Плацебо для душевных ран.

      Траин остался один.       Он медленно перевел дыхание и, превозмогая тупую, ноющую боль в ребрах, повернулся обратно, уставившись в потолок.       Расслабляться было нельзя. Каждая секунда покоя здесь казалась украденной у смерти.       В его голове, привыкшей к жесткой тактической дисциплине, тут же завертелись шестеренки военного анализа. Разум профессионального командира судорожно восстанавливал картину последнего боя.       «Где сейчас мой отряд?» — мысль обожгла его изнутри холодной тревогой.       Он помнил, как их зажала в тиски скверна Бездны у западных ворот. Помнил крики своих ребят, свист разрывающих плоть снарядов и то, как сам отдал приказ к отступлению, прикрывая отход арьергарда. Смог ли уцелеть его лейтенант? Сколько людей выкарабкалось из этой мясорубки?       Ему нужно было немедленно встать. Найти уцелевших, перегруппировать силы, доложить штабу обороны о прорыве на фланге. Траин мысленно прокладывал маршруты по полуразрушенным улицам столицы, прикидывал запасы провианта и оставшегося оружия. Каэнри’ах стоял на краю пропасти, и долг рыцаря требовал отдать последнюю каплю крови, чтобы не дать своей родине сорваться вниз. Он напряг мышцы, собираясь сесть, но...       ...но в этот железный, выверенный тактический план бесцеремонно вмешался другой образ.       Траин замер, так и не приподнявшись.       Перед его мысленным взором вместо горящих руин и окровавленных мечей вдруг отчетливо возникло лицо Миры. Ее огромные, чистые серые глаза, в которых не было той мертвой пустоты, что он привык видеть у солдат на передовой. Ее тонкие, удивительно нежные пальцы, которые с такой уверенностью и заботой очищали его изуродованное тело.       Он вспомнил, как она, тяжело дыша от усталости, тащила его — эту гору мышц и металла — на себе, наотрез отказавшись бросить умирать. Вспомнил ее негромкий, бархатистый смех, который на мгновение заглушил грохот крушащегося мира за окном.       Траин невольно коснулся своей груди, туда, где под свежими повязками ровно и сильно билось сердце. Ему, привыкшему к холодному расчету и запаху гари, было странно и дико осознавать, что в этом умирающем аду, где каждый дрался за собственную шкуру, нашлось место для такой чистой, бескорыстной теплоты.       Эта хрупкая девчонка-врач за какую-то пару часов умудрилась сделать то, что не удавалось ни одному врагу: она пробила его глухую бронебойную защиту и заставила сурового командира почувствовать себя просто человеком. Чувствовать, что его жизнь ценна сама по себе, а не только как боевая единица на шахматной доске этой проигранной войны.       Траин тихо, почти неслышно вздохнул, и жесткие складки у его губ наконец разгладились. Чертовка. Она определенно спасла его не просто так. И теперь он был обязан выжить — хотя бы ради того, чтобы эти серые глаза смотрели на него с гордостью, а не жалостью.       «А с чего бы меня это заботит?»       Дверь кабинета тихо скрипнула, нарушая ход его мыслей. Мира вернулась так же быстро, как и ушла, но теперь ее появление сопровождалось запахом настолько умопомрачительным, что у Траина на мгновение помутилось в голове. Запах наваристого мясного бульона, свежего хлеба и пряных трав мгновенно заполнил стерильный воздух лазарета, вытесняя въевшийся в ноздри запах гари.       Мира шла, балансируя с огромным деревянным подносом, который едва умещался у нее в руках. Траин, приподнявшись на локтях, уставился на этот натюрморт и на секунду подумал, что у него начались предсмертные галлюцинации.       На подносе высилась гора еды, способная прокормить если не половину его гвардейского отряда, то хороший такой торговый караван точно. Здесь была глубокая глиняная миска, до краев наполненная густым, исходящим паром супом с крупными кусками нежной баранины. Рядом лежала половина пышного, еще теплого каравая, истекающий соком кусок запеченной птицы, миска с тушеными овощами и большой кувшин с брусничным взваром.       — Эй, аккуратнее, не делай резких движений, — полусердито, полуулыбаясь, проворчала Мира, аккуратно пристраивая этот гастрономический монумент на прикроватную тумбу прямо перед Траином.       Рыцарь перевел ошеломленный взгляд с подноса на девушку. Его брови взлетели вверх.       — Это... мне? — его голос, обычно глубокий и рокочущий, сейчас прозвучал непривычно растерянно. — Мира, в городе осадное положение. Продовольственные склады урезали пайки втрое. Откуда здесь это? Ты что, ограбила личную кухню дворца регента?       Мира лишь весело фыркнула, поправляя выбившуюся темную прядь волос.       — Меньше вопросов, господин капитан, и больше дела. Врачам положены особые нормы снабжения, а у меня свои каналы в интендантстве. К тому же, чтобы прокормить такую махину, как ты, обычного сухаря явно не хватит. Ешь давай, пока горячее. Это приказ лечащего врача.       Она мягко похлопала его по здоровому плечу и отошла к своему рабочему столу в углу кабинета.       Траин проводил ее взглядом. Он все еще не верил своей удаче, но голод, подстегнутый божественным ароматом, взял свое. Взяв деревянную ложку, которая в его огромной ладони казалась игрушечной, он сделал первый глоток. Горячий, наваристый бульон мгновенно разлился приятным теплом по пищеводу, возвращая к жизни каждую клеточку его измученного тела. Траин тихо, удовлетворенно промычал и принялся за еду с аппетитом человека, который вернулся с того света.       Тем временем Мира зажгла настольную лампу. Ее лицо сразу приобрело сосредоточенное, строгое выражение. Она придвинула к себе стопку медицинских карт и чистых бланков, обмакнула перо в чернильницу и принялась быстро писать отчеты. Девушка мельком глянула, как капитан уплетает за обе щёки яство. Этот с виду грозный мужчина сейчас напоминал ей голодных мальчишек, которые бегали в лазарет за едой.       В кабинете установилась удивительно уютная, домашняя атмосфера. Слышался лишь тихий стук ложки о глиняные края миски, мерный хруст свежей корочки хлеба и мягкое, ритмичное шуршание пера по бумаге. Время от времени Мира отрывала взгляд от записей, бросая на него быстрый, оценивающий взгляд своих серых глаз — проверяла, всё ли в порядке, — а затем, удовлетворенно кивнув самой себе, возвращалась к работе.       Траин ел, и впервые за долгое время его душу не грызли тревоги. В этом маленьком кабинете, под защитой хрупкой брюнетки с твердым характером, он наконец почувствовал себя в... Относительном покое.       Во-первых, чудо, что он до сих пор жив. Когда Траин упал без сил с окровавленным боком, он уже мысленно подписал себе смертный приговор и попрощался с соратниками. Всякие слова в голове превращались прах, боль настойчиво пульсировала в висках, а и без того помутнённый рассудок начал напоминать желеобразное месиво с разрозненными мыслями.       И когда, казалось бы, это всё подходило к логическому завершению, загорелся свет в конце тоннеля. А точнее, явилась Мира. Её глаза – светлый пепел, обрамлённый длинными угольными ресницами, – озарили темень забытья.       Ведьма она. Точно ведьма.       Траин почувствовал себя донельзя комично. Он буквально сидит напротив своей спасительницы и проклинает её за предоставленные ему удобства.       Это недоверие к чужой доброте, привычка везде искать подвох выработалась за годы службы. Словно это было одним из его качеств, данных с рождения.       Но всё же ему становилось не по себе от мысли, что этой девушке было достаточно просто проявить доброту, чтобы... Смутить его. Мира увлечённо писала свои отчеты, не поднимая взгляд, не обращая на него внимания. Она не заметила, как выбилась черная прядь из её причёски, спадая на лоб и касаясь кончика носа. Не видела, как неровно ложился свет от настольной лампы на её профиль, как красиво ресницы бросали тени на щёки...       Он внезапно поперхнулся взваром и приглушённо закашлялся.       Время близилось к полночи. Шорох пера по бумаге становился все медленнее, пока наконец совсем не затих. Мира аккуратно отложила исписанный лист в сторону, закрыла чернильницу и со вздохом потянулась, закинув руки за голову.       В тусклом янтарном свете лампы она выглядела уже совсем по-другому — ушла та строгая, собранная женщина-врач, уступив место безумно уставшей, но от этого еще более милой девушке. Черные волосы слегка растрепались, под серыми глазами залегли мягкие тени, а на щеке остался крошечный след от чернил, который она посадила, когда задумчиво подпирала голову рукой.       Траин к этому моменту уже расправился с доброй половиной его королевского пиршества и теперь полулежал, прислонившись спиной к стене. Силы постепенно возвращались к нему, и по телу разливалось приятное, ленивое тепло.       Мира поднялась из-за стола, тихонько зевнула, прикрыв рот ладошкой, и подошла к его кушетке. Наклонившись, она внимательно посмотрела на повязку на его груди — та была сухой, без следов свежей крови, что не могло не радовать.       — Ну что, громила, — тихо, с мягкой хрипотцой в голосе спросила она, заглядывая ему в глаза. — Как самочувствие? Голова не кружится? Дышать легче стало?       Траин глубоко вдохнул, словно проверяя работу легких, и едва заметно улыбнулся — одними уголками губ.       — Намного легче, Мира. Твои мази творят чудеса. Боль утихла, и... кажется, я снова чувствую свои пальцы на левой руке. Ты вернула меня в строй. Спасибо.       Его голос звучал низко, бархатисто и искренне. Траин ждал, что сейчас она начнет давать ему строгие медицинские инструкции на ночь или отправит спать. Но Мира вдруг хитро прищурилась. На ее губах заиграла легкая, чертовски обаятельная и капризная улыбочка, а в серых глазах вспыхнули озорные искорки.       Она присела на край его кушетки, совсем близко, так, что он почувствовал легкий лавандовый аромат ее кожи, и подперла подбородок кулачками.       — Отлично. Протокольная часть завершена, — заговорщически прошептала она. — А теперь у меня к тебе пара крайне важных, секретных вопросов государственного масштаба.       Траин невольно напрягся, его взгляд мгновенно стал серьезным:       — Каких вопросов? Ситуация на фронте изменилась?       Мира тихонько рассмеялась, качнув головой.       — О боги, да расслабься ты! Никакой войны хотя бы на пять минут. Скажи мне, Траин... какой твой любимый цвет? И какую музыку ты предпочитаешь слушать, когда не командуешь парадом?       Рыцарь буквально завис. Его мозг, заточенный под тактические схемы и оборонные маневры, выдал критическую ошибку. Он ошеломленно моргнул, переводя взгляд с ее улыбающегося лица на свои перебинтованные руки, словно пытаясь понять, не бредит ли он от лихорадки.       — Что?.. — выдавил он. — Мой... любимый цвет?       — Ну да, — Мира забавно сморщила носик и лукаво склонила голову набок. — А что ты так удивляешься? Не каждый день мне выпадает шанс спасти и запереть в своем кабинете саму звезду Каэнри’ах, легендарного гвардейца, о котором вздыхает половина девчонок в столице. Надо же мне воспользоваться служебным положением и разузнать о тебе хоть что-то, кроме твоих военных подвигов. Так какой? Только не говори, что черный или красный, это слишком скучно для такого мужчины.       Траин молчал добрых полминуты, и в этой тишине было слышно, как за окном свистит ветер, гоняя по улицам пепел. Вопрос Миры выбил его из колеи сильнее, чем удар кувалдой по шлему. Он должен отвечать за жизни людей, за чистоту клинка и стратегию обороны, но любимый цвет? Это казалось чем-то из другой, бесконечно далекой и мирной жизни.       — Ты серьезно? — наконец пророкотал он, и в его голосе проскользнула тень улыбки, которую он тщетно пытался скрыть. — Я солдат, Мира. Мой мир — это сталь, гранит и кровь.       — Скучный ответ, капитан! — Мира шутливо всплеснула руками и придвинулась чуть ближе, так что их колени почти соприкоснулись. — Сталь бывает синей, гранит — рыжим, а кровь… ну, с кровью всё понятно. Но я не верю, что когда ты идешь по садам королевского дворца, твой взгляд ни за что не цепляется. Давай, не делай вид, что ты высечен из камня. Я же видела, как ты смутился из-за урчания в животе. Значит, чувства у тебя всё-таки имеются.       Траин вздохнул, сдаваясь под напором этих серых глаз. Он посмотрел в окно, где в просветах между тучами едва угадывалось темное небо.       — Темно-синий, — внезапно глухо произнес он. — Цвет глубоких сумерек, когда солнце уже ушло, но звезды еще не проявились. В это время в Каэнри’ах наступает особенная тишина. Мне всегда казалось, что в такие моменты мир замирает... и можно просто дышать, не ожидая нападения.       Мира замерла, внимательно вслушиваясь в его голос. Её улыбка стала мягче, в ней исчезло озорство, осталась только искренняя теплота. Она была рада, что он решил поделиться с ней этим.       — Глубокие сумерки… — повторила она нараспев. — Красиво. А я думала, ты скажешь что-то вроде «золотой», как твои эполеты.       — Золото – это пафос, — отрезал Траин, и тут же добавил уже тише: — А музыка… я не силен в инструментах. Но когда в лагере у костра кто-то играет на губной гармонике — что-то простое, протяжное — это... помогает вспомнить, ради чего мы вообще деремся.       Мира слушала его, не отрывая взгляда. Её ладонь непроизвольно легла на край кушетки совсем рядом с его рукой.       — Значит, грозный Траин – любитель сумерек и тихих мелодий, — прошептала она, и её голос в полумраке приятно зазвучат в районе груди. — Вот видишь, теперь ты для меня не просто «герой с плаката», а человек. Живой. Которого мне хочется вылечить еще сильнее.       — А ты? — вдруг спросил он, перехватывая инициативу, что заставило Миру удивленно приподнять брови. — Каков твой цвет, врач, спасающий безнадежных солдат среди руин?       Мира на мгновение задумалась, глядя на огонек лампы. Глаза мужчины заблестели, с несвойственными ему трепетом ожидая ответа от той, что так просто расколола его "скорлупу".       — Серый, — ответила она просто. — Но не цвет пыли или бетона. А цвет предрассветного тумана. Того момента, когда самая темная ночь заканчивается и вот-вот наступит утро. Это цвет надежды, Траин. И, кажется, цвет моих глаз, как говорит мой отец.       Она коротко рассмеялась. Траин молча уставился на неё, недоумевая, отчего внутри все сжалось.       В этом кабинете, полном запаха трав и тепла, они на несколько минут забыли, что их страна доживает последние дни.       — Ты странная, Мира, — тихо сказал Траин, глядя на неё с невиданным для себя интересом.       — Я просто живая, капитан, — парировала она, хитро подмигнув. — И тебе советую привыкать. Тебя ждет еще долгий курс реабилитации, так что я из тебя всю душу вытрясу своими «глупыми» вопросами. Доедай, а то мои друзья обидятся, что я еду просто так перевожу.       Траин нарочито громко взялся за ложку, делая вид, что оставшееся рагу интересует его гораздо больше, чем эта несносная девчонка. Он уткнулся взглядом в тарелку, стараясь придать лицу то самое выражение сурового кирпича, которое заставляло новобранцев дрожать в коленях. Он был солдатом до мозга костей, его общество годами состояло из потных мужиков, лязга стали и хриплого мата в окопах. Женское внимание? Для него это было чем-то из области сказок, которые рассказывают юнцы перед сном.       Но Миру его «режим каменной статуи» вообще не впечатлял. Она поудобнее устроилась на краю кушетки, подтянув одну ногу под себя, и начала засыпать его самыми обыденными, даже дурацкими вопросами, от которых у Траина начинал плавиться мозг.       — Слушай, капитан, а ты вообще умеешь готовить? — спросила она, разглаживая складку на своем переднике. — Ну, хотя бы яичницу? Или ты из тех мужчин, для которых поход за хлебом — это уже сложная тактическая операция?       Траин жевал кусок мяса дольше, чем того требовали правила приличия, лишь бы не отвечать сразу. Мира на это лишь захлопала глазками и улыбнулась так, как улыбаются заядлые манипуляторы.       — В полевых условиях мы едим то, что дает интендант. Сухую гашетку или похлебку из концентратов. Умение жарить яичницу не помогает прорывать блокаду, — буркнул он, не поднимая глаз.       — Ой, ну началось... «Блокада», «фланги», — Мира закатила глаза. — Я спрашиваю про тебя, а не про твой устав. Ладно, проехали. Другой вопрос: у тебя есть любимое место в городе? Не стратегическая высота или наблюдательный пункт, а просто... место, где вкусно пахнет булками с корицей или где коты постоянно на заборе греются?       Траин замер. Он вспомнил маленькую кофейню в Нижнем городе, мимо которой проходил каждое утро по пути в казармы, и как там пахло свежемолотым зерном, и как вокруг него толпились кошки, которых он подкармливал. Но признаться в этом? Это же удар по репутации!       — Город – это сектор обороны, — выдавил он, чувствуя, как уши начинают предательски гореть. — Я смотрю на чистоту улиц и отсутствие завалов. На котов у меня нет времени.       — Ой, да ты просто невыносим! — Мира весело толкнула его кулачком в здоровое плечо. — Ты сейчас врешь и даже не краснеешь... хотя нет, постой, краснеешь! Уши-то выдают, Траин!       Рыцарь едва не подавился взваром. Он резко поставил кружку на стол и посмотрел на нее с напускной суровостью:       — Мира, ты врач. Тебе положено следить за моим пульсом и температурой, а не выпытывать у меня информацию о... выпечке и домашних животных.       — А я и слежу, — она хитренько улыбнулась и неожиданно приложила свою прохладную ладонь к его лбу, проверяя температуру. — Пульс у тебя, кстати, подскочил. Видимо, вопрос про булочки оказался слишком опасным оружием. Ну же, капитан, сдавайся. Расскажи мне какую-нибудь глупость. Ты хоть раз в жизни гулял под дождем просто так, а не потому, что у твоего подразделения марш-бросок?       Траин посмотрел на её руку, потом на её лицо — такое близкое, освещенное мягким светом лампы. Внутри него боролись два чувства: привычное желание рявкнуть «отставить разговоры!» и странное, совершенно новое удовольствие от того, что кто-то видит в нем не только машину для убийства.       А еще ему просто нравилось в компании этой девушки.       — Один раз... — нехотя начал он, глядя куда-то в угол комнаты. — Когда я был еще подмастерьем в гвардии. Я забыл плащ в казарме и промок до нитки, пока смотрел на фонтан на главной площади. Там была какая-то дурацкая механическая птица, которая пела, если в воду кидали монету.       Мира просияла так, будто он только что подарил ей все сокровища мира.       — Птица в центральном фонтане! Я знала, знала! Она мне тоже нравилась в детстве. Видишь, — она с торжествующим видом откинулась назад. — под этим слоем стали всё-таки скрывается человек, который любит механических птичек.       — Это было по ошибке, — быстро вставил Траин, снова возвращаясь к еде, но в его душе в этот момент словно потеплело. — Ошибка молодости, не более.       — Ну конечно, капитан. Будем считать это твоей самой строгой военной тайной, — прошептала она, и её мягкий смех снова наполнил комнату, заставляя Траина окончательно понять, что в этой битве с маленькой брюнеткой он проиграл по всем фронтам.       Он с удивлением для себя отметил, что совсем не против вот так вот беспечно рассуждать о глупостях.       —... К слову, ты не выглядишь старым. Наоборот, я бы по голосу дала тебе лет... Ну, допустим двадцать восемь.       — Я помоложе, — Траин сощурил взгляд, отчего ультрамарин в его радужках лукаво засверкал. — А вот ты ведёшь себя совсем не подобающе.       — В смысле? Я, в общем-то, тебя исцелила, — она сердито надула щёки, и мужчина подавил в себе смешок от такого вида.       — Это твой долг, так же, как и я обязан защищать славу Каэнри'ах, — изрёк рыцарь, откинувшись на спинку кушетки и прикрыв глаза.       Мира, сидевшая подле него, засмотрелась на расслабленного мечника. Траин, великий страж, о котором шепчутся все в городе, сейчас полулёжа сидел в её кабинете, сытый и подлатанный. У него были резкие черты лица, ровный прямой нос, высокие скулы, тонкие губы и бледная кожа. Волосы длинные и темные, а глаза походили на дно водной глади или на небеса в других, более солнечных регионах. Самой Мире так и не удалось побывать в Сумеру, Натлане, так что судить могла лишь по представлениям в книжках.       Обладая любопытством и жадным до знаний разумом, Мира не смогла сдержать праздного интереса в отношении Траина. Хотелось знать нечто такое, чем бы рыцарь не стал делиться с каждым вторым своим солдатом.       Да и она сама давно ни с кем так не общалась. С утра до ночи вечные отчёты, потом бегать по поручениям глав-врача, ходить на линии фронта, спасать тех, кого ещё можно было спасти, а потом, когда уже совсем нет, то засыпать одной прямо в кабинете, но, если силы всё-таки оставались, брести до дома и засыпать в том же одиночестве.       — Я принесу тебе подушку и одеяло, — тихо сказала девушка, заставив Траина удивлённо поднять на нее взгляд. — Ты же не хочешь спать в общих палатах? Мне кажется, что тут уютно.       — Ты так просто оставишь меня в своём кабинете? — странная нотка в его приятном голосе вынудила её нахмуриться.       — Да, я так просто оставлю тебя в своём кабинете, — утвердительно сказала Мира, чуть улыбнувшись. — Здесь нет никаких фолиантов, содержащих петиции государственной важности и тайны вражеских легионов.       Мира изогнула одну бровь, усмехнувшись. Траин искоса глянул на девушку, на секунду подумав, какая необычная у нее усмешка: не ехидная, не лукавая и даже не задорная, а обворожительная и милая.       — Спасибо тебе за... Заботу, — он помешкался, прежде чем произнести последнее слово. Лекарь на это лишь кивнула и встала.       – Ну что же, скоро будешь видеть десятый сон. Жди, капитан.       Уже ложась на любезно постеленную поверхность, прикрывая глаза и пытаясь заснуть в полном одиночестве, в едва освещённом кабинете, он подумал, насколько же у Миры красиво блестят глаза, когда утоляешь её любопытство.

***

      Утро после того кошмарного, кровавого дня наступило в кабинете Миры нежным, но тусклым светом. За окнами продолжал витать запах гари и дыма, но здесь, в полумраке, было удивительно тихо. Лекарь, оставив его отсыпаться, ушла к себе домой еще до полуночи, чтобы хоть немного отдохнуть.       Траин проснулся задолго до первых солнечных лучей. Каждый мускул ныл, но сон, впервые за долгое время, был глубоким и целительным. Он тихо, чтобы не произвести лишнего шума в пустом лазарете, поднялся с кушетки. Раны, несмотря на быстрое исцеление Миры, продолжали болеть, но ощущение было уже совершенно иным — не смертельным, а скорее неприятно-ноющим.       Мужчина быстро оделся в свой помятый, пропахший дымом и кровью мундир. Каждая застежка на его разбитых латах давалась с трудом. Он поправил на себе броню, пригладил темные длинные волосы, которые уже порядком его достали.       Траин не собирался отсиживаться. Он был командиром, и его место было с отрядом, а не в лазарете, пусть даже ему там было непривычно комфортно.       Перед уходом он огляделся. Его взгляд упал на стол Миры. Он долго медлил, не зная, как поступить. Поблагодарить? Для солдата его ранга это было непривычно, да и как выразить благодарность тому, кто вытащил тебя буквально с того света, но при этом всю ночь ворчал, что ты «упорный громила»?       Он взял чистый лист пергамента со стола, обмакнул перо в чернильницу. Его рука, привыкшая выводить строгие приказы и отчеты о потерях, на мгновение замерла. Что написать?       Перо скрипело, отмеряя каждую букву на дорогом пергаменте. Траин, прославленный воин Каэнри'аха, который спасал не один город своей тактикой и ведением боя, сейчас чувствовал себя чертовски неуверенно. Не битва, не смертельная схватка, а обычное, казалось бы, прощальное письмо заставляло его чело покрыться испариной. Как выразить все, что он чувствовал, не нарушив свой долг, не подвергнув ее опасности?       Он уже написал слова благодарности за еду, кров, исцеление. Его рука, изрезанная шрамами и натруженная годами тренировок, выводила эти слова с неожиданной аккуратностью.        "Ваша доброта была лучом света в эти мрачные дни, и я искренне признателен за…".       Он запнулся. Слишком сухо? Слишком... рыцарски? Он вспомнил её смех, её упрямый взгляд, её, порой, слишком дерзкие слова, которые, почему-то, не вызывали раздражения. Он хотел сказать больше. Хотел сказать, что она оставила отпечаток, что ее присутствие было... другим. Не как долг, не как миссия. Как глоток свежего воздуха.       "Мне хотелось бы думать, что...". Что? Что он встретит ее снова? Нет, нельзя. Его путь был слишком опасен, его судьба – слишком тяжела, чтобы навлекать ее тень на такую светлую душу, как Мира. Он ведь знает, слишком хорошо помнит уроки из детства, что всякая привязанность и проявление чувств – слабость, ведущая к проигрышу. А ему проигрывать ой как нельзя. Но в глубине души, Траин совершенно не хотел отталкивать от себя Миру. Наоборот, он чувствовал, как интерес к этой смелой персоне возрастал, как всё замирало внутри, стоило ей рассмеяться от его слов.       Он задумался. Как бы это сформулировать так, чтобы она поняла: он уходит не потому, что она плоха, а потому, что "он" опасен? Как убедить ее, что дело в нем, а не в ней? Его язык, привыкший к формулам и приказам, вдруг стал свинцовым. В его голове промелькнула мысль: "Я больше не могу быть здесь. Я устал от этого бремени". Нет, это слишком резко. Или... нет? Возможно, это лучший способ ее оттолкнуть? Сделать так, чтобы она не пыталась его искать, не думала о нем? Отличная мысль, думал Траин, упираясь в стену собственной неловкости.        «Если я сделаю так, чтобы она почувствовала себя... нежелательной, возможно, она легче переживёт моё исчезновение».       Глубокий вдох. Его перо снова заскользило по пергаменту, выписывая слова, что в его голове звучали как самопожертвование, но на бумаге выходили чертовски криво.       "...Однако, должен признать, что продолжительное пребывание здесь становится для меня... *тягостным*. Мой путь требует одиночества и сосредоточенности, и я должен вернуться к нему без промедления. Ваше общество, хоть и было проявлением исключительной доброты, отвлекает меня от насущной цели."       Вот, думал Траин, вздохнув. Это должно быть достаточно ясно. Он намеренно использовал холодные, отстраненные формулировки, пытаясь изобразить себя равнодушным, чтобы не дать ей никаких ложных надежд. Он ведь поступает как рыцарь, как мужчина, защищающий женщину от самого себя.       Да ведь?!       Он не может рисковать ее безопасностью. И если для этого нужно пожертвовать ее хорошим мнением о нем, пусть будет так. Он запечатал письмо, завязав его простой нитью, и положил на стол. Внутри него была какая-то горькая пустота.       —Прощай, Мира, — прошептал он, прежде чем исчезнуть в ночи.

***

      Утро в Каэнри'ахе была не по-земному холодной, и даже закаленному телу Траина требовалось что-то большее, чем просто движение. Он двигался бесшумно, как тень, привычно обходя патрули и посты. Казармы встретили его гулким покоем, лишь слабый свет пробивался из щелей. Когда он бесшумно скользнул внутрь своего отделения, шум моментально стих. Мужчины, еще сонные, сидели вполголоса беседуя о чем-то своем, чистили оружие или просто пялились в темноту. Как только Траин вошел, их головы синхронно повернулись.       Первым поднялся старый Энар, его правая рука и самый верный воин. Его лицо, изборожденное шрамами и морщинами, все еще сохраняло некий отцовский оскал.       — Командир! Слава Извечному, ты вернулся! — его голос был хриплым, но звучал с искренней радостью.       Остальные, более молодые солдаты, тут же повскакивали, вытянувшись по стойке "смирно", но их глаза горели беспокойством и невысказанными вопросами.       — Мы уж думали, что случилось что-то неладное, сэр! – выпалил один из новобранцев, рыжеволосый парень по имени Йорик. — Донесения были скудны, а твое задание... оно всегда несет риск!       — Расскажи, командир, как прошло? — другой, широкоплечий воин по имени Гаретт, уже шагнул было вперед, готовый подхватить его сумку.       Траин жестом остановил их. Его лицо было непроницаемым, как скала. Он выглядел усталым, но его глаза горели привычной сталью. Долг звал его. Письмо было отправлено. Мира знала, что он ушел. Теперь все.       — Все в порядке, — его голос был сухим, почти бесцветным. Он прозвучал как камень, брошенный в воду, не оставивший после себя ни кругов, ни эха. — Задание выполнено. Я был в восточном лазарете. У лекаря.       Лица солдат вытянулись в замешательстве. Лазарет? После такого задания? Это не вязалось с образом Траина, который мог получить смертельное ранение и не подать виду.       — Лазарет? — осторожно переспросил Энар. — Раны, командир?       Траин лишь качнул головой:       — Мелкие царапины. Ничего серьезного. У лекаря Миры был на лечении.       Имя "Мира" подействовало на молодых солдат, как искра на порох. По всей казарме пронесся шепоток, который тут же начал усиливаться, несмотря на присутствие командира.        — Миры? — прошептал Йорик, уставившись на другого новобранца. —Это та, о которой ходят слухи? Которая ещё с глазами, как будто лезвие меча?       — Да-да! Говорят, что она такая красивая, что её даже в фаворитки к королю подать хотели! — подхватил второй, а третий добавил:       — А про ее руки! Говорят, они лечат так, что даже мертвые встают. И что она никому не отказывает, но при этом никого к себе до конца не подпускает!       — Да, она точно какая-то ведьма! Столько мужчин к ней бегают! И все потом о ней только и говорят!       Шепот, переходящий в полу-обсуждение, разносился по казарме. Молодые, наивные солдаты, уставшие от суровой жизни, находили утешение в сплетнях и преувеличениях. Имя Миры, окруженное ореолом загадочности и желанности для многих, звучало по всей казарме.       Траин, стоящий посреди всего этого шума, ощутил странный, незнакомый укол. Эти шепотки о "мужчинах, что за ней бегают", о "ведьме", которая "никого не подпускает"... Это было почти физически неприятно. Он же ушел. Он же сам написал то письмо. Он же сам решил, что ее общество "тягостно". И все это – ради ее же блага, ради того, чтобы оградить от своей темной судьбы.       Но почему тогда эти слова, эти досужие сплетни о ней, звучали так... раздражающе? Почему он чувствовал глухое желание заткнуть им рты? Он, рыцарь долга, который только что оттолкнул ее, теперь вдруг ощутил собственнический инстинкт. Как будто эти слова о других мужчинах обесценивали его собственное, пусть и неуклюжее, самопожертвование.       Он повернулся к ним, и в его глазах вспыхнул тот холодный огонь, что всегда заставлял солдат замирать.       — Довольно, — его голос, хотя и не был повышен, произвёл хорошее влияние. Все тут же смолкли и разбежались по койкам.       Траин ещё раз обвёл взглядом свой отряд, задержавшись на особо болтливых. Он ценил своих товарищей, правда ценил. Многие из них прикрывали его тыл, напоминали пойти поесть в общей столовой, предлагали спарринги.       Отчего же сейчас он вдруг ощутил противоречие, когда смотрел на них?       Неужели кто-то из них действительно... Действительно пытался добиться внимания Миры? Той, что так непринуждённо спрашивала, умеет ли он готовить?..       Погружался в сон Траин с неприятным, до омерзения тяжёлым чувством в груди.