Вечером

Казалось, за прошедшие сутки огромный дом семьи Сопрано физически прибавил в весе, осел, впитал в свои стены свинцовую тяжесть. Тишина, заполнившая его от холодного бетона в подвале до темных углов чердака, не была мирной. Это была густая, звенящая в ушах акустика склепа, из которого откачали весь кислород. Наверху, в хозяйской спальне с плотно задёрнутыми тёмно-зелёными шторами, неподвижно лежала Кармела. Она не выходила из комнаты и почти не меняла позы на огромной кровати,лёжа неестественно прямо, лишь изредка, как будто нехотя, поворачивая голову в стороны. Так продолжалось уже второй день. С того самого момента, как черный глянцевый гроб с телом Тони Сопрано медленно, скрипя ремнями, опустился в разрытую землю кладбища в Ньюарке, вся её показная, железобетонная вдовья стойкость, которую она так отчаянно и гордо демонстрировала на поминках, испарилась. Как только за последним посторонним человеком закрылась дверь, Кармела Сопрано поднялась в спальню. Теперь там, наверху, под тяжелым одеялом осталась только пустая оболочка женщины, одурманенная скорбью и конскими дозами валиума. Мэдоу стояла посреди кухни, опираясь поясницей о край прохладного кухонного острова. На ней был мешковатый серый спортивный костюм, темные волосы были стянуты в неаккуратный хвост. Она дышала медленно, размеренно. Сейчас она была единственным механизмом, который всё еще продолжал функционировать в этом доме, единственным человеком, который держал оборону реальности. Резкая, дребезжащая вибрация мобильного телефона на полированной гранитной столешнице разрезала тишину. Мэдоу вздрогнула. На светящемся экране высветилось: «Патрик» Она смотрела на экран секунды три. Сделала глубокий, выравнивающий вдох, механически стирая с лица выражение предельной усталости — словно жених мог увидеть её через трубку, — и нажала кнопку ответа. — Да. — Мэдоу, привет, милая. Как ты? Как мама? — Голос Патрика Паризи звучал мягко, с той правильной, выверенной дозировкой адвокатского сочувствия и надёжной мужской опеки, которую она сейчас совершенно не могла выносить. От этой заботы хотелось кричать. — Привет. Мама не встаёт с постели. Я в порядке, — ровным, почти отстраненным тоном ответила она. — Слушай, я только что освободился. Дела закончил пораньше. Я заеду в итальянскую кулинарию, возьму нам нормальной горячей еды и приеду к тебе. Мы посидим. Я помогу, если что-нибудь понадобится... Тебе сейчас необходима помощь,Мэд... — Нет. Слово вылетело быстрее и резче, чем она этого хотела. Мэдоу закрыла глаза и с силой потёрла переносицу свободными пальцами. — Патрик, не нужно. Правда. Здесь сейчас абсолютно нечего делать. Половина кухни заставлена едой, а маме сейчас нужна только тишина. И совершенно не нужны сочувствующие гости. — Мэд, я же слышу по голосу. Ты держишься на голом адреналине. Я твой жених, я должен быть там, рядом. Позволь мне просто приехать и... — Патрик, послушай меня, — её голос неуловимо изменился, приобретя тот самый стальной, сухой оттенок, который безотказно заставлял людей замолкать, — я справляюсь. Если ты приедешь, мне придется переключиться на тебя. Мне придется играть роль сильной хозяйки, наливать тебе кофе и обсуждать мои чувства после смерти отца. А я не хочу обсуждать свои чувства. Мне нужно просто побыть здесь. В кругу,блять, семьи... В трубке повисла долгая, тяжелая пауза. Патрик умел отступать, если упирался в бетонную стену. — Хорошо. Я понял. Не давлю. Если что-то понадобится — звони в любую секунду, ладно? Я люблю тебя. — И я тебя. До завтра. Она сбросила вызов и отодвинула телефон подальше от себя. Разговор вытянул из неё последние крохи энергии, оставив внутри сосущее, болезненное чувство пустоты. Первобытный инстинкт живого организма — после похорон и бессонной ночи ей до дрожи в коленях захотелось есть. Первый раз за день. Мэдоу медленно подошла к огромному двустворчатому холодильнику. Потянула за ручку. Желтоватый свет выхватил из полумрака кухни плоды вчерашнего дня: затянутые пищевой пленкой блюда, пластиковые контейнеры, фарфоровые миски, нагроможденные друг на друга. Взгляд выцепил массивный алюминиевый лоток, плотно укрытый фольгой. Лазанья. « По-моему это от тёти Ро» Мэд двумя руками вытащила ледяной, тяжелый лоток на остров. По привычке вытерла ладони кухонным полотенцем. Затем развернулась и направилась в коридор. Она подошла к основанию широкой лестницы, ведущей на второй этаж. Рука привычно легла на прохладную стойку перил. Мэд набрала в грудь воздуха и уже открыла рот, чтобы позвать брата, но тут же осеклась. Тишина дома ударила по ушам, отрезвляя. Эй Джея не было наверху. На работе ему дали несколько дней официального оплачиваемого отгула, но брат физически не мог выносить спёртый воздух этого дома. Еще утром он молча взял ключи от своей новенькой «БМВ» со столика в гостиной и куда-то уехал. Мэдоу раздраженно выдохнула, ругая себя за то, что голова совершенно не варит. «Надо поспать. Но сначала — еда» Она развернулась и медленно побрела обратно на кухню, к оставленному на столешнице мобильнику. Ей нужно было ему позвонить. Ей не хотелось сидеть за огромным столом в одиночестве. Она только протянула руку к телефону, как раздался звук открывающейся двери. Шарканье, тяжёлое дыхание, сопение. Массивная входная дверь захлопнулась с такой силой, что в гостиной мелко, жалобно задрожали стекла в декоративных рамах. Послышались шаги. Грузные, чуть волочащиеся по полу. В арке кухни появился Эй Джей. На нем была серая ветровка, чёрная, сильно помятая футболка и джинсы с грязными пятнами на коленях. Под покрасневшими, полуприкрытыми глазами залегли глубокие тени. Он выглядел измотанным. Не скорбящим — скорее, просто злым на весь мир. Мэдоу скрестила руки на груди, окинув его долгим, оценивающим взглядом. — А вот и восходящая звезда кинобизнеса, — негромко произнесла она. Эй Джей остановился. Мутным взглядом посмотрел на сестру, словно фокусируясь, затем перевел взгляд на лоток с лазаньей на столе. — Иди нахуй, Мэд, — ворчливо, без всякой агрессии, по инерции огрызнулся Энтони-младший. Он стянул через голову лёгкую ветровку и, не глядя, швырнул её прямо на спинку ближайшего стула. Куртка соскользнула и наполовину сползла на пол. Он не поднял. — Будешь есть? — она кивнула на алюминиевый лоток. Он молча кивнул. Прошел мимо неё к раковине, пустил холодную воду и наскоро, не используя мыло, сполоснул руки. Вытер их о джинсы. Через десять минут две дымящиеся, разогретые тарелки стояли на круглом деревянном столе. Мэдоу села напротив брата. Начался ужин. Стук тяжелой металлической вилки о фарфор прозвучал в тишине кухни оглушительно. Эй Джей не стал утруждать себя ножом. Он просто вонзил вилку прямо в центр слоёного куска, с усилием отломил огромную, истекающую горячим расплавленным сыром и томатом часть, и отправил её в рот. Повисла долгая пауза. Только звук влажного, тяжелого пережевывания. Мэдоу аккуратно, кончиком вилки отделила краешек своей порции. Она не ела. Она смотрела на брата , стараясь делать это как можно незаметнее. Эй Джей жевал. Он тяжело ссутулился, нависнув грудью над самой тарелкой, словно защищая свою еду. Его левая рука грузно покоилась на столешнице, сжатая в полукулак. Пережёвывая плотную пищу, он не открывал рта, но его дыхание заполняло собой всю кухню. Он с шумом, густо, с легким влажным присвистом втягивал воздух через ноздри. Челюстные мышцы под кожей напряженно, ритмично перекатывались. Вилка в правой руке была зажата в кулаке, как садовая лопата. От этого звука, от этой тяжелой, первобытной моторики у Мэдоу по спине пробежал холодный, колючий мурашек. Абсолютный, пугающий двойник отца, только на несколько десятков лет моложе. Скрежет вилки о дно тарелки. Еще один огромный кусок отправился в рот. Эй Джей сглотнул, чуть вытянув подбородок вперед, с усилием проталкивая пищу по пищеводу. Вытер лоснящиеся от масла губы тыльной стороной ладони, полностью проигнорировав стопку бумажных салфеток в центре стола. Пауза. Шумный вдох носом. — Где был? — тихо спросила Мэдоу. Эй Джей не поднял глаз от тарелки. Он ковырнул вилкой пригоревший сбоку край лазаньи, собирая соус. — Дженис просила помочь. Повисла пауза. Мэдоу замерла. Вилка в её руке остановилась в воздухе на полпути ко рту. Идеально выщипанная бровь медленно поползла вверх. Она уставилась на макушку брата так, словно он только что свободно заговорил на эсперанто. Эй Джей? Помогал? Добровольно? Её инфантильный, ленивый брат, который в своей жизни не вынес пакет с мусором без предварительного скандала, потратил свой единственный законный выходной после похорон отца на тяжелый физический труд из-за тётушкиной просьбы? — Дженис? В смысле? — её голос мгновенно потерял мягкость, став острым и настороженным. Эй Джей перестал жевать. Он медленно поднял на сестру тяжелый, исподлобья, абсолютно немигающий взгляд. В его глазах не было понимания её удивления. Там плескалось только глухое, сытое раздражение человека, которого отвлекли от еды дурацким вопросом. — Чё? Что-то не так? Мэдоу положила вилку на край тарелки. Звякнул металл. Она чуть подалась вперед над столом. — Что случилось? С чего вдруг ты поехал к ней? Сам? Эй Джей шумно, со свистом выдохнул через нос. Раздраженно откинулся на спинку стула. Дерево под его весом протяжно скрипнуло. — Да ничё не случилось. Господи. Мы еще вчера, ну... там, на кладбище, разговорились. Она стояла какая-то потерянная. Сказала, что у нее в гараже до сих пор валяются старые коробки Бобби. Всякое тяжёлое дерьмо — инструменты, автомобильные запчасти, его охотничьи прибамбасы. Ей нужно было перетащить это в подвал, чтобы освободить место. Я сказал, что у меня всё равно выходные из-за... этого всего. Вот и заехал. Перетаскал коробки. Он снова потянулся к тарелке. Мэдоу смотрела на него, не мигая. Её внутренний радар, отточенный до бритвенной остроты годами жизни в семье Сопрано, завыл сиреной. Дженис. Никогда. Ничего. Не делает. Просто так. Не стало Тони — единственного человека, который держал эту безумную сестру на коротком поводке. И сегодня, на следующий же день, эта стервятница уже прощупывает почву. Притягивает к себе Эй Джея. Вовлекает его в свою орбиту долгов, одолжений и вины. Для Дженис эти коробки Бобби были лишь удобным предлогом. Ей не нужен был грузчик. Ей нужен был доступ к самому слабовольному звену семьи. — Она попросила тебя приехать именно сегодня? — процедила Мэдоу, разделяя каждое слово. — Сама позвонила утром? Лицо Эй Джея исказила гримаса неподдельного, колючего бешенства. Нижняя челюсть упрямо, по-бычьи выдвинулась вперед. — Ну да, блять. А что такого? — его голос сорвался на хрип. Он перехватил вилку в кулаке так сильно, что побелели костяшки. — Помог тётке. У неё вообще-то муж умер, забыла? Проблема-то в чём? Тебе вечно нужно во всем искать какой-то ёбаный подвох. Мэдоу внимательно посмотрела на его сгорбленную спину. На этот короткий, вспыльчивый, не терпящий никаких возражений тон. На то, как он снова начал агрессивно жевать, шумно раздувая ноздри. Генетика делала свое дело безотказно и слишком быстро. Костюм босса уже примерялся. Но то, насколько стремительно менялось поведение её младшего брата — действительно пугало. Она медленно выдохнула, подавляя дрожь. — Ничего. Всё нормально. Снова повисла долгая тишина. Стук приборов. Тяжелое дыхание над тарелкой. Доев, Эй Джей с противным скрежетом отодвинул от себя пустую тарелку. Закинул руки за голову, мощно потягиваясь, так что громко хрустнули суставы в плечах. — Кстати, — бросил он, лениво глядя в потолок, — она сказала, что вечером хотела заехать. Привезти какой-то свой пирог. Проведать маму. Мэдоу издала короткий, сухой смешок, отворачиваясь к темнеющему за окном двору. — Как будто за день может что-то измениться. — Ты о чём? — Эй Джей вытащил зубочистку из пластикового стаканчика и начал ковырять в зубах. Мэд посмотрела брату в глаза,сохранив на лице грустную полуулыбку. — Забудь. Ты свой костюм из химчистки забрал? — Бля. Забыл. Завтра утром заскочу. — Во сколько тебе на площадку? — К десяти. Нужно пораньше быть. Мэд растерянно закивала,не зная,как поддержать разговор. — Ну да. Куда же они без такого ценного сотрудника? — Это точно. Я же лучше всех бегаю за кофе,—хмыкнул Энтони. Мэд улыбнулась уголками губ. Сок достанешь? — Угу. Тебе налить? — Да. Половину.