Зарево над развалинами.

      Воздух был густ от гари и металлического запаха свежей крови. Зарево пожаров окрашивало изломанные очертания Каэнри'ах в багровые тона, будто само небо плакало огнем.       Каждая клетка его тела пульсировала болью, но он держался. Держался, как и всегда, до последнего вздоха, до последнего удара клинка. Но этот раз был другим. Чудовище из бездны, которого они смогли отбросить назад, оставило свой прощальный подарок – рваную рану на боку, откуда тепло жизни нещадно утекало наружу.       Мечник рухнул на колени у подножия разрушенной статуи, чувствуя, как сила покидает его. Его левая рука судорожно сжимала бок, пытаясь остановить поток, но ладонь быстро становилась липкой от крови. В голове гудело, перед глазами всё расплывалось, и нарастающая тьма, казалось, готова была поглотить его.       Он, кого в будущем будут звать Капитано, был готов встретить её, как встречал любого врага – с вызовом.       Но вместо забвения он почувствовал прикосновение. Легкое, почти невесомое, но наполненное неожиданной заботой. Оно было чужим его миру стали и сражений.       – Не двигайтесь, воин, – прозвучал голос. Мягкий, но удивительно твердый, он прорезал звон в его ушах. В нем не было ни страха, ни слабости, только спокойная решимость.       Траин с трудом приподнял голову. Сквозь затуманенное зрение он различил склонившуюся над ним фигуру. Девушка. Её черные, как небо Каэнри'ах, волосы были собраны на затылке, но несколько упрямых прядей выбились, обрамляя её лицо. Оно было сосредоточенным, немного испачканным сажей, но невероятно красивым в своей суровой грации. А её глаза… Серые, как туман или серебро, глаза. Они смотрели на него с необыкновенным сочетанием тревоги и глубокого спокойствия. Они были живыми, внимательными, проникающими в самую суть.       Её руки, вроде бы мягкие и изящные, но проворные, уже принялись осторожно разрезать остатки его лат и ткани, открывая рану. Траин издал сдавленный стон, не в силах сказать слова. Язык не слушался, руки опускались от пульсирующей рези в боку. Когда острая боль пронзила его, но девушка тут же успокоила его:       – Потерпите, это будет недолго. Вы сильны, я вижу.       В полубреду мысли мужчины были подобны кометам на небе: хаотичны и мимолётный. Тут он думает о том, как сильно досталась ему, а не всему отряду в принципе. Надо же! Траин практически отвел людей в безопасное место, если бы не те юные рыцари, лезущие куда не нужно.       «Непутёвые бездари»       Продолжая проклинать своих "товарищей", рыцарь не заметил, как девушка уже вовсю хозяйничала по измученному телу.       Его руки были привычны к тяжести клинка и щита, к грубости стали и кожи. Эти же руки, работавшие над ним, были лёгкими, почти нежными. Она мягко коснулась его лба, убрала мешающие пряди, прижала голову к широкой груди, накрытой стальной пластиной с эмблемой Каэнри'ах. Проверяла пульс, сердцебиение.       Траин, знавший только приказы и язык боли, вдруг почувствовал это неожиданное тепло, эту искреннюю заботу. Это было настолько чуждо его миру, что он на мгновение забыл о ране.       Насыщенный синий цвет его радужек чуть заблестел, когда девушка наклонилась ближе, изучая повреждение. Траин почувствовал легкое дыхание на своей щеке, и до его ноздрей донесся тонкий аромат трав и чабреца – свежий, чистый, совершенно не похожий на смрад битвы.       – Глубоко, – прошептала она, её голос был полон сосредоточенности. – Но кровотечение можно остановить. Кость не задета. Это самое важное.       Её движения были точны и уверенны. Она приложила к его ране прохладный компресс, пропитанный густым, терпким настоем. Боль вспыхнула снова, но это было жжение, которое несло обещание исцеления. Он почувствовал, как какая-то сила, почти забытая, возвращается в его тело.       Взгляд Траина, тяжелый и мутный, задержался на её лице. Он был воином, и даже в этот момент, на грани сознания, он видел красоту. Её сосредоточенность лишь подчеркивала изящество тонких выразительных бровей, курносого носа и пыльно-розовых губ, слегка поджатых от усилий.       – Кто… вы? – хрипло выговорил он, и его собственный голос показался ему чужим – слабым, почти детским.       Она подняла на него взгляд, и её серые глаза встретились с его. В них мелькнула легкая улыбка, теплая и мимолетная.        – Мира, – ответила она, её голос был спокойным и уверенным. – А вы, воин?       Он замялся. Ему нечасто задавали такие вопросы. Скорее, как прошла вылазка и всё в этом роде.       – Траин, – прозвучало его имя, непривычно просто, без всех званий и титулов.       Когда последний узел на повязке был затянут, Мира медленно отняла руки. На мгновение между ними повисла тишина, нарушаемая лишь далеким гулом затихающего сражения и треском догорающих балок. Напряжение битвы спало, уступая место чему-то камерному, почти интимному.       Мира поднялась на ноги, отряхивая колени от пепла. Траин заметил, как легкий румянец проступил на её бледных, испачканных сажей щеках, когда она осознала, насколько близко они находились всё это время. Она отвела взгляд в сторону, поправляя выбившуюся из небрежного пучка черную прядь, и её обычно уверенные пальцы слегка подрагивали.       — Траин… — тихо произнесла она, словно пробуя его имя на вкус. Оно прозвучало мягко, почти как выдох. — Эта повязка — лишь временная мера. Ране нужен глубокий шов и чистые условия. Здесь, в пыли и дыму, начнется лихорадка.       Она сделала полшага назад, но затем остановилась. Её серые глаза, только что светившиеся решимостью лекаря, теперь смотрели на него с робкой надеждой. Она знала, какими гордыми бывают воины, особенно те, кто привык вести за собой других. Такие мужчины редко принимали помощь, предпочитая истекать кровью, но сохранять видимость абсолютной силы.       Мира несмело протянула ему руку — тонкую ладонь, готовую принять на себя часть его тяжелого веса.       — Наш полевой госпиталь… он не так далеко, за восточными воротами. Я… я могу помочь вам дойти. Если вы позволите, — её голос сорвался на полушепоте, и она замерла, ожидая его вердикта.       Она казалась такой хрупкой на фоне возвышающихся позади нее обломков величественной архитектуры Каэнри'ах. И всё же в этой робости была скрыта невероятная смелость. Она предлагала опору тому, кто сам привык быть опорой для целой армии.       Траин посмотрел на её протянутую руку, затем поднял взгляд на её лицо. В его груди, прямо под раненым боком, разлилось странное, давно забытое тепло. Гордость великого воина требовала подняться самому и уйти, скрывая слабость. Но, глядя в эти искренние серые глаза, Траин понял, что впервые в жизни ему не хочется быть сильным в одиночку.       А ещё, потому что он чувствовал, что если не примет помощь новообретенной знакомой, то всенепременно рухнет, подобно заржавевшим автоматонам.       Мужчинв медленно, превозмогая новую вспышку боли, протянул свою огромную, закованную в латную рукавицу руку и аккуратно, стараясь не сжать слишком сильно, коснулся её ладони.       — Веди, Мира, — негромко ответил он.       На её губах тут же расцвела облегченная, робкая, но бесконечно красивая улыбка, рассеявшая мрак этого тяжелого дня.       Путь к восточным воротам казался бесконечным. Окружающий мир сузился до шороха их шагов по битому камню и тяжелого, свистящего дыхания Траина. Чтобы не тревожить рану, он старался не переносить весь свой вес на девушку, но его массивное тело, закованное в сталь, всё равно было слишком тяжелой ношей для её хрупкой фигуры. Мира упрямо подставила ему плечо, и Траин сквозь холод доспехов чувствовал живое, успокаивающее тепло её тела.       Тишина, повисшая между ними, казалась Мире слишком тяжелой, почти осязаемой. Пытаясь отвлечь раненого воина от изнуряющей боли и, возможно, справиться с собственным волнением, она принялась тихо говорить.       — Голова не кружится? — спросила она, бросив на него быстрый взгляд снизу вверх. — Если станет совсем темно перед глазами, скажите, мы сделаем привал... Вы ведь из личной гвардии, верно? Я узнала чеканку на ваших наплечниках. Такой металл куют только в нижних ярусах столицы...       Траин не отвечал. Он едва слушал её слова, но её голос — мягкий, с легкой хрипотцой от дыма — действовал на него лучше любого обезболивающего. Вместо этого он цепко, с профессиональной наблюдательностью воина, рассматривал свою спутницу.       Вблизи она казалась ещё более миловидной. Типичная для их земель внешность, но всё же красивая и уточнённая. Он замечал каждую деталь: как подрагивали её ресницы, когда она смотрела под ноги, высматривая обломки; как изящно изгибалась её шея; как упрямо она закусывала нижнюю губу, когда его латы слишком сильно давили ей на плечо. В ней не было той жесткости, которой отличались женщины воины, но была иная, тихая стойкость, заставившая его суровое сердце дрогнуть.       — ...моя наставница говорит, что раны от когтей этих тварей заживают дольше обычного, но у меня есть особая мазь из светящихся грибов, она должна помочь... — продолжала быстро лепетать Мира, явно смущенная его пристальным, немигающим взглядом.       — Сколько тебе лет? — глубокий, низкий голос Траина внезапно перебил её на полуслове, разрушив поток её робких вопросов.       Мира от неожиданности запнулась о небольшой обломок плиты и чуть не потеряла равновесие, но Траин вовремя придержал её за плечо своей огромной ладонью. Она остановилась и подняла на него свои серые, как предрассветная дымка, глаза. В них читалось крайнее удивление. На её щеках снова проступил нежный румянец, отчетливо заметный даже сквозь легкий налет сажи.       Она робко сглотнула и тихо, почти шепотом, ответила:       — Восемнадцать.       Траин на мгновение замолчал, всматриваясь в её юное, чистое лицо. Восемнадцать. В этом возрасте дети знатных домов только заканчивали академии, а она уже ходила по колено в крови на поле боя, спасая чужие жизни. Внутри него поднялась глухая волна злости на весь небесный порядок, что заставляет таких прекрасных людей увядать. Но на его лице не отразилось ничего, кроме легкого смягчения суровых черт.       — Слишком молода для этого ада, — негромко, но веско произнес он, и в его голосе впервые прозвучали такие нотки, почти заботы. — Идем дальше, Мира. Не стоит оставаться на открытом пространстве.       Полевой госпиталь за восточными воротами бурлил, как потревоженный улей. Повсюду раздавались стоны раненых, резкие выкрики лекарей и звон хирургических инструментов. Но Мира, крепче перехватив Траина за пояс, уверенно повела его мимо переполненных общих палат. Она открыла неприметную дубовую дверь в самом конце коридора, и они оказались в её личном кабинете.       Здесь царил относительный покой. Пахло сушеной мятой, горькой полынью и мягким, сладковатым ароматом каких-то алхимических масел. На полках аккуратно стояли склянки, некоторые из которых слабо светились голубоватым подземным светом — привычное чудо технологий Каэнри'ах. В углу у окна стояла узкая, но мягкая кушетка, застеленная чистой тканью.       — Сюда, присаживайтесь, — тихо сказала Мира, бережно помогая Траину опуститься на кушетку.       Под его тяжелым весом и весом его брони мебель жалобно скрипнула. Траин со вздохом облегчения откинулся на спину, прикрыв глаза. Ему было всего двадцать три года — возраст, когда жизнь должна только раскрываться во всей полноте, но на его плечах уже лежал груз командования и бесчисленных битв. На его лице, обычно суровом и сосредоточенном, сейчас читалась глубокая, смертельная усталость.       Мира подошла к столу, зажгла небольшую масляную лампу и повернулась к нему. На её лице снова отразилось легкое смущение, но она быстро взяла себя в руки, вернув профессиональную собранность.       — Траин… — она подошла ближе, её серые глаза скользнули по его фигуре. — Чтобы я могла обработать рану и наложить швы, вам нужно снять обмундирование. Всё. Хотя бы верхнюю часть лат и поддоспешник.       Траин открыл глаза и посмотрел на неё. В его взгляде мелькнула тень сомнения — для воина обнажить тело, лишиться брони означало стать абсолютно беззащитным. К тому же, он впервые раздевался перед девушкой. Обычно, когда кто-то из отряда или он сам были ранены, их лечили лекари-мужчины или знахари. Женщинам в принципе тяжело было пробиться в науку и получить достойное образование, а тут уже и рану зашивать грозится... Но, взглянув на серьезное и чистое лицо восемнадцатилетней целительницы, он молча кивнул.       Снять тяжелый, пропитанный кровью доспех самостоятельно с раненым боком было невыполнимой задачей.       — Позвольте, я помогу, — тихо предложила Мира.       Она присела на край кушетки рядом с ним. Её пальцы, быстрые и ловкие, принялись расстегивать кожаные ремни на его плечах и груди. Траин чувствовал её близость: тепло её тела, легкое дыхание, щекотавшее его кожу, когда она наклонялась, чтобы распутать сложную пряжку, и тихий шелест её одежды. Иногда её пальцы случайно касались его обнажающейся кожи, и по телу Траина пробегала легкая дрожь, вовсе не связанная с холодом или болью.       Когда тяжелые стальные пластины со звоном легли на каменный пол, а вслед за ними отправился и разорванный поддоспешник, Траин остался полуобнаженным.       У Миры на мгновение перехватило дыхание. Перед ней сидел молодой, невероятно сильный мужчина. Его широкая грудь и крепкие плечи были покрыты сетью шрамов — немыми свидетельствами прошлых побед и выживания. В свои двадцать три года он обладал телом истинного защитника-стража родины, высеченным из камня и стали. Но прямо сейчас на его правом боку зияла уродливая, сочащаяся кровью рана, портившая эту суровую красоту.       Мира быстро отвела взгляд, чувствуя, как щеки снова предательски заливает румянец. Она торопливо повернулась к столику, чтобы подготовить инструменты, иглу с нитями и ту самую мазь из светящихся грибов.       — Сейчас будет больно, Траин, — предупредила она, стараясь, чтобы её голос звучал максимально ровно, хотя пальцы, сжимавшие баночку с целебным снадобьем, слегка подрагивали. — Мне нужно очистить рану, прежде чем я начну шить. Держись за край кушетки.       Когда последний стежок был сделан, а прохладная, успокаивающая мазь легла на кожу, Мира аккуратно перевязала грудь и бок Траина чистыми льняными бинтами.       Траин тяжело, со свистом выдохнул. Его пальцы, до белизны суставов сжимавшие деревянный край кушетки во время процедуры, наконец расслабились. На его лбу и висках выступила крупная испарина от перенесенной боли, но за всё время он не издал ни единого стона — лишь крепче стискивал зубы.       Мира отошла к умывальнику, чтобы смыть с рук следы его крови. Спиной Траин слышал тихий плеск воды. В кабинете снова воцарилась тишина, но теперь она была мягкой, избавленной от прежнего напряжения. Боль в боку утихла, сменившись приятным онемением и теплом — мазь из светящихся грибов уже начала действовать.       Траин сидел на кушетке, по-прежнему полуобнаженный, чувствуя себя непривычно уязвимым. Великий воин, надежда Каэнри'ах, сидит в кабинете юной целительницы, укутанный в бинты, лишенный своих доспехов. И в этот момент его желудок, словно решив окончательно подорвать его суровый авторитет, предательски и очень громко заурчал на всю комнату.       Траин замер. Его бледные щеки мгновенно залила густая краска смущения. Он поспешно отвел взгляд в сторону окна, рассматривая темные улицы за стеклом, словно это не его организм только что издал этот постыдный звук.       Мира у двери тихонько фыркнула, пытаясь скрыть улыбку, и повернулась к нему, вытирая руки полотенцем. Её серые глаза лучились мягким, добрым весельем.       Траин неловко откашлялся, пытаясь вернуть своему голосу прежнюю твердость, хотя вышло это довольно натянуто.       — Мира… — начал он, потирая затылок свободной рукой и всё ещё избегая встречи с её взглядом. — Я… прошу прощения. Битва началась еще до рассвета, и я… в общем, я не успел позавтракать.       Он сделал короткую паузу, чувствуя, как уши начинают гореть от неловкости. Ему было двадцать три, он командовал мужчинами вдвое старше себя, но сейчас перед этой восемнадцатилетней девушкой он чувствовал себя растерянным мальчишкой.       — Не могла бы ты… если это возможно… принести мне чего-нибудь поесть? Пожалуйста, — добавил он тише, и это «пожалуйста» прозвучало из его уст непривычно мягко.       Мира умиленно улыбнулась. Этот огромный, грозный воин с телом, покрытым шрамами, сейчас выглядел таким обезоруживающе домашним и смущенным, что у неё сжалось сердце.       — О боги, конечно! — воскликнула она, виня себя за недосмотр. — Какая же я глупая. Вам ведь нужно восстанавливать силы после такой потери крови! У нас на кухне должен был остаться теплый бульон и свежий хлеб. Я мигом, Траин. Лежите и не двигайтесь.       Она сделала легкий, почти невесомый шаг к нему, на секунду задержавшись рядом, словно хотела коснуться его плеча, чтобы успокоить, но постеснялась. Вместо этого она лишь тепло посмотрела на него своими серыми глазами и быстро выскользнула за дверь, оставив Траина наедине с его мыслями и зарождающимся в груди странным, трепетным чувством.