1. Первый раунд

Сентябрь. Босфорский университет. Церемония открытия академического года.       Стамбул в середине сентября пахнет жареными каштанами, солью Мраморного моря и скорой осенью. Над Босфором висит дымка — не то туман, не то смог, не то дыхание семнадцатимиллионного города, который никогда не спит и никому не дает покоя. Босфорский университет раскинулся на холме Румелихисар, там, где узкий пролив сжимается до восьмисот метров, словно пытаясь удержать два континента от окончательного разрыва. Кампус — странная смесь эпох: отреставрированный османский особняк цвета топленого молока, где располагается ректорат, и три корпуса из стекла и стали, которые студенты между собой называют Аквариумами. Между ними — старый парк с платанами, посаженными еще при Абдул-Гамиде, и спуск к набережной, вымощенный серым булыжником.       Исмаил Фуртуна стоял у окна в коридоре Аквариума права и смотрел на этот спуск. Точнее, он смотрел на Босфор, а видел — свое отражение в стекле. Светлые волосы уложены небрежно, но эта небрежность стоила ему пятнадцати минут перед зеркалом и полфлакона текстурирующей пасты. Голубая рубашка, верхняя пуговица расстегнута ровно настолько, чтобы выглядеть расслабленно, но не неряшливо. Пиджак перекинут через плечо — на улице еще плюс двадцать восемь.       За его спиной шумел коридор. Первокурсники жались к стенам с потерянным видом, старшекурсники обнимались после лета, кто-то уже травил байки о стажировке в Лондоне. Исмаил ни с кем не обнимался. Он ждал. — Фуртуна! Исмаил обернулся. К нему сквозь толпу пробирался Демир Окан — его правая рука, вице-президент дискуссионного клуба и единственный человек в этом университете, который мог хлопнуть Исмаила по плечу и остаться с целой рукой.       Демир был полной противоположностью Исмаила — темноволосый, смуглый, с вечно расстегнутой на две пуговицы рубашкой и таким видом, будто он только что выиграл пари у самого Бога. Сын владельца сети отелей на Эгейском побережье, он относился к жизни с легкостью человека, которому никогда не приходилось ни за что бороться. — Ты опоздал, — сказал Исмаил, не поздоровавшись. — Я задержался в кафетерии, — Демир широко улыбнулся. — Там новая бариста. Из Измира. Глаза — как Эгейское море, ради которого мой отец строит отели. — У всех из Измира глаза как Эгейское море. Это закон географии. — А у тебя глаза как бухта Золотой Рог, — не полез за словом Демир. — Мутные и полные исторического дерьма. Что с настроением? Церемония через сорок минут.       Исмаил снова повернулся к окну. По булыжному спуску поднималась группа студенток. Он скользнул по ним взглядом — чисто автоматически, как сканируют пространство на предмет потенциальной аудитории для будущих дебатов. — Тему турнира объявят, — сказал он. — Я хочу знать заранее. Отец говорил, что в попечительском совете были споры. — Твой отец — судья Верховного суда. Он может спорить с кем угодно. — Именно. Поэтому споры были.       Демир прищурился. Он знал Исмаила три года и уже научился различать оттенки его плохого настроения. Это был не просто предстартовый мандраж. Это было что-то глубже. — Ты боишься, что тему сольют архитекторам? Исмаил усмехнулся: — Архитекторам? Они чертят домики, Демир. Их капитанша — девушка, которая, кажется, думает, что Версаль построили из глины и палок. О чем с ними спорить? — Ну-ну, — протянул Демир. — Я слышал, эта «девушка» разнесла в прошлом году команду экономистов так, что их декан до сих пор вздрагивает при слове «амортизация». — Экономисты — не юристы, — отрезал Исмаил. — Идем. Нужно занять места до того, как все первокурсники решат, что им можно сидеть в первых рядах.       Актовый зал Босфорского университета располагался в отреставрированном особняке — в том самом, цвета топленого молока. Внутри пахло старым деревом, книжной пылью и дорогим парфюмом попечителей, которые уже рассаживались на балконе. Зал был спроектирован еще в девятнадцатом веке каким-то итальянцем, который, судя по всему, проектировал оперные театры и не видел разницы между ними и учебными аудиториями. Ряды кресел поднимались амфитеатром, сцена сияла свежим лаком, а акустика была такой, что даже шепот со сцены долетал до последнего ряда. Сейчас зал гудел. Студенты рассаживались по факультетам: слева — юристы, справа — архитекторы, на балконе — все остальные. Исмаил прошел в третий ряд, где традиционно сидела элита юридического факультета, и опустился в кресло с грацией человека, который привык, что на него смотрят. На него действительно смотрели. Первокурсницы-юристки перешептывались, прикрывая рты программками. Пара третьекурсников из бизнес-школы бросили оценивающие взгляды. Даже кто-то из преподавателей кивнул Исмаилу как старому знакомому — его отец дружил с половиной профессорского состава. — Обожаю этот момент, — прошептал Демир, садясь рядом. — Тишина. Покой. Тысяча человек, которые тебя обожают или ненавидят. Никакой середины. — Заткнись, — ласково сказал Исмаил.       На правой стороне зала тоже шло движение. Архитекторы занимали свои места чуть менее организованно — творческие люди, что с них взять. Кто-то тащил с собой тубус с чертежами, кто-то уже разворачивал ноутбук на коленях, игнорируя недовольные взгляды соседей.       Фадиме Кочари вошла в зал последней. Она не любила церемонии. Вообще не любила формальные мероприятия, где нужно сидеть с прямой спиной и хлопать в нужных местах. Но декан архитектурного факультета, профессор Арсель, лично попросила ее присутствовать. «Ты капитан команды дебатов. Это твой выход, Фадиме. Хотя бы не опоздай». Она не опоздала. Она пришла ровно за пять минут до начала — достаточно, чтобы найти свое место, но недостаточно, чтобы кто-то успел заговорить с ней о пустяках.       Каре темных волос — ровное, острое, как лезвие. Карие глаза, которые в полумраке зала казались почти черными. Белая рубашка с закатанными рукавами, узкие брюки, кеды. Никаких украшений, кроме серебряного кольца на указательном пальце — подарок отца на окончание школы. Она села в пятый ряд, рядом с Берен — своей подругой, однокурсницей и бессменным секундантом на всех дебатах. — Ты пропустила, — зашептала Берен, наклоняясь к ней. — Тут такой парень с юридического. Я думала, у первокурсниц случится коллективный обморок. — Я не первокурсница, — отрезала Фадиме. — И у меня иммунитет к парням с юридического. — Ты еще не видела этого. — Я видела достаточно. Берен фыркнула, но спорить не стала. Она знала: когда Фадиме говорит таким тоном, спорить бесполезно.       Фадиме открыла программку церемонии. Пробежала глазами по списку выступающих. Декан. Почетный гость — какой-то бывший министр культуры. Затем — объявление темы ежегодного Большого Дебатного Турнира. Турнира, от которого зависела ее стипендия на магистратуру в Милане. «Золотой Аргумент» — так назывался главный приз. Денежный грант, который покрывал год обучения в любом университете мира. В прошлом году его выиграли юристы. Вернее, выиграл он — Исмаил Фуртуна, чье имя Фадиме слышала столько раз, что оно уже вызывало у нее аллергическую реакцию. Она ни разу не видела его вживую, но представляла прекрасно. Сын судьи Верховного суда. Золотой мальчик, которому все достается по праву рождения. Наверняка высокомерный, наверняка пустой, наверняка привыкший, что девушки падают к его ногам, как осенние листья с платанов в университетском парке. Фадиме ненавидела такие типажи. Ненавидела спокойно, методично, как архитектор ненавидит трещину в фундаменте — не потому, что она уродлива, а потому, что она угрожает всей конструкции. — Начинается, — шепнула Берен. На сцену поднялся ректор. Церемония текла по стандартному руслу. Ректор говорил о традициях, о преемственности поколений, о том, что Босфорский университет — не просто учебное заведение, а кузница элиты. Бывший министр культуры говорил о величии Турции и о том, что молодежь должна беречь наследие предков. Декан юридического факультета говорил о верховенстве закона. Декан архитектурного — о красоте, которая спасет мир.       Исмаил слушал вполуха. Его взгляд блуждал по залу, выхватывая знакомые лица. Вот Элиф Озтюрк, его бывшая девушка, демонстративно не смотрит в его сторону. Вот Серхат Йылмаз, сын депутата, машет ему рукой. Вот... Он замер. Пятый ряд, правая сторона. Белая рубашка, темное каре, кеды. Она не смотрела на сцену — она читала программку с таким видом, будто это был приговор, который ей предстояло обжаловать. Исмаил не знал, кто это. Но что-то в ее позе, в линии плеч, в том, как она держала голову — чуть набок, словно прислушиваясь к чему-то, чего не слышали остальные — заставило его задержать взгляд дольше обычного. — Демир, — тихо сказал он. — Кто это? Пятый ряд, с краю. Белая рубашка. Демир проследил за его взглядом и вдруг расплылся в улыбке. — А, — протянул он с явным удовольствием. — Это Фадиме Кочари. — И?.. — Капитан архитекторов. Та самая девушка, которая думает, что Версаль построили из глины и палок. Исмаил моргнул. Потом снова посмотрел на пятый ряд. Девушка — Фадиме Кочари — именно в этот момент подняла голову и встретилась с ним взглядом. Это длилось не больше секунды. Может быть, две. Но Исмаил успел заметить, как что-то мелькнуло в ее глазах — не узнавание, нет, она его не знала в лицо. Скорее, мгновенная оценка. Как у снайпера, который прикидывает расстояние до цели. А потом она снова опустила глаза в программку, и он почувствовал себя так, будто его взвесили, измерили и признали недостаточно интересным, чтобы тратить на него еще хоть каплю внимания. Это было... непривычно. — А теперь, — голос ректора вырвал его из размышлений, — я с радостью объявляю тему Большого Дебатного Турнира этого года. По залу пробежала волна оживления. Студенты выпрямились в креслах. Даже те, кто до этого откровенно спал, открыли глаза. — Тема этого года, — ректор сделал театральную паузу, — «Стамбул: сохранять наследие или строить будущее».       Сердце Исмаила пропустило удар. Он медленно повернулся к Демиру. — Ты слышал? — Слышал, — лицо Демира стало серьезным. — Это их тема. Архитекторская. Мы в проигрышной позиции с самого начала. — Никто не в проигрышной позиции, пока я капитан, — отрезал Исмаил. — Просто нужно подготовиться лучше, чем они.       В пятом ряду Фадиме Кочари впервые за всю церемонию улыбнулась. После церемонии гости и студенты выплеснулись во внутренний двор особняка. Организаторы расставили столы с закусками — традиционный «коктейль знакомств», как это называл ректор. Студенты называли это иначе: «бойня для первокурсников», потому что именно здесь старшие курсы начинали присматривать новичков для клубов, а заодно и для личных целей.       Солнце уже клонилось к закату, окрашивая Босфор в медные и розовые тона. В воздухе пахло жасмином и свежесваренным кофе — неподалеку работала передвижная кофейня. Исмаил стоял у балюстрады с бокалом айрана в руке и высматривал в толпе белое пятно рубашки. Он сам не до конца понимал, зачем ему это нужно, но привычка брать под контроль любую потенциальную угрозу гнала его вперед. — Фуртуна! — окликнул его кто-то. Он обернулся и увидел Эдже Йылдырым — капитана команды экономистов и свою давнюю знакомую. Высокая блондинка с острым носом и еще более острым языком, она была одной из немногих девушек в университете, которые разговаривали с Исмаилом без придыхания. — Эдже, — он вежливо кивнул. — Вижу, экономисты в этом году тоже в игре. — В игре, — подтвердила она, подходя ближе. — Но, честно говоря, после того, что вытворяли архитекторы в прошлом году, я бы на вашем месте нервничала. — Я никогда не нервничаю. — Конечно, — Эдже усмехнулась. — Ты просто так вцепился в этот стакан, что он сейчас треснет. Исмаил опустил взгляд на свою руку. Костяшки пальцев действительно побелели. Он заставил себя расслабиться. — Ты знаешь Кочари? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Фадиме? — брови Эдже поползли вверх. — С чего такой интерес? — Профессиональный. Она капитан конкурентов. — Ну да, ну да, — Эдже явно не поверила. — Знаю. Она... своеобразная. — В каком смысле? — В прямом. Ты когда-нибудь пробовал спорить с водопадом? Она не слушает, она сметает. У нее стипендия, между прочим. Не папины деньги, как у некоторых. Исмаил пропустил шпильку мимо ушей. — Откуда она? — Из Эдирне, кажется. Или из Текирдага. Откуда-то из Фракии. Отец — реставратор, мать — учительница. В общем, не твой круг, Исо. Забудь. — Я не собирался запоминать, — холодно сказал он и отвернулся.       В этот момент толпа расступилась, и он снова увидел ее. Фадиме стояла у стола с закусками и разговаривала с Берен. В одной руке она держала стакан чая, второй жестикулировала так энергично, что чай едва не выплескивался. Она что-то доказывала подруге, и по выражению лица Берен было видно, что спорить бесполезно. Исмаил сам не заметил, как оказался рядом. — ...и дело даже не в стипендии, — донесся до него голос Фадиме. — Дело в том, что они реально думают, будто Стамбулу нужно больше стеклянных коробок. Ты видела, что строят в Зейтинбурну? Это же архитектурное преступление. А юристы? Они просто обслуживают это. Пишут законы, которые позволяют сносить исторические здания и ставить на их месте торговые центры. — Не все юристы такие, — заметила Берен. — Все, кто работает на застройщиков. А те, кто не работают — молчат. Что еще хуже.       Исмаил почувствовал, как внутри закипает раздражение. Он сделал еще шаг и оказался прямо за спиной Фадиме. — Прошу прощения за вторжение, — сказал он громко и отчетливо. — Не мог не услышать вашу увлекательную лекцию о пороках юридической профессии. Фадиме обернулась. Резко, как от удара током. На секунду в ее глазах мелькнуло что-то вроде замешательства — она явно не ожидала, что объект ее критики окажется так близко. Но уже в следующее мгновение она взяла себя в руки. — А вы, надо полагать, один из этих юристов? — спросила она, оглядывая его с головы до ног. В ее голосе не было ни капли смущения. Только холодное, оценивающее любопытство. — Исмаил Фуртуна, — представился он, слегка наклоняя голову. — Капитан команды юристов. — Я знаю, кто вы, — ответила она. — Ваше лицо висит на доске почета рядом с портретом Ататюрка. Сложно не узнать. Берен тихо прыснула. Исмаил почувствовал, как желваки на скулах напряглись. — А вы, полагаю, Фадиме Кочари, — он намеренно сделал ударение на фамилии. — Капитан архитекторов. Наслышан. — Льстите, Фуртуна, — она отпила чай и посмотрела на него поверх стакана. — Я не настолько известна, чтобы быть «наслышанной». Вы, видимо, наводили справки. Разговор начинал принимать опасный оборот. Демир, который успел подойти и встать рядом с Исмаилом, тихо кашлянул в кулак. — Всего лишь профессиональный интерес, — Исмаил взял себя в руки и изобразил самую обаятельную из своих улыбок. — Тема турнира этого года, можно сказать, ваша. Поздравляю. Должно быть, приятно получить фору в самом начале. Фадиме чуть прищурилась. Она не купилась на его тон ни на секунду. — Фора — это когда соперник слаб, — сказала она. — А вы, насколько я слышала, обладатель «Золотого Аргумента». Так что не прибедняйтесь. Будет даже интересно. — «Даже интересно»? — переспросил он. — Я смотрю, вы не слишком высокого мнения о юристах в целом. — Я не слишком высокого мнения о людях, которые используют слова, чтобы прятать правду, а не раскрывать ее, — отчеканила она. — И да, большинство из них — юристы. Но не принимайте на свой счет. Может быть, вы исключение.       Она улыбнулась, и это была самая вежливая, самая убийственная улыбка, которую Исмаил когда-либо видел. Он открыл рот, чтобы ответить, но Фадиме уже поставила пустой стакан на стол и взяла Берен под руку. — Приятно было познакомиться, Фуртуна. Увидимся на дебатах. Надеюсь, вы подготовитесь. Будет скучно, если вы сольетесь в первом же раунде. Она развернулась и пошла прочь, уводя за собой Берен. Исмаил смотрел ей вслед и чувствовал, как в груди разгорается странное чувство — смесь ярости и чего-то еще, чему он пока не мог подобрать названия. — Ну, — протянул Демир, когда они остались одни. — Это было... — Заткнись, — сказал Исмаил. — Я только хотел сказать, что это было великолепно. Ты видел ее глаза? Она смотрела на тебя как на неудачный проект. — Я видел. — И что ты чувствуешь? Исмаил помолчал. Потом медленно, почти по слогам произнес: — Я чувствую, что этот турнир будет гораздо интереснее, чем я думал.       Он развернулся и пошел в сторону Аквариума права, не дожидаясь Демира. В голове крутилась одна мысль: он только что встретил соперницу, которая не испугалась, не смутилась, не поддалась на его обаяние — и даже не сделала вид, что он ей интересен. Это было ново. Это было раздражающе. И это было... интригующе.       Солнце окончательно село за европейский берег. Над Босфором зажглись огни — цепочки фонарей вдоль набережных, иллюминация мостов, светящиеся окна ялы, деревянных особняков у воды. В кампусе зажглись прожектора, подсвечивая платаны и дорожки. Студенты расходились по общежитиям и съемным квартирам. Где-то играла музыка — кто-то уже начал отмечать начало семестра.       Фадиме шла через парк одна — Берен убежала на встречу со своим парнем, второкурсником с факультета международных отношений. Фадиме не торопилась домой. Ее квартирка в районе Бебек была крошечной, но зато из окна открывался вид на Босфор. За этот вид она готова была прощать многое — и скрипучие полы, и вечно ломающийся бойлер. Она думала о Фуртуне. Она представляла его иначе. По описаниям Берен и других девчонок — эдакий принц, сошедший со страниц глянцевого журнала. Голубые глаза, светлые волосы, фигура пловца. Все так и оказалось. Но чего она не ожидала — так это интеллекта. Настоящего, острого, который чувствовался в каждом его слове, в каждой иронии. Он не был пустым. Он был опасен. И он был ее соперником. Фадиме остановилась у старого платана и посмотрела на темную воду Босфора. Где-то далеко гудел паром, перевозящий пассажиров с европейского берега на азиатский. «Стамбул: сохранять наследие или строить будущее». Тема звучала как вызов лично ей. Отец всю жизнь занимался реставрацией — возвращал к жизни то, что другие готовы были снести. Мать учила детей литературе — тому, что остается, когда камни рассыпаются в пыль. Фадиме выросла с убеждением, что прошлое важно. Что без него нет будущего. А Фуртуна? О чем будет спорить он? О прогрессе, о развитии, о том, что Стамбулу нужны новые дороги, новые мосты, новые башни из стекла и бетона? Она усмехнулась. — Посмотрим, голубоглазый, — сказала она вслух, ни к кому не обращаясь. — Посмотрим, кто кого.       Ветер с Босфора растрепал ее волосы. Где-то на минарете рядом зажегся зеленый свет — призыв к вечерней молитве. Фадиме глубоко вздохнула и пошла домой. Впереди был долгий семестр. Впереди была война.