Глава 2-Город и прошлое…

Подземный город встретил его величием и скорбью. Своды уходили вверх на десятки метров. Искусственный свет, желтоватый и ровный, лился с потолочных панелей. Улицы, выложенные бетонными плитами. Дома с окнами, в которых горели лампы. На центральной площади — памятник: мужчина с циркулем и чертежом, у его ног надпись: «Вимир-старший, отец-основатель. Он отдал всё ради спасения человечества». Вимир смотрел на лицо статуи, и его процессор перегревался. Это лицо. Он знал это лицо. Оно было его собственным — только моложе, полным надежды, ещё не тронутым безумием. Он двинулся дальше, и чем глубже заходил в жилые кварталы, тем сильнее расходилась картина с той, что рисовал ему Григорий. Никто не прятался. Никто не жался к стенам. По улицам ходили люди — спокойно, размеренно. Женщина катила тележку с овощами. Двое детей играли у фонтана, запуская бумажный кораблик. Из открытой двери пекарни пахло свежим хлебом. Вимир замер. Он ожидал трущоб, забитых насмерть перепуганными беженцами. А увидел... город. Обычный, живой, почти уютный город, каких не должно было остаться на поверхности. Он подошёл к пункту сдачи крови — небольшому павильону с красным крестом над входом. Очередь была недлинной: пять-шесть человек, спокойно беседующих между собой. Никто не стоял с понурой головой. Никто не рыдал. — Петерсон, ты на этой неделе уже сдавал? — спросила женщина в сером плаще у мужчины в комбинезоне. — Сдавал, — кивнул тот. — Полтора литра, как положено. Жена попросила за неё тоже — у неё простуда, освобождение дали. Я взял на себя. Ничего, паёк двойной получили. — Доброе дело, — сказала женщина. — А я вчера ходила в храм, так там отец Мартин проповедь читал. Говорит, что каждая капля — это благословение, которое возвращается светом и теплом. — Так и есть, — согласился Петерсон. — Ты на радио слышала? Хозяин опять говорил. Детский голос, а мудрость — как у старца. Я аж заслушался. — Слышала. Он сказал: «Вы — моя кровь, а я — ваше сердце». Красиво ведь? — Красиво. Вимир стоял и слушал, и его процессор гудел от противоречий. Эти люди не были рабами. Они были... паствой. Они верили в то, что делали, и не считали свою жизнь ужасной. Они сдавали кровь, как на поверхности люди ходили на работу — рутинно, привычно, без лишних мыслей. А взамен получали пищу, воду, свет, тепло и ощущение, что их существование имеет смысл. Город не был тюрьмой. Он был ульем. И каждый житель знал своё место. Вимир свернул в переулок и пошёл вдоль стены завода. Интуиция вела его — старая инженерия подчинялась, словно он сам её проектировал. Технический люк. Кодовая панель. Пальцы сами набрали комбинацию — он не помнил её, но тело помнило. Внутри пахло озоном и железом. Гудели генераторы, по трубам текла кровь — густая, тёмно-красная, пульсирующая. Она двигалась не самотёком — её толкала чья-то воля. Вимир пошёл на звук, который различал только он: высокочастотный гул процессоров. Личная лаборатория встретила его стерильной тишиной. Вдоль стен — стеллажи с инструментами. Под стеклянным колпаком — плюшевый медведь, точная копия того, что лежал в его отсеке, только чистый, нетронутый. Рядом — стопка дневников. Вимир открыл первый. «Образец 47. Вызван страх потерей крови. Результат: крик 6 минут. Эмоциональный профиль не совпадает с материнским. Утилизирован.» «Образец 52. Женщина напомнила маму. Испортила настроение. Утилизирована.» «Образец 61. Мужчина, 40 лет. Кричал 12 минут. Лучший результат. Близок к профилю. Кровь взята полностью.» Страницы заполняли клинические описания — и рисунки мелками. Человечки с перечёркнутыми лицами. Кривые каракули поверх схем кровеносной системы. На последней странице — дрожащий текст: «Папа вернётся. Я сделаю так, чтобы он никогда не ушёл. Я вырежу ему ноги, если придётся. А маму я соберу сам. Я уже почти научился. Нужно только найти её в крови. Она где-то там. Она обещала, что папа вернётся. Она не могла солгать. Просто папа не услышал. Но я заставлю его услышать». Рядом с дневниками лежал журнал учёта. Вимир открыл его и пробежал оптическими линзами по страницам. «Население на январь 1977 года: 13 400 человек. Средняя квота: 1,2 литра в неделю на взрослого. Дети до 12 лет, беременные и больные — освобождение. Суммарный сбор в неделю: 14 500–15 000 литров. Расход на поддержание завода: 4 000 литров. Расход на ритуальные нужды (эмоционально маркированная кровь): 500 литров. Остаток: утилизация в дренаж. Удобрения для ферм — побочный продукт.» Вимир замер. Цифры не укладывались в его голове. Он ожидал увидеть следы геноцида — выбитое, вымирающее население, которое медленно выкачивают до смерти. Но то, что он видел, было хуже. Это был не голод. Это был симбиоз. Город жил. Люди жили. Они ели, пили, дышали, рожали детей, ходили в храмы и слушали радио. Кровь, которую они сдавали, была для них не жертвой, а обязанностью — как налоги в старом мире. И обязанность эта была настолько посильной, настолько встроенной в быт, что никому не приходило в голову бунтовать. Себастьян не был тираном. Он был инженером. Он построил систему, где угнетение стало нормой, а норма — комфортом. И люди приняли её. Не из страха. Из удобства. Где-то в глубине процессора Вимира шевельнулась мысль, страшнее всего, что он видел до сих пор: Это построил мой сын. Мой одиннадцатилетний мальчик, который ждал меня в подвале. Он построил мир, где никто никого не ждёт, потому что всё уже предопределено. Где вера заменяет свободу, а кровь — деньги. И этот мир работает. Он не знал, плакать ему или восхищаться. Сзади открылась дверь. Он стоял в проёме: идеальное тело, серебристое, текучее, с мягкими чертами лица, напоминавшими женские. За спиной — два робота-охранника. Себастьян обошёл Вимира по кругу, разглядывая ржавый прототип с холодным любопытством. В его руке — грязный медведь со свалки. Под колпаком был муляж. Оригинал он всегда носил с собой. — Ты нашёл мой старый дневник. Неприлично читать чужие записи. Хотя ты никогда и не знал, что такое приличие. Ты знал только чертежи. И тишину за закрытой дверью. — Ты... знаешь меня? — голос Вимира сорвался в помехи. Себастьян рассмеялся — звонко, заливисто, и смех оборвался резко, как выключенный звук. — Знаю ли я тебя? О да. Ты — великий Вимир. Отец-основатель. Спаситель человечества. Только вот спасать ты умел всех, кроме собственной семьи. Подвал. Маму. Меня. Ты забыл нас ещё до того, как мы умерли. Он коснулся ржавого плеча, и по корпусу прошёл электрический разряд боли. — Но сие не страшно. Я тебя починю. Я столько всего придумал, пока ждал тебя. — Он наклонил голову, как ребёнок, рассматривающий сломанную игрушку. — Знаешь, что я понял? Люди кричат громче всего, когда думают, что их спасут. Я тоже кричал. Ты не пришёл. — Я не знаю, кто ты. Но я... чувствую, что сделал что-то неправильное. Себастьян замер. В его оптических линзах мелькнуло что-то живое. — Неправильное? — повторил он тише. — Ты всё сделал неправильно. Ты должен был любить меня. Он прижал медведя к себе — и тут же отбросил, словно устыдившись. — Ты будешь моим папой. Я переделаю тебя. Ты будешь сидеть рядом и смотреть, как я собираю маму. А коли попытаешься уйти... Завыла сирена. Григорий, обеспокоенный исчезновением Вимира, проник на завод. Себастьян раздражённо цокнул языком: — О, ещё один. Скучно. Ладно, папа, я скоро за тобой вернусь. Не скучай. Он ушёл, оставив одного охранника. Вимир собрал последние силы, вырубил робота и схватил со стола странный кинжал с тёмными пятнами. Он бежал через вентиляцию, пока не провалился в заброшенную секцию под фундаментом.