигались быстро, почти лихорадочно. В столовой, кроме них, было ещё пятеро подростков, которые, как и они, спустились позавтракать, но жевали молча, не поднимая глаз. Младших не было. Они не выходили из комнат со вчерашнего вечера. Линетт слышала, как они шептались за дверями, когда проходила мимо, — но не заглядывала. Ей нечего было им сказать. — Ты не ешь, — сказала Линетт, не глядя на брата. Лини, будто не услышав, продолжал стучать пальцем. — Лини. — Аппетита нет, — бросил он, не поднимая головы. Голос был глухой, безжизненный — совсем не похожий на тот, которым он обычно развлекал публику или успокаивал её по ночам. Линетт пожала плечами, хотя внутри всё сжалось. Она встала, забрала свою пустую тарелку с чашкой и отнесла к мойке. Лини даже не двинулся с места. Она вернулась, взяла его за рукав и стала тянуть. — Пойдём. Он поднялся медленно, будто нехотя, и они вышли в коридор. Коридоры дома Очага тянулись длинными, прямыми линиями, и в это время дня они обычно были полны звуков — детских голосов, шагов, смеха. Сейчас здесь было пусто. С недавнего времени тут всё изменилось. Лампы под потолком горели ровным белым светом, но он не разгонял тишину — только делал её более заметной. Линетт шла чуть позади брата, смотрела на его спину, на то, как он сутулится, как волочит ноги, будто каждая нога весит тонну. Лини всегда держался прямо — даже когда уставал, даже когда болел. А сейчас он сгибался под тяжестью чего-то, чего Линетт не могла увидеть. Она вдруг остановилась. Лини продолжал идти, не замечая этого, и отдалился на несколько шагов. Потом его шаги замедлились, он обернулся — и только тогда увидел, что сестра стоит на месте и смотрит на него. — Что? — спросил он. Линетт сделала шаг вперёд, потом ещё один, пока не оказалась в двух шагах от него. Посмотрела ему прямо в глаза. — Что тебя тревожит? — спросила она. — Ты сам не свой сегодня. Тебя как будто подменили. Лини замер на секунду — всего на одну короткую секунду — его лицо стало обычным. А потом он выдохнул, резко развернулся к ней спиной, расправил плечи, а ладони стали обвивать бока, и когда снова заговорил, его голос звучал ровно, бодро, почти весело — как на сцене, когда он обращался к зрителям перед самым опасным трюком. — Всё в порядке, сестрёнка. Правда. Просто не выспался, потому что думал о новом номере. Ты же знаешь, я постоянно что-то придумываю. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которой всегда улыбался на публике – широкой и открытой. Но его глаза оставались пустыми. Линетт не ответила. Она нахмурилась, понимая, что он лжёт, и от этого внутри неё всё сжалось сильнее. Лини отвернулся и сделал шаг вперёд, собираясь уйти. Но Линетт резко схватила его за руку. Он замер, не оборачиваясь. Она чувствовала, как напряжены его мышцы под рукавом, как он сжимает кулак свободной руки. — Что тебя тревожит, Лини? Скажи мне, — повторила она. Голос её был тихим, но твёрдым. Она не отпускала его руку. Молчание затянулось. Потом Лини медленно — очень медленно, будто у него болела каждая мышца шеи — повернул голову к ней. Он улыбался. Но это была не та улыбка, которой он улыбался секунду назад. Это была улыбка, которую Линетт никогда раньше не видела — широкая и безумная. Глаза его были распахнуты слишком широко, зрачки расширены, и в них не было ни света, ни тепла — только что-то тёмное, от чего у Линетт перехватило дыхание. Она отдёрнула руку, будто обожглась. Её глаза наполнились страхом, из-за чего она сделала шаг назад. Потом ещё один. Лини отвернулся и пошёл дальше, не говоря ни слова. Его шаги были ровными, спокойными — как будто ничего не случилось. Линетт стояла, глядя ему вслед, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Она не могла двинуться с места несколько секунд. А потом заставила себя пойти следом — медленно, держась на расстоянии. Она смотрела на его спину, на его прямые плечи, на размеренные движения, и впервые в жизни не понимала, кто идёт перед ней.