Королевское любопытство и уязвлённые чувства.

      Нежные, ноющие рассветные лучи, пробивающиеся сквозь окно кабинета, казались издевательством. Мира вошла, пошатываясь от усталости, едва сдерживая тяжесть век. Всю ночь она металась по лазарету, на фронт, спасая осколки жизней, а после – в одиночестве шагала домой, чтобы хоть на пару часов провалиться в забытьё. Сейчас её единственным желанием было рухнуть на кушетку, где ещё совсем недавно спал он…       Его там не оказалось.       Ничего удивительного. Командир, воин, долг – Мира понимала. В её загрубевшем от боли и горе разуме не было места сантиментам. Однако сердце, предательски сжавшееся от опустевшего пространства, всё же хранило тепло его присутствия. Невольно она скользнула взглядом по столу, где, как надеялась, небрежно валялись инструменты или карты.       И увидела его. Не его самого, но его след. Белый пергамент, такой неуместно чистый в этом мире гари и крови, лежал на краю стола. Сначала мелькнула тень облегчения, почти нежности. Записка. Благодарность. Какой-то, пусть даже сухой, намёк на то, что это был не просто очередной пациент. Её уставшая, но жаждущая отклика душа потянулась к этому кусочку света.       Пальцы – те самые, что с такой уверенностью и заботой прикасались к его ранам – дрогнули, подхватывая пергамент. Развернула.       Строки были чёткими, каллиграфически выведенными, словно отточенная сталь. Она скользнула взглядом по началу – "Благодарность за еду, кров, исцеление". Губы Миры чуть тронула лёгкая, усталая улыбка. Ну вот, всё в порядке, всё как положено…       А потом её глаза наткнулись на следующее предложение. Каждое слово, словно ледяной осколок, вонзалось в самое сердце, заставляя его стынуть и каменеть.       "...Однако, должен признать, что продолжительное пребывание здесь становится для меня… тягостным. Мой путь требует одиночества и сосредоточенности, и я должен вернуться к нему без промедления. Ваше общество, хоть и было проявлением исключительной доброты, отвлекает меня от насущной цели."       Пергамент зашуршал в её руках, но это был не звук бумаги, а, кажется, треск её собственной души. Руки предательски задрожали, а взгляд подозрительно размылся. Слова. Простые, чёткие, беспощадные. Тягостное. Отвлекает.       Словно весь кислород мгновенно выкачали из комнаты, воздух стал тяжёлым, холодным, свинцовым налётом садился в лёгких. Её гордость, которую она, казалось, давно похоронила под ворохом отчётов и видом бесконечной смерти, вдруг подняла голову. Обожжённая, растоптанная, она закричала в её сознании.       После всего? После бессонных часов, после того, как она вытащила его, эту гору мышц и стали, на себе из самого пекла? После того, как дала ему еды, последними, драгоценными припасами? После того, как её руки, уставшие, исцеляли его тело, а затем… затем она смеялась рядом с ним, и он густо покрывался румянцем?       И всё это оказалось тягостным? Всего лишь отвлечением от великой цели воина?       Кровь прилила к лицу, а затем мгновенно отлила, оставив смертельную бледность на щеках. Её серые глаза, сверкавшие блеском, потухли, которые ещё вчера смотрели с тревогой и глубоким спокойствием, теперь помутнели от боли и горького разочарования. В них отражалось не просто обида, а глубочайшая, жгучая рана. Она, которая видела сотни смертей, тысячу ран, которая привыкла к подлости и жестокости войны, коварности болезней и безвозвратности диагнозов, не могла поверить, что такой удар прилетит от человека, которого она спасла и к которому, к собственному смятению и волнению, начала чувствовать нечто большее, чем долг врача.       Руки, державшие пергамент, задрожали. Сильно настолько, что бумага начала трескаться, заметно, что девичьи плечи содрогнулись. Слёзы, которые она, как думала, научилась сдерживать, вдруг подступили к глазам, жгучие и едкие. Нет, не слёзы жалости к себе. Это были слёзы разочарования в человеке, который показался ей лучиком тепла в кромешном аду, а оказался ещё одним ледяным ветром.       Он пришёл и ушёл, оставив после себя не благодарность, а чувство пустоты, умноженное на унижение. И теперь её одиночество, которое она так тщетно пыталась заглушить работой, стало ещё острее, ещё невыносимее. Он, кто должен был стать редким светлым пятном, лишь усилил мрак вокруг.       Какое странное чувство... Словно в груди что-то ломается, как кости. Может, это трещат и ноют преданные девичьи чувства?       Пергамент, словно проклятый, рухнул на стол. Мира закрыла глаза, глубоко, прерывисто вздохнув, словно пытаясь выдохнуть эту жгучую боль. Её губы сжались в тонкую, горькую линию. Она собрала всю свою внутреннюю силу, чтобы не дать этому холодному ветру сломить её окончательно. Но шрам, оставленный словами Траина, был глубок. И сейчас он болел. Болел так, как не болела ни одна физическая рана.       Как могла она себе позволить чувствовать так? Знала ведь, что всякая привязанность заканчивается – в этом её вечная мука, – в расставании.       Подобную боль она испытала уже однажды и с тех пор клялась себе не лить слёзы напрасно.

***

      Каменные своды Замка Затмения глухо резонировали с каждым шагом Траина. Два дня в лазарете, затем три дня в строю, лично контролируя каждый рубеж обороны Каэнри'аха, отбросив прочь, словно назойливых мух, все странные, отвлекающие мысли о лекаре, о письме, о нежном запахе трав. Он был восстановлен, снова сталь в человеческом обличье. И теперь пришло время отчёта перед верховным правителем.       Двери тронного зала распахнулись с привычным скрипом, пропуская его в пространство, где даже воздух казался иным – тяжёлым от золота, старинных интриг и неизменной помпезности. Траин, командир главного легиона, грозный в своей окровавленной, кое-как залатанной броне, строгим шагом приблизился к подножию трона. Головной убор, казалось, лишь подчёркивал его неприступность, скрывая часть лица, оставляя открытыми лишь несгибаемую решимость синих глаз. Черные, как вороново крыло, длинные волосы прямой волной устремились вниз по спине. Он упал на одно колено, приложив кулак к сердцу, как подобает верному рыцарю.       – Ваше Величество, – его голос был глубок, спокоен, без тени эмоций. – Траин, командир главного легиона, с докладом о прорыве у Западных Ворот.       Мужчинв приготовился изложить сухие факты: потери, тактика врага, текущее состояние фронта, предложения по передислокации. Его разум уже отстраивал логическую цепочку, готовую к беспристрастной передаче информации.       Но ответ, прозвучавший сверху, совершенно выбил его из привычной колеи.       – Ах, Траин! Мой несравненный капитан! – голос Короля, яркий и мелодичный, был далёк от ожидаемой монаршей серьёзности. В нём звенел искренний, заразительный смех, не заглушённый даже грохотом войны за стенами замка. – Поднимись же, поднимись, мой славный воин! К чему эти формальности? Право слово, не на аудиенции у архонтов же мы с тобой!       Траин медленно поднялся, оставаясь в боевой стойке, его спина была прямой, как клинок. Его взгляд, кажется, просверливал золочённые узоры на троне, но не осмеливался задержаться на самом монархе.       Король же, напротив, восседал на своём троне небрежно, полулёжа, одной рукой подперев подбородок, а другой отбивая замысловатый ритм по подлокотнику. Его одежда была роскошной, но выглядела помято, причёска была такой же идеальной, как всегда, а на симпатичном лице играла лёгкая, весёлая улыбка. Глаза у правителя были зелёными, мудрыми, но полными юношескими забавами. Будучи двадцатилетним парнем, Король не упускал возможности флиртовать со служанками и баловать придворных дам. Да, женщин он любил, при этом выглядел так, будто весь мир вокруг не горел в огне, а мирно валялся у его ног, ожидая очередного развлечения.       Рыцарь прекрасно понимал, что без умелых военноначальников рядом правление их монарха было бы коротким.       – Ну же, Траин! Расслабься, – Король махнул рукой, словно отгоняя комара. – Твоё лицо выглядит так, будто ты вчера сам вытащил из бездны какого-то демона за хвост! Ах, право слово, ты ведь и вытащил, не так ли? Чудеса, да и только! Я слышал о твоей доблести у Западных Ворот. Как всегда, безупречно!       Он засмеялся, лёгкий, беззаботный смех, что звучал совершенно неуместно.       Траин лишь чуть заметно нахмурился, его внутренний барометр показывал шторм. "Расслабиться?" Когда за стенами люди умирают, а враг рвётся в город? Когда его родина висит на волоске? Эта наивная весёлость монарха казалась ему безумием.       – Ваше Величество, с вашего позволения, я хотел бы изложить рапорт о... – начал было Траин, но был немедленно прерван.       – Полно, полно, мой капитан! Неужели ты думаешь, что я не в курсе дел? – Король махнул рукой, как бы отмахиваясь от формальностей. — Сводки приходят, генералы докладывают, да и слухи до меня доходят молниеносно! От тебя я хочу иного. Чего-то… житейского!        Он встал с трона, легко и грациозно, и сделал несколько шагов вниз по ступеням, приближаясь к Траину. От него пахло дорогим вином и чем-то сладким, словно его только что осыпали лепестками роз.       – Сегодня ночью, мой верный легионер, нас ждёт небольшой, но вкусный пир! – Король распахнул руки в пригласительном жесте. – Не надо хмуриться так, дружище! Немного вина, жареного кабана… отдохни! Твоя душа жаждет покоя. И я, как твой Король, считаю своим долгом обеспечить тебе это!       Он подошёл совсем близко, положив руку на плечо Траина. Мягкое, лёгкое прикосновение, совершенно чуждое холоду доспехов, вызвало у Траина странное чувство дискомфорта. Он, знающий нагрузку, даже не пошатнулся, но внутри всё сжалось.       – Идём, идём! – Король потащил его за собой, даже не дожидаясь ответа. — Твоя война подождёт час-другой! Мне кое-что рассказали… о твоём возвращении из лазарета. О том, как ты теперь зачастил туда с проверками. И о лекаре… Очень любопытно! Король должен знать, чем живёт его лучший военный командир, не так ли? Что у тебя там на сердце? А ну, рассказывай! За вином, за доброй беседой… расслабьтесь, капитан. Расслабьтесь!       Траин, не привыкший, чтобы им так фамильярно манипулировали, застыл, как мраморная статуя, пока Король тянул его за собой. Его лицо оставалось маской невозмутимости, но внутри всё кипело. Пир? Житейские темы? О чем он вообще? А самое главное... как он узнал о лазарете и о ней? Холодный, тревожный звон пронёсся в его голове, перекрывая даже мысли о войне. Траина вдруг впервые посетила мысль прибить собственых подчинённых за сплетни. О, этот пир будет пыткой. И он это чувствовал.       Не успел Траин опомниться, как его, словно непокорного ребёнка, уже тащили по широким коридорам. Королевская хватка, хоть и ощущалась непринуждённой, была на удивление крепкой. Залы, полные тяжелых гобеленов и мерцающих свечей, проносились мимо. Каждый его шаг всё ещё оставался шагом воина – чётким, отточенным, готовым к любому повороту. Но тело, отвыкшее от такого рода «воздействий», чувствовало себя непривычно скованным. Он был в ловушке.       – Так Вы... Уже знаете о Мире? О письме? – тихо вопрошал рыцарь.       – Да, но, на самом деле, я очень волновался за своего командира. Ты отсутствовал две ночи и я уже было допустил мысль о твоей кончине! – громко ответил монарх, прищуривая глаза, присматриваясь к подчинённому. – Так эту прелесть зовут Мира? Да, дозорные доложили, что тебя несла хилая девушка в лазарет. Про письмо узнал от Энара... Не обессудь, Траин! Я просто очень переживаю за тебя!       Капитан в этот момент пожалел, что рассказал своим товарищам про Миру.       Обеденный зал Короля, куда они, наконец, вошли, разительно отличался от помпезного Зала Приёмов. Здесь не было трона, но роскошь била ключом: тяжёлые бархатные шторы, резная мебель из тёмного дерева, расписанные фресками потолки. Главное же – по центру стоял огромный, массивный стол, уже до краёв заставленный яствами.       Слуги, бесшумные, как тени, суетились вокруг, расставляя последние блюда. Запечённый фазан с яблоками, дымящиеся горки дичи, свежие фрукты, блестящие каплями воды, золотистые караваи, гроздья винограда, вина в сияющих кувшинах… Ароматы ударили в ноздри Траина, заставив его на мгновение отвлечься от внутреннего ступора. Ему уже приелись пайки и походная еда, так что он прикинул, что задержка на несколько минут у Его Величества не станет помехой.       – Ну, вот мы и здесь! Не стой столбом, мой лучший воин! – Король, с сияющей улыбкой, отпустил его руку и энергично ткнул в сторону одного из кресел. – Садись, садись! Не стесняйся! Этих яств хватит на весь твой легион, а нам двоим уж точно не помешает немного подкрепиться.       Траин, повинуясь наказу своего государя, тяжело опустился в мягкое кресло, едва не провалившись. Его броня слегка заскрипела, нарушая почтительное молчание зала. Он выпрямился, словно готовясь к новой битве, но уже с вилкой в руке. Его глаза сканировали стол, ладонь потянулась к шлему и сняла броню с головы. Несколько прядей выбились из чёлки, придавая рыцарю небрежный вид.       Король же, напротив, плюхнулся напротив него с видом человека, который уже предвкушал самое приятное. Он налил себе бокал вина, понюхал его с томным наслаждением, и, не дождавшись, пока слуги положат ему еду, схватил кусочек фазана прямо с блюда.       – Ох, эти придворные дамы! Никогда не знаешь, что у них на уме, не так ли? – начал Король, прерывая слугу, который пытался подать ему тарелку. Его голос был полон игривого заговорщицкого тона. — Вон, графиня Элия, вечно жалуется на свой бюст, а герцогиня Лианн… боги, эта женщина просто обожает бриллианты!       Траин сначала не понял, к чему это. Он медленно откусил кусок хлеба и начал его жевать, его лицо оставалось невозмутимой маской. Слуги, привыкшие к причудам Короля, лишь чуть заметно подняли глаза, но продолжали бесшумно выполнять свою работу. Они-то знали, что игнорировать этот монарший поток сознания — гиблое дело.       – А ты, мой капитан? Ты ведь, говорят, у нас этакая стена, непробиваемая преграда для всех прелестей мира! – Король откусил фазана, прожевал с выражением истинного блаженства, а затем уставился на Траина с искренним, любопытным взглядом. – Ну-ка, признайся мне, как королю твоему, какие девицы тебя цепляют? Неужели ни одна из наших придворных див не запала тебе в душу? С такой-то внешностью!       Траин на мгновение замер, медленно пережёвывая хлеб. Его мысли, которые обычно крутились вокруг стратегических карт и анализа вражеских сил, внезапно столкнулись с абсолютно неведомой, абсурдной для него территорией. Придворные дамы? Сплетни? Женщины? Какие ему нравятся?       Его синие глаза, обычно такие пронзительные, на секунду растерянно моргнули. Он посмотрел на Короля, затем на слуг, потом снова на Короля, словно ища подсказку в этом абсурдном допросе. В его голове не было никаких категорий "нравится / не нравится" применительно к женщинам, кроме, быть может, "не мешает исполнять долг" или "умеет держать клинок".       Молодой юноша внутри Траина, тот самый, что недавно столкнулся с бурей новых чувств в лазарете, сейчас был полностью парализован этим вопросом. Он не знал, как отвечать на такие "житейские темы".       Успех Короля был оглушительным. Одна-единственная, едва заметная реакция Траина, и монарх уже ликовал, словно выиграл мировую кампанию. Траин был пойман. Его лицо, являющееся примером непроницаемости, лишь чуть-чуть напряглось сильнее, но этого хватило.       – Ну-у-у же, мой воин! Не молчи! – Король, торжествующий, наклонился над столом, его глаза блестели от предвкушения. – Король обязан знать такие вещи! Мои лучшие люди должны быть счастливы, а счастье, мой друг, зачастую приходит в двух формах: либо большая победа, либо красивая женщина!       Траин, ощущая, как его внутренний мир, сложный, как лабиринт тактических схем, беспощадно атакуется, медленно опустил взгляд на свою тарелку. Прикусил внутреннюю сторону щеки. Он пытался собрать мысли, построить линию обороны, найти подходящие, сухие, лаконичные слова, чтобы отбиться от этой атаки. Но монарх не давал ему шанса.       — Женщины, Траин, — Король понизил голос до заговорщического шёпота, хотя в огромном зале, кроме них и бесшумных слуг, никого не было. Он отставил в сторону свой бокал и сложил руки перед собой, готовясь к лекции. – Женщины — это создания… хрупкие. Нежные. Они расцветают от внимания! Признайся, ты ведь не из тех, кто грубо хватает за шкирку и тащит в постель, а? Хотя, с твоим-то видом, уверен, это тоже работает! — Он снова рассмеялся, откинувшись на спинку кресла.       Траина прошиб холодный пот. Его уши и скулы покраснели от услышанного. Хрупкие? Нежные? Внимание? Его, который всю жизнь обращался с оружием, с врагом, с солдатами по уставу, которого учили видеть в мире лишь силу и эффективность, эти слова смущали до глубины души.       Он никогда не задумывался о женщинах в таком ключе. Для него они были либо матерями, либо сестрами, либо… либо кем-то, кого надо защищать на поле боя. Или кем-то, кто способен отвлекать от важного, как он сам записал в том письме. Но "хрупкие"? "нежные"? Да ещё и "любят внимание"?       Лицо Траина осталось каменным, но под шлемом из самообладания кровь прилила к его вискам. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Это было хуже атаки Бездны. Его Король говорил о вещах, которые он не понимал, не знал, и, откровенно говоря, никогда и не хотел знать!       — Они, знаешь ли, любят, когда их слушают, — Король продолжал, не замечая или игнорируя дискомфорт воина. — Когда дарят цветы! А если нет цветов, то хотя бы доброе слово! Похвалить, сказать, что у неё красивая улыбка… или блеск в глазах, когда она видит тебя… Ох, Траин, какой ты у нас необработанный алмаз! Уверен, она ведь даже не подозревает, какой у тебя широкий кругозор, какой ты начитанный, глубокий человек!       От этих слов Траина смутил новый приступ беспокойства. Широкий кругозор? Начитанный? Глубокий? Он командир! Он тактик! Его кругозор ограничен картами и боевыми маневрами, его начитанность – уставами и военными трактатами, а его глубина – стратегическим планированием и жертвами ради Каэнри'аха! Эта лесть, основанная на совершенно чуждых ему представлениях, застала его врасплох.       А потом Король заговорил о письме.              — И вот это твоё послание… — Король покачал головой, не то осуждающе, не то с притворной печалью. — Тягостное, говоришь? Отвлекает? О, мой дорогой Траин, уверен, эта барышня сейчас просто вне себя! Хрупкие существа, они всё принимают близко к сердцу! Она небось решила, что ты её терпеть не можешь!       Глаза Траина расширились, едва заметно, но Король это уловил. Слова "терпеть не можешь" эхом отозвались в сознании воина. Он нанёс ей боль? Ему никогда не приходило это в голову. Его письмо было строгим, да, но честным и логичным, по его мнению. Это был рапорт о его состоянии, о его приоритетах. "Тягостное" – не значит, что её ненавидят. "Тягостное" — это не потому, что ему неприятно с Мирой, а потому, что это приятно лично ему, а ему этого не положено.       — Ну, что за барышня? — Король отхлебнул вина, затем поставил бокал и опёрся локтями о стол, как старый сплетник на скамейке. — Не делай такое лицо, будто я пытаюсь раскрыть военную тайну, Траин! Это куда важнее! Рассказывай. Имя? Неужели она так прекрасна, что даже мой лучший воин потерял дар речи? Или столь скромна, что ты боишься произнести её имя вслух?       Траин сглотнул, чувствуя, как горло пересохло.       – Лекарь, Ваше Величество, – выдавил он из себя, его голос был сух и натянут. Он избегал прямого взгляда Короля, уставившись куда-то в центр стола, где на блюде тускло поблёскивали запечённые яблоки. – Просто лекарь. Один из многих.       – Один из многих? – Король театрально охнул, приложив руку к груди. — Ты оскорбляешь моё чувство прекрасного, капитан! Расскажи мне, кто же покорил сердце моего лучшего воина! Ведь сердце воина – это как крепость, которую взять может лишь достойнейшая! Какова она? Высока и стройна, как деревья в Сумеру? Или мала, миниатюрна, словно драгоценный камень из Фонтейна? Каков цвет её глаз? Язвительны ли её речи, или она молчалива, как тень? Ну не томи, мой герой! Мне нужно знать, кто мил этому каменному истукану!       – Она… – начал Траин, его голос сорвался на полушёпот, а затем он запнулся. Как описать её? Он был воином, а не поэтом. Как передать то, что он почувствовал, когда её руки касались его ран? Как описать её смех, который был таким неуместным и таким драгоценным среди руин?       Король, упиваясь его смущением, лукаво улыбнулся.       – Она, значит. Это уже прогресс! Я знал! Чувствовал! Ну? Давай же, Траин! Опиши её!       – Я... Мне невдомёк как описать её, – Траин растерянно почесал затылок.       – Что же за ненастье? Давай посему поступим. Представь, если бы ты мог дать ей место при дворе, какой бы титул ты даровал этой диве?       – Хм, – синие глаза задумчиво заблестели. Он положил облачённые в бронированные перчатки ладони на столешницу и выдохнул. – Наверное, она была бы главным королёвским лекарем.       – Ре-ше-но! Я повышаю её, – Король хлопнул в ладоши и радостно улыбнулся. Лицо Траино побледнело.       – Ваше Величество?.       – Это не обсуждается! Подрик! По-о-одрик! – монарх подозвал своего помощника. Слуга появился подле Короля, готовый слушать наказ. – Отправляйся в восточный лазарет и скажи тамошнему начальству, что я призываю лекаря Миру ко двору на аудиенцию.       – Будет сделано, – безропотно согласился Подрик и исчез в дверях.       Король с широкой улыбкой на лице повернулся к Траину и торжествующе произнёс:       – Даже не смей покидать стены дворца на протяжении этой недели. Не могу же я позволить тебе чахнуть в унынии и одиночестве на фоне войны?