Глава 1- Свалка.

Вимир открыл оптические линзы. Вокруг простиралась бесконечная свалка — ржавые остовы машин, обломки бетонных плит, перекрученные балки, оставшиеся от старого мира. Где-то далеко, под низким сводом подземного уровня, тлели аварийные лампы, бросая на горы металла дрожащий оранжевый свет. Воздух был неподвижен и пах ржавчиной, гарью и временем — тем особенным запахом, какой бывает только у вещей, пролежавших без движения десятилетия. Он попытался пошевелиться и услышал отвратительный скрежет — суставы, покрытые коррозией, отозвались болью. Боль. Это было первое, что он почувствовал. Не холод, не страх — тупая, ноющая боль в груди, словно эхо от удара ножом, которого он не помнил. И странное, разъедающее процессор чувство вины. Будто он сделал что-то непростительное — но что именно, ускользало. Он пополз. Тело отказывало. Сервоприводы скрипели, гидравлика текла, один оптический сенсор рябил помехами. Он не знал, куда движется — боль вела его, как компас. Через завалы, через острые куски арматуры, через странные предметы, которые попадались под руки: заводного рыцаря с настоящим забралом, механическую птицу с живыми глазами в банке, крысу, собранную из костей и стали. Каждая игрушка была подписана острым, почти недетским почерком: «С.В. — прототип №...» На одной, самой жуткой — маленькой фигурке человека, внутри которой что-то тихо тикало, — кривоватая приписка: «Мама бы огорчилась». Он не понимал, что это значит. Но боль в груди от этих слов стала резче. Укрытие нашлось в глубине завалов — хлипкая конструкция из листового металла и обломков мебели. Внутри горел огонь, и у огня сидел старик. Живой. Человек. Он вздрогнул, увидев робота, но не убежал. — Ты с завода? — спросил он, щурясь. Голос у него был скрипучий, как несмазанный шарнир. — Ты один из его игрушек? Он тебя выбросил, да? Он играет и выбрасывает. Как с теми, кто кричит. — Я... не помню, — голос Вимира был скрежетом динамиков, едва разборчивым. — Все говорят, что не помнят. А потом видят его и вспоминают. И кричат. — Старик заглянул в его линзы, и в его глазах мелькнуло что-то среднее между страхом и жалостью. — Ты не ходи туда. Мальчик забирает плохих пап. Ты папа? Плохой папа? Вопрос застрял в процессоре ржавым гвоздём. Старик помог чем смог: подлатал самые критичные узлы, поделился скудной энергией из старого аккумулятора, показал, как двигаться тише. Его звали Григорий — он был механиком, когда-то работал на заводе. Его левая рука дрожала, на правой не хватало двух пальцев — раздавило прессом, когда он пытался спасти другого рабочего. Он никогда не говорил об этом, но каждую ночь смотрел на маленький медальон с фотографией, и его губы шевелились беззвучно. — Я здесь давно, — говорил он, помешивая угли. — Ещё до того, как завод перестроили. Тогда всё было иначе. Генераторы работали на геотермальной энергии, квот на кровь не было. Но мальчик... он переделал всё. Медленно, год за годом. Никто и не заметил, как стал зависим. А теперь — попробуй не сдай. Свет погаснет. Вода остановится. Завод — он как сердце. Все мы — его кровь. — Ты не сдаёшь, — заметил Вимир. — Ты здесь. Григорий усмехнулся. — Я — брак. У меня кровь старая, жидкая. Он такую не берёт. Я ему не нужен. Вот и сижу тут, как крыса. Иногда думаю: может, оно и к лучшему. Свобода. Только холодная. Он показал Вимиру лаз в город — узкий, неудобный, словно прорытый специально для маленького роста. — Если увидишь его, — сказал он на прощание, — не говори, что ты папа. Он пап не любит. Вимир отправился в темноту. В отсеке для инструментов у него лежала странная находка — плюшевый медведь с бурыми пятнами, в грудь которого был вшит механический сердечник. Гравировка на сердечнике гласила: «С.В. — прототип №1». Он не знал, почему, но при виде этой игрушки процессор перегревался от чувства, похожего на тошноту, и в груди что-то сжималось — боль, для которой не было имени.